Goudverbinding

— Да напиши ты уже ему! — не выдерживает Гром, глядя, как он в пятисотый, наверное, раз тычет в экран смартфона, чтобы проверить, не написал ли Август. Ради ожидания сообщений от него можно было бы и отключить вечный мьют, но это не имеет смысла — Август все равно не пишет. И он сам не пишет тоже. Дима мрачно смотрит на друга исподлобья, однако молчаливая выразительность — прерогатива Игоря. Он так не умеет. И ответить нечего. В Амстердам Август сорвался внезапно: им достались только полчаса в ближайшей кофейне, сцепленные под столом пальцы и один поцелуй. И все же Август выкроил время, примчался к нему, хотя все эти полчаса Отто присылал напоминания о времени каждые пять минут, чем жутко бесил обоих. Они не ссорились. Все прекрасно. Дима скучает настолько, что на четвертый день уже локти готов грызть. На расстоянии вытянутой руки все научно-технические достижения мира — над созданием этой коробочки из стекла и металла трудились лучшие умы; они могут написать друг другу в любое время суток, слать фото, снимать видео и созваниваться, но все же оба молчат. Настолько привыкли быть в одном городе, в одном пространстве, что не выработали привычку общаться друг с другом в мессенджерах. Писать Хольту неловко. Что написать? «Скучаю» выглядит глупым. «Какого хрена ты мне не пишешь?!» — еще более глупо. И еще вопрос, почему Август не пишет? Занят, и тогда Дима будет не в тему? Или просто не любит дистанционное общение? Он угрюмо переворачивает телефон экраном вниз и двигает к себе отчет. Вздыхает за него Игорь. И в этом случае Дима точно знает, какие слова маскирует его выразительное молчание. В обеденный перерыв он уходит из участка. Есть не хочется, зато целый час можно гулять. Может быть, придумает, что написать. Дима чувствует себя на шестнадцать со всей этой катавасией в голове. Это же Август, черт побери! Между ними уже было столько всего как больного и травмирующего, так и невероятно прекрасного. А он стесняется написать сообщение? После всего этого вытянутого тела, демонстрирующего самую уязвимую и беззащитную его часть?! Последние пару часов до обеда усилием воли он не трогал телефон и специально не смотрел, когда убирал в карман. Сначала — устроиться на лавочке в тихом дворике. Стоило, конечно, взять с собой стакан кофе, но и так хорошо. Давненько он не гулял во время обеда — только в самые первые дни работы в этом отделении, а дальше максимум контейнеры с едой, а то и просто не отрываться от дел, поесть можно и вечером. «Пойдем в Эрмитаж?» Он смотрит на экран и чуть не стонет. Нужно было отключать мьют — Август написал полтора часа назад. «С удовольствием! Ты уже вернулся?» — Дима размышляет пару секунд и добавляет, прежде чем отправить сообщение: — «Тебя встретить?» Проводить себя ван дер Хольт не дал, точнее, не предоставил возможности — налетел вихрем, огорошил, умопомрачительно поцеловал и умчался в своем блестящем автомобиле, оставив Диму в растрепанных чувствах. Гораздо позже до него дошло, что мог же просто поехать с ним, а обниматься на заднем сидении можно и вовсе никого не стесняясь. Сейчас Август мог быть уже в Питере, и через минуту — вывернуть из-за угла. Мог — в аэропорту, а мог и только садиться в самолет в Амстердаме. Мгновенного ответа он не ждет, поэтому приятно шокирован, когда смартфон вздрагивает вибрацией. «Моим делам нужно еще несколько дней, но у нас тоже есть Эрмитаж, Эрмитаж на Амстеле. Я пришлю за тобой самолет, лететь всего два часа. Приезжай! Я очень скучаю. Покажу тебе комод». Встречаться с Августом ван дер Хольтом — это вот так. Прилетай в другую страну, сходим в музей, покажу тебе антикварный комод. Еще б на мороженое позвал! Впрочем, Дима счастлив. Одно это «очень скучаю» отвечает на все его сомнения и вопросы, хотя невозможность поехать оседает сожалением. «Я не смогу — у меня нет загранпаспорта и визы. И я тоже скучаю». Похоже, самое необычное свидание в своей жизни он просрал. Загранник провалялся ненужным положенное количество лет, он так и не добрался куда-то выбраться, поэтому заново делать его не стал — лишний геморрой и деньги. Ведь всегда можно подать документы перед поездкой. Кто же думал, что поездки в его жизни превратятся в «я пришлю за тобой самолет»? Два часа в рамках Питера — вообще ни о чем, он домой с работы больше часа добирается. За такое время можно оказаться в другой стране — он в курсе, но вот частный самолет, который пришлют специально за ним, в голову как-то не приходил. «Oh, Dima… Я не подумал. Это можно сделать за несколько дней, но я быстрее прилечу в Россию. Подготовь документы, я все сделаю. Извини, сейчас мне пора идти. Пиши». Дима сжимает телефон и улыбается. Интересно, сработает ли, если превентивно попросить Игоря заткнуться? Вечером они наконец-то разговаривают нормально, и в этом есть своя прелесть. Рядом с Августом очень сложно оставаться спокойным и совершенно невозможно не касаться. Протез здесь не причем: от ван дер Хольта исходит такая бешеная энергетика, что притягивает, примагничивает его, вызывает внутренний резонанс — реагирует не только его тело, но и менталка. Внутренняя дрожь, как настройка по камертону. Многие эмоции или их интенсивность — такое с ним впервые, поэтому сил хватает только чувствовать, наслаждаться, реагировать. И пока у них с Августом совсем не выходило просто поговорить, обсудить интересы, поделиться чем-то. Даже сейчас, по видеосвязи, в тусклом вечернем свете, заметны свежие синяки под глазами — Августа освещает что-то вроде небольшой настольной лампы, он выглядит усталым, но улыбается. В первую очередь хочется обнять и дать выспаться, но на расстоянии легко игнорировать увещевания — тот смеется, обещает спать, но уходить никуда не собирается. От этого смеха замирает сердце, и Дима сдается — перебирается в постель, обнимает подушку и несколько часов разговаривает с ним обо всем на свете. Рассказывает про любимые книги, картины, работу, упоминает семью и слушает истории Августа. О литературе тот рассуждает с удовольствием (увидел у него книгу и начал читать «Дьюма-ки», правда в оригинале), а вот разговоров о семье явно избегает, зато купил ему шикарный альбом с репродукциями Ван Гога и увез с собой электронную версию его рисунка. Просыпается Дима утром со сбившимися очками, уткнувшимся носом в телефон и Августовским «Спасибо за разговор», — это еще один их шаг друг к другу. Еще два дня обмена короткими сообщениями, и знакомые руки ловят его в пустынном участке. Август был занят, а ему совершенно не хотелось домой, лучше задержаться на работе. Признаться, Дима любил оставаться по вечерам в участке. Не столько из трудоголизма, по которому обожают проходиться его коллеги, и последствиями которого постоянно грозит Федор Иванович, сколько из любви к уединению и атмосфере опустевшего здания. Да и работается так спокойнее. Встретить его Август не попросил, это вызывает легкий укол грусти; как Хольт проник в пустой участок — непонятно, но и не огребает тот только чудом. Тренированное годами тело реагирует мгновенно — руки уже готовы швырнуть через плечо фигуру за спиной. Останавливает их только краткое: «Это я», произнесенное знакомым шепотом. Дима гасит импульс движения, медленно выдыхает и разворачивается. — Бессмертный, что ли? — он хмурится. — Несмертный, как Кощей… Иногда я забываю, что встречаюсь с крутым полицейским, — Хольт покаянно улыбается уголками рта, обнимает его лицо ладонями и медленно гладит скулы большими пальцами, склоняясь к нему и не сводя пронизывающего взгляда. — Ты такой красивый, Дима… Совершенно не получается хмуриться и дальше на такого-с-иголочки-мужика, называющего его красивым. Он себя красивым никогда не считал — скорее, обычным. Просто Дима Дубин. Но с Августом ван дер Хольтом спорить бесполезно, это он давно понял. Дима расстегивает пуговицу пиджака и запускает под него руки. Крепко сжимает рельефный позвоночник — уже не страшно прикасаться, он не просто знает, видел, что Августу не больно, — и ощущает вереницу мелких разрядов через прохладный шелк рубашки. Словно мурашки пробегают по телу, стартуя от кончиков пальцев и поднимаясь все выше. Только более интенсивные и — чужие. Невероятно необычно и очень приятно. Дима тянется вверх и прижимается губами к губам. Коннект. Он ласкает податливые губы бесконечно долго, прежде чем соприкоснуться языками. До того, как начинает дрожать все нутро, мелко вибрировать мышцы, как отзывается похожей дрожью позвоночник Августа — только тогда он скользит языком в приоткрытый рот и вздрагивает. Язык Хольта обжигает ответным прикосновением, руки прижимают еще сильнее, притягивают ближе, крепко обхватывая пальцами затылок. Захочешь — не отстранишься. Но Дима не хочет. Они целуются долго, рвано дышат друг в друга, и, прежде чем отстраниться, Дима проводит языком по еще разомкнутым губам и выдыхает: — Я очень скучал. А ужин среди разложенных бумаг при свете старенькой настольной лампы, оказывается, может быть очень романтичным.