Goudverbinding

— Привет, — Дима затаскивает Августа в квартиру и сразу прижимается губами к губам. Господи, за такое короткое время он уже успел ко всему привыкнуть — ко рту этому, улыбке, взгляду, всегда следующему за ним. Поначалу порой бывало неуютно, что Хольт так часто на него смотрит (да какое часто — постоянно! Просто не отводит глаз), а теперь это еще одна часть его жизни. Сладостная и приятная, надо заметить, часть, как и обнимающие его руки. Из участка Августа пришлось отправить спать. Тот держался до последнего и отчаянно клевал носом. Желание позвать на ночевку к себе удалось сдержать с трудом — все-таки Хольту необходимо было выспаться. Зато сегодня можно с чистой совестью пригласить в гости. Промелькнула мысль придумать что-то интересное, пойти гулять, показать какую-то часть своего города, но перевесила потребность повторить их прекрасные выходные: Хольтовская потрясающая спина, много нежности и тепла. Поэтому он просто позвал Августа к себе. Теоретически, посмотреть фильм, поужинать, но в этот раз они не обсуждали ни фильм, ни меню — посмотрят, что попадется под руку, закажут что-то… неважно. Они просто хотят побыть вдвоем — что этого тоже хочет Август, Дима уверен. Мелкая диванная подушка словно создана для Августовских коленей — делает их чуть выше, но достаточно тонкая, чтобы чувствовать их жесткость. Дима вытягивается на боку и поначалу пытается следить за сюжетом на экране, но потом просто прикрывает глаза. Гораздо приятнее концентрироваться на мягких пальцах, зарывающихся в волосы, нежно массирующих ушную раковину, то и дело соскальзывающих на лицо. Телевизор вообще можно было бы выключить, но, вроде, Хольт смотрит. — Ты не обидишься, если я сейчас уйду? Перенесем нашу встречу на завтра. — Не обижусь, конечно. Дима садится и старается подавить вздох. Накрылся медным тазом их прекрасный вечер — повод огорчиться, но ничего, они все наверстают. Август как-то незаметно и подозрительно тихо телепортируется в прихожую и спешно одевается. Парень хмурится, несколько секунд наблюдая за ним, перемахивает через спинку дивана и молча наблюдает, как тот завязывает шнурки нервными пальцами, разгибается, бледный, как смерть… Что-то не так. — Подожди, — Дима ловит мужчину за локоть и вглядывается в сумрачные глаза. — Что случилось? У тебя срочные дела? Срочные дела — почти déjà vu к его побегу, но объяснило бы хоть что-то. Звука сообщений не слышал? Ну, так у Хольта, может, тоже вечный мьют. Не поцеловал его на прощание? Ну, мир рушится, например. Но это «ты не обидишься?» наводит на мысли. Если обидится, то что? Не уйдет? Значит, и дела не такие уж срочные. — Нет, — коротко роняет Хольт, тянет рукав из пальцев и слишком явно избегает взгляда. — Я что-то сделал не так? — напрямую спрашивает Дима. Наверное, голос звучит слишком требовательно и даже жестко, но почему-то становится страшно. — Нет, — Август отрицательно качает головой. — Мне нужно побыть одному. «Так что случилось?!» — хочется рявкнуть в ответ, но это просто нервы. Вместо этого он делает шаг вперед и старается не концентрироваться на том, что Август отодвигается, вжимается лопатками в стену и смотрит в пол. — Тогда не уходи. Пожалуйста, — просит Дима, подходя вплотную. Пальцы Августа ледяные и безжизненные, и на прикосновения, пожатия, поглаживания тот никак не отзывается. «Ну и ладно», — парень упрямо утыкается лбом в плечо. — «Ну и ладно. Главное — не уходи». И шепчет куда-то в мягкую ткань пиджака. Нервно. Яростно. Громко. Чтобы Август услышал. — Пожалуйста, Август. Останься. Всем телом ощущается рваное дыхание, странное движение головой, которое никак нельзя истолковать однозначно, но Хольт хотя бы не отстраняется, не вырывается, не пытается уйти — уже маленькая победа. — Нельзя нам друг от друга убегать, — Дима прижимается губами к челюсти, отмечая, какая ледяная у мужчины кожа. Словно из осенней улицы только что вынырнул, а не сидел расслабленный в тепле. — Я тогда повел себя как дурак, мы могли поговорить сразу — так было бы гораздо лучше. Не знаю, что случилось, но не убегай от меня, пожалуйста. Желание побыть одному — совершенно нормальное, в любой другой ситуации он бы даже не подумал препятствовать, но сейчас что-то не так, Август ведет себя странно, и эта странная ненормальность приводит его самого в ужас. Дима не понимает, почему, но отпустить страшно до чертиков. Словно на этом все закончится, словно Август больше не вернется. Пусть лучше он побудет нервной истеричкой, чем действительно что-то случится. Он отклеивает деревянного Августа от стены, отводит в комнату и усаживает на диван.  — Выключи свет. Не голос — скрип несмазанных дверных петель. Дима все еще не понимает, что происходит, но бесшумно мечется по квартире, выключая все источники света. А телевизор, подумав, переключает в режим AV — ему нужно хоть немного света, чтобы видеть Августа, и невыключенная тьма — то, что нужно. Если вдуматься, в участке ван дер Хольт частенько появлялся в солнечных очках. До сегодняшнего вечера они казались чистым выпендрежем, да и рядом с ним очки всегда снимались, или мужчина и вовсе приходил без них. Но, может, это больше, чем выпендреж? Обострение фотофобии? Головная боль? Мигрени? Дима опускается рядом на диван и впивается глазами в Августа. Ну же, помоги мне понять, что с тобой. Внешний вид обычно может много о чем рассказать, но сейчас по облику Августа ван дер Хольта можно сказать одно — пиздец. Бледный, холодный, со сбитым судорожным дыханием, деревянный и безучастный. — Что-то болит? Принести обезбол? Вызвать твоих медиков? Пересаживаясь ближе, почти вплотную, почти как раньше, Дима всеми силами пытается не паниковать. Но паника болтается где-то внутри, около сдавленного спазмом горла — того и гляди плеснет наружу. В попытках сохранить спокойствие приходится сглатывать. Он удержал Августа, не дал ему уйти, и полагал, что это решит все их проблемы. Учись, Дубин, учись, не все решается так просто. Август отрицательно качает головой, и Дима взвыть готов от отчаяния. — Поговори со мной… Что не так? — тихо просит он. — Я не могу, — глубокий обычно, грудной голос звучит поверхностно, безжизненно и почти незнакомо. Август поворачивает голову, с трудом поднимает опущенные веки, словно они весят полтонны, и смотрит ему в глаза, наконец-то. Дима жалеет, что выключил столько света, в темноте видны только блестящие темные радужки, но даже так заметно: взгляд у него еще более больной, чем ночью, чем в парке. — Тогда могу я?.. — начинает он и замолкает. Да даже если не могу, похуй, Боже. Нужно что-то делать. Дима поднимает скинутые на пол подушки и отправляет их за спину. Его собственные руки дрожат, дыхание сбоит, но единственное, что можно сделать сейчас — обнять. Он привлекает к себе Августа, стискивает руки, чувствуя вместо привычного отклика, как каменеют и наливаются тяжестью плечи. Хольт словно в холодный, мертвый мрамор под его ладонями превращается. И все же он не разжимает объятий, падает спиной на диван, прижимая Августа к груди. Если все так плохо… Парень раздвигает ноги, стискивает бедрами и перекрещивает лодыжки поверх этой упрямой каменной ледышки, сжимая в объятиях еще сильнее. Не убежишь. Бежать от него никто и не пытается — это радует, но в его объятиях лежит совершенно дубовый Август ван дер Хольт. Руки сцеплены, глаза закрыты, не шевелится. Всех признаков жизни — ходящая ходуном грудная клетка, а вот дыхание совсем неважное — со свистами какими-то, судорогами, клокотанием в груди. Дима устраивает их обоих удобнее, отводит ладонью волосы со лба, ерошит, гладит, губами прижимается, и все бесполезно — как будто с камнем целуешься, ноль реакции. А ведь живой, нервный, раздолбанный в хлам. — Не обнимешь меня? — шепчет он нежно, невесомо, почти касаясь губами уха. Пока непонятно, что с ним происходит, главное — не навредить. Как там у Гиппократа было? «Воздерживаясь от причинения всякого вреда». Будет воздерживаться, значит. Август застывает, молчит и не дышит, кажется, — его ломаное дыхание должно грохотать на всю квартиру, но в итоге — гробовая тишина. Ток собственной крови в ушах и то громче слышен. Разлепляет, наконец, губы свои прекрасные, пересохшие, спекшиеся: — Я… — Не можешь, я понял. Дима вздыхает. Осталось понять, почему. Что успело произойти? Если бы Август резко решил больше не быть с ним, его бы не получилось уговорить остаться — бежал бы, только пятки сверкали. Может, все-таки он сам умудрился что-то ляпнуть? Мышцы уже тянет от напряжения, от удержания резкой складки между бровей, но хмуриться он не может перестать — в голове лишь абсолютное непонимание, что делать, и липкая паника. Пока еще где-то в районе колен, на троечку из десяти. Ее ставки резко подскакивают вверх, когда ван дер Хольта скручивает еще больше, сворачивает в позу эмбриона, а его позвоночник разгорается все сильнее. Дима с трудом не отшатывается, чувствуя щекой первый электрический укус. Еще не больно, но уже чувствительно, а вот отодвигаться нельзя. Не сейчас, не от Августа. Нужно — будет терпеть. Терпеть, впрочем, не приходится — заряд из протеза расцветает голубыми васильками на пальцах сцепленных до боли рук. Это было бы красиво, если бы не было так страшно. Счетчик паники резко взлетает до семи; на восьми Диму самого начнет трясти. Он может только согнуться сильнее, прижаться ближе, бедром сдерживать движение. — Я не дам тебе отстраниться, Август. Дима накрывает ладонью сжатые пальцы, глядя, как окутывают его кожу и мгновенно гаснут яркие разряды. Значит, их можно не только вызывать — как тогда, в парке, мелкие молнии реагировали на него даже без прикосновения к коже — не только стряхивать, но и стирать? Он со всей силой и яростью сжимает Хольтовские красивые длинные пальцы, трет их, сдавливает, гасит о себя подсветку, обрисовывающую в темноте напряженный лоб и изломанные брови. Хольт не выглядит спокойным и безучастным — ему больно. И от этого у Димы сжимается все внутри. Он целует… что-то. Что попадется. До чего дотягивается. Сам толком ничего не чувствует, силы тока не чувствует и не знает, заряды действительно настолько мелкие, или он сам горит и просто не ощущает, потому что ему сейчас нужно удержаться на плаву. Августу хуже, и неизвестность сводит с ума. — Август, пожалуйста… — рвано шепчет он в темноту. — Пожалуйста, скажи мне… Я с ума сейчас сойду. Мужчина издает горестный стон и прячет лицо в ладонях, зарывается пальцами в собственные волосы, тянет их с силой и выплевывает с болью: — Как ты можешь быть со мной после того, что я сделал?.. Ебаный же ты нахуй, Господи. — Тебя кроет чувством вины? — неверяще переспрашивает Дима, хотя уже знает ответ — да. Августа ван дер Хольта разъебывает в щепки чувством вины за поступок, за который Дима его уже простил?.. Вот же блядская ирония. Зубы стискиваются до боли, до темноты в глазах. Давай, включайся, Дубин! Не время раскисать. — Как давно? — требовательно спрашивает он, заставляя Августа отпустить собственные волосы и убирая его ладони от лица. В такой позе в глаза ему не посмотреть даже в темноте, но никаких барьеров быть не должно, я не просто иду искать тебя, Август, я нашел и не отпущу. Как в детской игре: цап — мое. Дима разглаживает пальцами морщины на лбу, разминает каменную челюсть, массирует скулы. Давай-давай, говори со мной, оживай, не молчи. — С тех пор, как осознал. Значит, не разовая акция. Августа не внезапно накрыло лавиной вины, он все это время таскал ее с собой. С какого момента? Да, наверное, с той полной дождя ночи. Максимум — с разговора спустя пару дней. Говорят, бойтесь своих желаний, они могут исполниться. Дима никогда не понимал эту фразу: чего конкретно нужно бояться, если исполняется то, чего ты так хотел? А теперь жизнь демонстрирует в полной мере. После ухода Августа у него все было, мягко говоря, нерадостно. Игорь и Юля очень помогли ему справиться с первыми эмоциями и ощущениями, не дали ни утонуть в горе, ни выйти в окно. Об окне или других способах суицида он тогда не думал, но был максимально, невероятно нестабилен. Когда первая боль схлынула, Дима думал, что он делает первые шаги по лестнице из тьмы наверх — это нормально, так и должно быть. Со временем оказалось, что свою тьму он запечатал глубоко внутри, стянул сердце железными обручами и сказал себе, что теперь будет так. Все вокруг черное — ничего, со временем посветлеет, и действительно посветлело: сначала стало серым, а потом раскрасилось тусклыми, как на выцветших фото, но все же красками. Однако были дни, о которых он не говорил никому, — исполненные непроницаемой, живой и очень агрессивной тьмы. В такие дни он выл от боли; не знает, физически или внутри себя, да и неважно — это были круги его личного ада. И в один из таких дней он желал, неистово жаждал, чтобы блядский Август ван дер Хольт хоть раз ощутил на себе, что он делает с людьми. Чтобы почувствовал то же самое, хотя бы частично почувствовал то, что чувствует Дима. И вот сейчас Август Хольт чувствует, еще как чувствует, только это совершенно не радует — ни капли, ни на малую толику, ни на часть процента. Его желание сбылось. И даже не скажешь, что не хотел — хотел. Но сейчас он хочет совсем другого. И это его желание ничем не хуже и не слабее того, предыдущего. Если сбылось оно, значит, сбудется и нынешнее. Тем более, что это в его силах. В их общих силах. Вместе они намного сильнее, чем по отдельности. Дима обнимает своего мужчину покрепче и закрывает глаза. Все его тело прошивают редкие электрические разряды, исходящие из позвоночника. Как пиковая точка судорог. Яркие. Заставляющие сжиматься сердце. Болезненные? Пожалуй, самую малость. Он скользит подушечкой большого пальца по сухим губам. Раньше они бы отозвались на прикосновения — Август обязательно бы поцеловал его пальцы или аккуратно прикусил. Нежно и бережно, — лейтмотив их нынешних отношений. Диме очень нравится, как у них все неторопливо развивается сейчас. Август и в прошлый раз был прекрасен со всем своим напором и желанием затащить его в постель, — влюбился он еще тогда и не собирается этого отрицать — но то, что происходит между ними сейчас, намного больше, глубже и ценнее. Кто же знал, что за этими костюмами, очками и надменностью прячется настолько чуткий и чувственный мужчина? Сейчас у них есть время наслаждаться друг другом и чувствовать. И то, что происходит сейчас, тоже нужно прочувствовать, прожить. Просто не по отдельности, как планировал Август, пытаясь сбежать, а вместе. Потому что это — тоже они. Боль в собственном сердце саднящая, больше похожая на неизбывную тоску и печаль. А какой ей еще быть, если дорогому человеку, настолько плохо?.. — Прости себя, — Дима говорит тихо, но четко и твердо, не шепчет — чтобы у Августа не было шанса его не услышать. Он накрывает пальцами все еще стиснутые между собой и окутанные молниями ладони. Это пока неизученная часть их отношений, и Дима с удовольствием бы углубился в изучение — одна идея будоражит — но не сейчас. Сейчас нужно вытащить и стабилизировать Августа. Он наклоняется ближе к уху: — Потому что я тебя простил. Кисти вспыхивают голубым светом еще ярче, молнии взлетают до середины предплечья и освещают лицо Хольта, его распахивающиеся глаза. Голубой блик в темной, цвета черного шоколада, радужке выглядит красиво. Совершенно неуместные мысли сейчас, но с ними он ничего не может поделать — это его способ смотреть на мир. — Godver! Dima! Хольт как-то умудряется это произнести, что сразу становится понятно — именно «Dima», а не «Дима», но это сейчас неважно, потому что тот начинает выдирать руки из Диминых пальцев и вообще выворачиваться объятий. Ну вот. Приехали. — И не думай, — бурчит Дубин, сжимая пальцы сильнее и впечатывая Хольта собой в спинку дивана. — Твои руки! — хрипло рокочет Август. — Я их чувствую, — не время заботиться о формулировках, ван дер Хольт не дурак, сам поймет, что это про молнии, — но мне не больно. — Но… — Не больно, — твердо повторяет он. «Больнее от того, что ты меня не обнимаешь, Август». Хотя разговаривающий и сопротивляющийся Август однозначно живее недавней ледышки. Дима понемногу расслабляет мышцы, вновь превращая попытку удержать в объятие. — Чувство вины — это очень сложно. Я не думал, что ты чувствуешь его так остро… и только ты сам можешь простить себя, я могу только быть рядом и поддерживать. Пожалуйста, постарайся простить себя. Честно говоря, Диме хочется расплакаться. Эта рана внутри — живая, острая. Как бы Август сейчас ни пытался изменить свое отношение к ситуации по его просьбе, он не сможет это сделать. Тут один лекарь — время. Но если даже не пытаться, все так и застрянет в одной точке. Случится что-то сродни тому, что творилось с ним после ухода Августа: пока он игнорировал обиду и боль, те оставались глубоко внутри, лежали камнем, — и стали привычными. — Мне с тобой очень хорошо. Ты мне нужен. Целиком, весь, любой. Я хочу быть рядом, не только когда тебе хорошо. Дима прислушивается к дробному дыханию и гадает: ему почудилось, что стало чуть спокойнее или нет? Он прижимается щекой к плечу и стирает напоследок несколько молний с запястья. Ко всем проявлениям Августа в своей жизни он привыкает так легко, что даже удивлению не остается места; вот и к разрядам тока уже почти привык за этот вечер — они все еще ощущаются, но уже не причиняют вреда. Он размыкает контакт и раскрывает ладонь рядом с руками Хольта. — Прикоснешься ко мне? Хочется не спрашивать — просить. Но сейчас Дима не станет давить даже просьбами. Весь вечер он инициирует контакты и ни о чем не жалеет; страшно хочется, чтобы Хольт обнял его, вцепился всеми конечностями, и если убивался бы, то куда-то в его шею, пусть и с молниями. Но для Августа, который не может разрешить себе его коснуться из-за чувства вины, — это слишком. Поэтому пусть хотя бы сделает шаг. Да если и не сделает, не страшно: тогда он снова будет прикасаться сам. Но Август шагает навстречу. Нерешительно касается ладони. Так нежно и невесомо, будто впервые, будто боится реакции, а потом переплетает их пальцы и снова застывает. Дима улыбается уголками губ — для первого шага этого достаточно.