Goudverbinding

У меня на тебя есть особые планы —

Будем вместе лечить душевные раны.

У меня ведь тебя никого нету ближе,

Опускаемся, но вместе, — ниже, ниже, ниже.

Через тысячи холодных дней

Мы с тобой прорвемся, слышишь?

Просто посмотри в мои глаза

И ты в них все увидишь.

Будем словно дети под дождём

Мы с тобой ещё смеяться,

Ну же, подожди совсем чуть-чуть,

Ведь нам нельзя сломаться.

У меня для тебя есть секретные метки —

Выдох, вдох, шаг вперёд, вылетаем из клетки.

От тебя до меня никого нету ближе

Пристегнись, мы на взлёт, — выше, выше, выше.

Владимир Клявин «Планы»

Обычно говорят «эмоциональные качели», но в их случае — это эмоциональные американские горки. Взлетами не особо балуют, зато резких падений в пропасть — сколько угодно. Хольт то лежит безжизненной ледышкой и дышит так тихо, что Диме приходится прислушиваться к дыханию (может, уже пора вызывать реанимацию?), то снова ухает в бездну — сжимается в болезненный комок и начинает задыхаться. А всей радости только — что за пальцы его цепляется и не пытается убежать. От этих провалов у Димы самого каждый раз сердце сжимается, — который раз за этот вечер?.. — Хороший мой… — Августа хочется завалить ласковыми словами по самые уши, дать почувствовать все, что у него внутри по отношению к этому невероятному человеку есть, но Диме неловко. До ступора. Его Август ласково тоже никак не называет, может, и не любит все это сюсюканье, но у того хотя бы есть уменьшительно-ласкательное «Дима». Август и есть «Август» для всех: и для него, и для Архиповой, и для Федора Ивановича. Хотелось бы найти что-то только для них двоих… В таких случаях, как сегодня, это просто необходимо, но они пока только узнают друг друга, и сейчас не лучшее время для возможных ошибок. Август рвано выдыхает и прижимает к груди их сцепленные руки. Неоднозначный жест, который не приносит понимания: помог Дима или навредил. Хольт тоже устал от этих американских горок, молнии уже не искрят так сильно, лишь изредка прорываются на пальцах. Может, если бы он поспал, стало бы легче? Но тот, в редкие моменты, когда открывает глаза, совершенно не выглядит сонным… — Давай попробуем пробраться через это вместе. — Дима целует напряженное плечо. Знает, что поцелуй едва ли ощущается через слои пиджака и рубашку, но удержаться не может. Сейчас невыносимо; уже так долго сегодня невыносимо, что не остается места для логики, нужно уже делать хоть что-то. Он распутывает их пальцы и с сожалением вытягивает ноги — мышцы бедер потряхивает от напряжения. Как хотелось бы сейчас просто валяться в обнимку, закинув на Августа ногу. — Повернись ко мне? Август медленно, с трудом поворачивается. Не обнимает, конечно, но Дима и не ждет — пока еще рано. Хотя бы не шарахается больше, не пытается сбежать или отстраниться, разрешает привлечь себя в объятия и успокаивается. — Знаешь… — Дима медленно перебирает пальцами волосы притихшего Хольта. Кожа все еще прохладная, спина напряжена, но под его руками уже не ледяная глыба. — Есть одна песня, и она про нас. Просто послушай. Привычка держать телефон всегда при себе оказалась кстати: от одной мысли, что пришлось бы отпускать Августа, вставать и куда-то идти, становится тошно. Тусклый свет экрана выхватывает из темноты знакомый абрис — взъерошенный, бледный, болезненный, впрочем, могло бы быть и хуже. Дима находит нужную песню в медиатеке, сразу выставляет бесконечный повтор одного трека и настраивает комфортную громкость. Нужно, чтобы музыка не орала на всю комнату, но и не оставалась просто фоном. Самое главное в этой песне — текст. Он сейчас идеально подходит к их ситуации — Август должен его слышать и прочувствовать. Телефон пристроен на спинке дивана, теперь можно привлечь к себе Августа, прижимая покрепче. Обычно Дима утыкается в его плечо или подбородок, но сейчас Хольт лежит низко, зарывшись носом куда-то в яремную впадину, поэтому вся его растрепанная макушка свободна для поцелуев. Не теряя времени, он прижимается щекой к волосам и шепчет в тон песне: — У меня на тебя есть особые планы — будем вместе лечить душевные раны. Умей он играть на чем-то и петь, — обязательно спел бы сам, потому что тут все-все про них. Август еще не знает: у него тоже никого нет ближе, и опуститься, но вместе — совсем не страшно, это именно то, что самому Августу нужно. И Дима готов провалиться с ним в самую глубокую бездну. Он прикрывает глаза и слушает. Все, что остается сейчас — только слушать. Текст. Музыку. Августа, затихшего и неизвестно что себе думающего. Песня уже играет раз третий, а может, пятый или десятый, Дима не следит. Гораздо важнее, что где-то там Августа начинает трясти. Мелкой дрожью бьются все его мышцы. Позвоночник тоже светится ярче, но молний на руках уже нет, сейчас все по-другому. И Август не отодвигается, наоборот, мнет пальцами футболку. Дима очень рад, что успел переодеться. В идеале, конечно, им бы сейчас, как тогда, в одном белье остаться. Чтобы ощущать друг друга всем телом, чтобы дать почувствовать, что он для Димы значит. Да, когда-то давно, почти что в прошлой жизни ты поступил как мудак, Август ван дер Хольт. Но я тебя простил. А если бы не простил раньше, то слушая твои полустоны-полурычание, чувствуя, как впивается в тело футболка, сжатая твоими ледяными кулаками, простил бы сейчас. Потому что невозможно так убиваться, Август… — …опускаемся, но вместе, — тихо, но твердо произносит он, обнимая Хольта со всей силы. Тот охает от резкого движения, замирает на мгновение, а потом вжимается всем телом, — ниже, ниже, ниже… Только вместе, Ави. «Ави» вырывается само собой, и у Димы сердце сжимается от еле слышного всхлипа. Он зарывается пальцами в волосы и не гладит — с силой массирует скальп. Диму самого пронзает вырвавшееся имя. Он не знает, понравится ли Августу, но звучит гораздо лучше Авы, Густы, Огги и Огюста и других нелепых вариантов, которые он находил в интернете, оно единственное подходит его Августу. Мужчину настолько размазывает, что Дима физически ощущает, как их утаскивает куда-то вниз водоворот внутреннего ужаса. Они проваливаются в диван, под пол, четыре этажа соседей, подвал, фундамент, пересохшую землю… Из состояния, похожего на гипноз, получается вынырнуть с трудом. Дима через силу разлепляет глаза и встряхивает головой, разгоняя остатки липкой паутины. Нежно ерошит волосы окончательно затихшего Хольта, глубоко вдыхает, задерживает дыхание и… пора. Одно движение — повернуть Августа на спину и подмять под себя, второе — оседлать бедра и смять лацканы пиджака. Дима наклоняется так близко, что, наконец, может хорошо рассмотреть эти широко распахнутые глаза, потемневшие от влаги ресницы и возмущенный Хольтовский взгляд. — Пристегнись, Август, — серьезно произносит Дима, — мы на взлет. Он прижимается губами к стиснутым губам. Продирается через протестующий стон, через попытку отстраниться — ничего не выйдет, и не таких удерживал. В полную силу, конечно, ван дер Хольт сопротивляться не станет, это, скорее, рефлекс. Но ты же слышал вторую часть песни? Выше, выше, выше. Оттолкнуться от дна и целовать. Целовать, несмотря на то что губы под его губами неподвижны, — теплые же, живые, знакомые. — Ты мне так нужен… вернись ко мне, — выдыхает он одним длинным вдохом и проводит языком по губам. Пожалуйста, Август. Дима целует бесконечно долго, целует до тех пор, пока не чувствует ответную дрожь, пока губы не оживают от его прикосновений. Он победно улыбается — кризис они все-таки перешагнули, дальше будет лучше. Все их прошлые поцелуи сейчас сливаются в один, нынешний, один из самых важных в их отношениях. И Дима просто растекается, когда Хольт, наконец, приоткрывает рот. Его язык теплый, мягкий. Требовательный. Жадный. Тихий стон вырывается сам собой — лопатки накрывают знакомые ладони и бережно тянут к себе. Наконец-то можно разжать пальцы, отпустить мятую ткань и растянуться сверху. Дима прекрасно понимает, что это еще не конец как сегодняшнего эпизода, так и тех, что могут случиться в будущем. Чувство вины не вылечить одним поцелуем, тем более такое сильное — то, что так размазывало Хольта, имело силу стихийного бедствия, не меньше. И все же он весь вечер пробивался через эту ледяную стену и счастлив, что удалось ее миновать. Август перестал закрываться и шарахаться от него, впустил в свое пространство, обнимает — и это так упоительно. Дыхание все еще дробное и рваное, он часто отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, но тянется обратно сам снова и снова. Поцелуй становится все нежнее и медленнее, касания губ — невесомее; совершенно непонятно, когда он заканчивается, Дима просто себя обнаруживает в какой-то момент прижавшимся щекой к Хольтовской челюсти. Песня еще играет на повторе, и он не может принять решение: ее уже пора выключить или оставить все как есть? Дыхание Августа хоть и глубокое, размеренное, но до сих пор слегка клокочущее — на выдохе есть какие-то пороги, которые воздух не может миновать ровным потоком. Это немного беспокоит, но после таких зашкаливающих эмоций наверняка требуется время, чтобы тело пришло в норму? Зато руки на лопатках тяжелые и живые. Дима через тонкую ткань футболки ощущает, как Август его легонько поглаживает кончиками пальцев. Они еще пару раз цепляют губы друг друга — легкие, мимолетные прикосновения, но сейчас достаточно и их. — Спасибо, — тихо шепчет мужчина, сильнее стискивая лопатки. Ладони все еще холодные, не греют и почти не согреваются о Димино тело. Хочется предложить ему запустить руки под футболку, но, на самом деле, Диме страшно пошевелиться. С тех пор, как они вынырнули, он боится, что Август снова провалится в бездну — его накрывало столько раз за этот вечер. — Я думал, ты будешь злиться, — так же шепотом отзывается парень. — Я не могу на тебя злиться. Август находит прохладными губами висок и прижимается мягким поцелуем. Дима прикрывает глаза. Эмоциональные качели постепенно сменяет усталость, внутри еще болтаются остатки страха и удушливой паники, пульсирует в венах адреналиновая буря. Ван дер Хольт ежится. — Я очень замерз. Можешь принести одеяло? В комнате тепло. В футболке и домашних штанах было бы даже жарковато, если бы его не охлаждал прохладный Август, а тот, пусть упакованный в костюм, все равно не мог согреться. Но хотя бы перестал казаться таким пугающе-ледяным, как в те моменты, когда его трясло. — Пойдем в постель? Там можно завернуться в ворох одеял, переплестись конечностями, как хочется, лежать хоть по диагонали… — Давай останемся тут? Дима чувствует, как Хольт на мгновение напрягается всем телом. И как расслабляется — нервно, дробно, в такт собственному дыханию. Он успокаивающе прикасается губами к брови на ощупь, — на улице окончательно стемнело, да и у него со зрением после таких переживаний, судя по всему, не очень, — промахивается, попадает на веко. Ресницы уже сухие, а вот глаза Август так и не открывает, похоже? — Хорошо. Сесть рывком, метнуться в шкаф за теплым пледом — на все это уходит секунд пять в попытке не дать Августу промерзнуть еще больше. Еще пара — укутать его пледом. И с удивлением обнаружить на мужчине один ботинок. В другой ситуации посмеялся бы, а сейчас вспоминает, как тащил его из прихожей, и чувствует, как становится не по себе от мысли, что Август мог все это проживать в одиночестве. Метаться по своему особняку, рычать от злости или сидеть, забившись в угол? А потом что? Как выгребать из такого? Он быстро распутывает шнурки, стягивает ботинок и на секунду накрывает ладонью ступню — ледяная, как и предполагалось. Дима оборачивает ноги пледом, подтыкает его по бокам, подсовывает под лодыжки — так делала мама зимой, когда он был маленьким. А сам устраивается на полу рядом, с удовольствием вытягивает ноги и прижимается ухом к мягкой ткани.