Goudverbinding

— Дим… — Август тяжело приподнимается на локтях. — Почему ты на полу? Диме нравятся вариации своего имени. «Дмитрий» — для редких случаев официальной обстановки. «Дима» — универсальное и для всех; поэтому ему нравится, когда у Игоря обращение превращается в «Димк» или даже в «Димона», хоть это и отдает старшими классами школы. За исключением нескольких «Дмитриев» для Августа он «Дима». Ван дер Хольт произносит его имя с еле заметным, почти неуловимым акцентом (Дима так и не знает, какого именно языка), — выделяя, отделяя от остальных. Сокращение до «Дим» словно делает их на шаг ближе; придумать новую форму только для них двоих к вполне обычному имени сложно, пусть Диме этого бы и хотелось, но и так — уже хорошо. С Августом хочется эксклюзива с обеих сторон. — Я тут. — Он засовывает руку под одеяло и сжимает пальцы. — Ты мне нужен здесь, — Хольт откидывает одеяло. — Я тяжелый, — Дима садится на край дивана. Дыхание Хольта стало ровнее, но все равно сохранило какую-то неравномерность. Еще и грудную клетку сдавливать вдобавок? И так валялся на нем последние пару часов. — Ты комфортный. — Август перехватывает его руку и тянет к себе. — Иди ко мне. Только песню выключи, пожалуйста. Она хорошая, но мы опять можем провалиться. Застрянем в петле времени. «Мы». Август сказал «мы опять можем провалиться», значит он чувствовал? Проживал все это и проваливался не один? Он быстро выключает музыку, с трудом удерживаясь от искушения выкрутить подсветку до максимума и хорошенько рассмотреть Августа: очень не хватает понимания, в каком тот состоянии. Но мужчина и так хмурит брови, жмурится даже от такого скромного источника света и подтягивается повыше на подушках, будто отползая из светового круга. Только и остается — быстро убрать телефон, нырнуть под одеяло и растянуться на Августе. Нужно еще как-то перераспределить вес, чтобы не мешать дыханию… — Все хорошо, — хрипло выдыхает в ухо Август, мягко останавливая руками его возню. — Мне удобно. Дима смиряется. После пережитых эмоций не хочется спорить и возражать; и так окончательно расслабиться мешают хриплое дыхание и температура Хольтовского тела. Интересный опыт, конечно, — теплый он, одеяла и Август ван дер Хольт, температурой чуть теплее охлаждающих пакетов, — но продлевать его совершенно не тянет. Руки мягко поглаживают его поясницу, и их температура чувствуется даже через тонкую ткань футболки. Устроив голову на подушке рядом так, чтобы касаться кончиком носа виска, он растекается. Собственное тело кажется киселем, мягким желе, обволакивающим все еще несколько напряженного Августа, ритм их дыхания синхронизируется, погружая в состояние, напоминающее транс. Август спит. Дима в итоге тоже задремывает, но, как кот, остается начеку. Обычно он засыпает совсем по-другому — прыжком в сон, как со скалы в воду, — и вынырнуть из этого омута помогает только будильник. Сейчас на руку то, что спит Хольт бесшумно и недвижимо: ничто не выдергивает из дремы. Шевелись Август — вскидывался бы каждые пять минут, по-кошачьи щурился и шевелил бы ухом. Пережитые эмоции еще разгоняют остатки адреналина по крови; вместо того, чтобы заснуть, получается только проснуться окончательно. Август уже чуть теплее, чем раньше, но все равно прохладный. А если вспомнить, что обычно его тело горячее Диминого… Только и остается, что греть дальше. Дыхание все еще какое-то клокочущее, но размеренное. Он лежит до упора. Пошевелится — разбудит, а Хольту хочется дать передышку. Когда уже становится совсем невыносимо терпеть, все тело ноет и требует движения, Дима мягко целует Августа в висок. Все равно сейчас разбудит, это не из рук аккуратно выбраться. Разбудить поцелуем — далеко не самый плохой вариант пробуждения, да, Август? Дима аккуратно приподнимается, нежно прижимается губами к губам, предвкушая, что сейчас почувствует, как оживает Хольт под его прикосновениями… и чувствует. Вязкую липкость, залившую безжизненные еще губы. На слезы не похоже, всхлипы бы он услышал, значит… Диму пронзает током. С ван дер Хольтом это выражение имеет прямой смысл, но сейчас — в переносном: без всяких молний он чувствует, как все тело опутывает всепоглощающий страх, который хреначит далеко не Хольтовскими зарядами, и приносит куда большую боль. Он скатывается с дивана и быстро включает свет. Резкая вспышка режет глаза, Дима рефлекторно зажмуривается, но закрывает лицо рукой и, глядя сквозь растопыренные пальцы, возвращается к дивану. Блядь. Правильно предположил — это кровь. У Хольта шла носом кровь, как тогда, на лестнице. Но где в прошлый раз дело обошлось парой тонких струек, сейчас залиты не только губы и подбородок: она успела огромным пятном растечься по рубашке Августа. На его долю тоже хватило, он лежал, чтобы не давить на грудную клетку, поэтому на нем пятно осталось ближе к плечу, но тоже большое. Боже, тут не меньше стакана яркой, алой, не успевшей свернуться крови… Дима подтягивает мужчину повыше и нервно гладит по лицу. — Просыпайся, Август. Давай, просыпайся… Сегодняшние две с половиной минуты длятся вечность. Вечность наполнена прикосновениями, попытками стереть кровь с губ и подбородка и поцелуями. Пофиг на кровь, что он, крови не видел. Он как раз гладит скулы и виски, когда Август распахивает глаза, поэтому успевает заметить, как в карих глазах вспыхивает ужас. — Это твоя, — Дима не ждет вопросов, Хольт нуждается в пояснении. Он бы тоже охуел, если бы спросонья увидел окровавленного Августа. Пара секунд — и радужку затапливает разливающееся облегчение. Да, он сам такой же. Своя кровь? Не страшно. Кровь Августа вызывает панику. Он требовательно сжимает ладонями лицо и наклоняется ниже: — Что мне сделать? Вызвать скорую? — Call Otto. — Are you sure? — английский вырывается сам собой, неожиданно для него самого. Ему нравится общаться с Августом на русском, нравятся моменты с акцентом и нравится почти полное его отсутствие. И он уже знает, что иностранные слова в речи — системная ошибка. Симптом сенсорной перегрузки. Август кивает, закрывает лицо руками и просит: — Turn off the lights. Дима хмурится. Фотофобии в прошлый раз у Августа он не помнит, но он и о его здоровье-то ничего не знает… Свет он, конечно же, выключает, но включает настольную лампу. Отворачивает ее от дивана, но в темноте сейчас оставаться нельзя, нужно разобраться с кровью, одеждой… И набирает номер Отто. Не успевает толком извиниться за поздний звонок, его перебивает полное тревоги «Что случилось?» Вряд ли тому доводилось часто слышать доклады о Хольтовском здоровье, скорее, оказывался непосредственным свидетелем, однако Отто хватает нескольких слов. Короткое «пять минут» приводит в недоумение, — чего? Из особняка Хольта до него добираться намного дольше, телепорт еще не изобрели. Какие пять минут?! Из заявленных пяти проходит минуты две. Дима только успевает подумать о каких-то действиях, собственные реакции все еще заторможены, как раздается стук в дверь. Звонок работает, но Отто стучит… чтобы не беспокоить? Их? Соседей? Дима трясет головой, отгоняя непрошенные мысли. О каких соседях речь, когда Августу нужны лекарства?! — Привет. — Дима отступает вглубь квартиры, впуская охранника. — Здравствуй. — Отто не теряет времени и достает кофр с маской, едва сделав шаг через порог. — Спасибо, — Дима сжимает кожаный футляр. — Мы можем справиться сами? Нарушать их с Августом уединение не хочется. Немного эгоистично, наверное, но, если и правда способны справиться с маской сами, — судя по всему, ее требуется просто включить, — то неплохо было бы остаться вдвоем. Они с Отто поднимают глаза одновременно, и Дима имеет «удовольствие» наблюдать, как телохранитель становится бледнее бумаги. Отто так и замирает с протянутой рукой, не сводя взгляда с кровавых пятен на его футболке. Черт побери! Дима мысленно стонет. Где его мозги сегодня?! — Отто, — он касается рукава, привлекая к себе внимание, — ты можешь пройти. Конечно, он тоже переживает за Августа. Даже за работодателя чисто по-человечески можно переживать, хотя их отношения, похоже, несколько ближе. А здесь его встречают в футболке, залитой явно не своей кровью… Еще и лицо в крови, словно эту самую кровь Дима пил. И осознает это только сейчас. Долгий и испытующий взгляд он выдерживает, кажется, успешно. Август ван дер Хольт иногда просвечивал собеседников, как мощнейший рентген, и похожие волны ощущаются сейчас от Отто. Тот, наконец, отмирает, отрицательно качает головой и даже усмехается уголком рта:  — Ему сейчас лучше с тобой. — Кофр оказывается неожиданно увесистым. — Звони, если что-то понадобится. Дима ошарашенно кивает и тут же спохватывается: — Привези, пожалуйста, ему новый костюм с утра. — Хочется потрясти головой, как в детстве — стукнуть старенький телевизор, чтобы изображение перестало идти полосами. — И…что-то домашнее. У него есть домашняя одежда? Или пижаму. — Понял. Дима смотрит на часы — пятый час утра. Времени у них осталось совсем немного. — Ты знаешь его расписание? У Августа есть дела сегодня? — Три встречи, первая в 10.00, — Отто рапортует, даже не задумываясь. И это дает Диме повод задуматься: сколько же должностей он объединяет?.. — Спасибо. Дима протягивает руку, на мгновение ощущает медвежью хватку, а дальше Отто молча выходит. Прощаться действительно нет надобности — о состоянии здоровья Хольта Дима ему обязательно напишет. — Отто! — парень вылетает на лестничную клетку босиком и наклоняется через перила, чтобы громко не орать. — Что Август любит из еды? — Сладкое. Купи… Как это… Cake. One of these big layered cream ones. Just don’t cut it, ok? Не режь, — отрывисто раздается через секунду. Не резать? Кусать он его, что ли будет? Впрочем, похуй, пусть кусает. — Спасибо. Я напишу, когда ему станет лучше. Дима возвращается домой и думает, что напишет Отто, скорее, Хольт. Уж он об этом позаботится.