Goudverbinding

Дима быстро ныряет в ванную, мочит полотенце и относит его с маской в спальню. Август все еще прикрывает глаза рукой. Похоже, даже такой приглушенный свет ему мешает. Мягко поцеловав тыльную сторону ладони, парень подсовывает руки под тело Августа — одну поперек спины, вторую под колени. — Держись. Спальня-экспресс прибыл. — С ума сошел? — мужчина хмурится. — Тебе будет тяжело. — Ты не помнишь, но я тебя уже носил на руках, и человека без сознания нести тяжелее. — Он запечатлевает короткий поцелуй в уголке губ и отрывает Хольта от дивана. — Я все равно это сделаю. Тебе нужны лекарства, нужно лечь нормально, так что лучше просто обними меня за шею. Хмурый Хольт все же закидывает руку ему на плечи и стискивает пальцы. Привычная железная хватка сейчас ощущается слабовато, — вот и что тут прикажешь делать, Август? Тормошить тебя, поднимать на ноги, заставлять самого пройти несчастные несколько метров? Димина квартира — далеко не Хольтовский особняк! Да и в Хольтовском особняке бы отнес, потому что это в его силах. Но озвучивать сейчас, читать морали и нотации, требовать ответов — не время. В прошлый раз дошло до обморока, и повторения Дима не хочет. «Больше разговоров было», — Дима аккуратно ссаживает Августа на край кровати, опускается рядом на корточки и бережно вытирает начинающую сворачиваться и засыхать кровь. Хорошо, хватило мозгов намочить полотенце горячей водой: оно, конечно, уже не обжигает, но все еще вполне теплое. Мерзнущему Августу только мокрого ледяного лица еще не хватало. В прошлый раз он счел маску пластиковой, но вблизи материал, прохладный и тяжелый, походит на какую-то хитрую смесь с керамикой; понятно, почему футляр такой тяжелый. Август нажимает несколько кнопок и прикладывает маску к лицу. В темноте та выглядит жутковато, напоминает маску Ганнибала Лектора из «Молчания ягнят». Фильм он посмотрел лет в десять с другом и, конечно, тайком от взрослых, а потом пару недель каждая фигура под мутными фонарями обрастала характерными чертами и пугала до чертиков… От Августа шарахаться не тянет. Тусклые матовые контуры повторяют форму лица, и в этом есть что-то прекрасное. Сюжет, конечно, скорее, для хоррора, но световые линии, рассыпающиеся мельчайшими точками и повторяющие точеную линию челюсти… Отключить в себе художника не выходит — даже когда определенно стоило бы. — Нужно снять одежду, — Дима прикасается к длинным пальцам, удерживающим маску, привлекая к себе внимание. — Я найду самое теплое одеяло. Обещаю, ты согреешься. Август поднимает взгляд, несколько секунд разглядывает его и протягивает полотенце. Дима замирает было в недоумении, а потом расплывается в улыбке: доходит — он сам в крови Августа. Несколько секунд он с усилием трет лицо: — Все? Август кивает, а он сам, кажется, впервые понимает, как это — улыбаться глазами. Мужчина несмело поднимается с кровати — будто прощупывает пространство, собственные возможности: по силам ли? По силам. Заторможенный, но даже не шатается и сам начинает расстегивать рубашку. Август ван дер Хольт часто носил классические сорочки, но столь же часто — нечто оригинального кроя и сложных конструкций, как сегодня. Явно натуральный шелк красивого стального цвета, пуговицы обтянуты тканью, воротник стойка… хотя нет, классический… или?.. — Август, на тебе две рубашки?! Одной рукой тому удалось легко справиться с пуговицами, а дальше Дима приходит на помощь — ныряет ладонями под пиджак, обводит плечи и натыкается на жилет. Который Август тоже успел расстегнуть, а жаль — Дима ни разу не видел его в жилете. — Холодно, — бурчит ван дер Хольт, приподнимая маску. Холодно, ладно… Есть особое удовольствие в том, чтобы медленно стягивать пиджак с плеч, сдавливать талию под тонким жилетом; расстегнув пуговицы, можно отогнуть широкие манжеты и прижаться губами к запястью. Дима коротко выдыхает в линию пульса, царапает вену зубами и отстраняется. Не время — Августу плохо, Август мерзнет настолько, что закутался, как капуста, а он обещал помочь согреться. И все-таки две рубашки — это определенно что-то новое и очень в Хольтовском стиле. Кровь пропитала их обе — красные разводы приходится стирать и с груди. Крови Дубин никогда не боялся, неоднократно имел с ней дело, но кровь Августа — бесценна. По крайней мере, безусловно ощущается таковой. Брюки и носки эти блядские с подтяжками (надо же, реально каждый день носит, а) Дима снимает быстро, не дыша и не глядя. И о брошенном снизу вверх взгляде жалеет мгновенно. Ван дер Хольт сейчас напоминает божество. Больше статую, чем бога во плоти, и, скорее, опасного, чем дружественного. Взгляд уже знакомых карих глаз неопределенный, тяжелый, ощущается как бетонная плита, грозящаяся раздавить… Это все еще его Август?.. Позволить себе минуту слабости — сгрести с пола и тщательно развесить всю одежду. С Августом ван дер Хольтом Дима понял, что его и так не слишком обширные сведения о стирке стремятся к нулю: натуральный шелк можно спасти от крови? А ткань, из которой сделаны костюмы? Понятно, что для Августа все это — копейки, но смотреть, как погибает труд стольких людей… Некомфортно. — Тебе нужно поесть. Голос из-под пледа звучит приглушенно; щемящее чувство одиночества окатывает волной: не получается вдохнуть, паника подступает прямо к горлу, но секунду спустя эмоции отступают, возвращаются обратно в свою враждебную среду, а Дима остается стоять посреди комнаты опустошенный и выпотрошенный. Обоим нужно поесть. — Вместе потом поедим. Ему раздеться намного проще: стянуть домашние штаны и окровавленную футболку. Красное пятно тоже оставило след на его коже, и Дима залипает на этих разводах. Стирать или нет? Внезапно накатывает усталость. Колоссальная. Такой сокрушительной силы, что тянет свалиться на пол и свернуться калачиком. Прохладные прикосновения заставляют вздрогнуть всем телом. — Что случилось? Ты застыл, — Хольт мягко разворачивает его за плечи. Маска выделяется черным пятном на постели, а рядом — он. Бесшумно подкравшийся, подслеповато щурящийся на лампу, дребезжащим голосом спрашивающий о его состоянии. Бесконечно родной. Бесконечно. — Просто устал, — Дима находит в себе силы улыбнуться в ответ. — Пойдем в постель? Август коротко прижимается губами к виску, отстраняется и прикладывает мокрое полотенце к кровавым разводам. Уже успевшее остыть, оно оставляет за собой ледяной след и все-таки удивительным образом обдает теплом. Конечно, это же его Август. Его Август мягкими движениями стирает кровь и тянет к кровати. Самому сейчас нужны забота и внимание, а находит силы заботиться о нем… Дима отстраняется только, чтобы достать мягкое зимнее и потрясающе теплое одеяло и вернуть Августу маску. В прошлый раз все сработало быстро, но сегодня иначе — дыхание до сих пор булькающее, клокочущее. Они оба ныряют под одеяло. Дима дожидается, пока Август устроится на спине, снова включит маску, укроется с головой и наконец расслабится. Он собирается устроится рядом как-то аккуратно, не тревожа, но Августу, чтобы сгрести его в охапку, обнять и привлечь себе на грудь, хватает и одной руки. Дыхание — рокот морских волн, скрежет ракушек с Дьюмы, тонкий скрип несмазанных петель. Дима не часто бывал на море, но когда-то его совершенно поразили отсутствующие сумерки. В Питере это часы: постепенно меркнущее небо, первый мазок синего по желтизне заката. Синева растекается по небосводу, отвоевывает пространство, набирает насыщенности, наполняется густотой, пока не превращается в ночь. И по полгода ночи жидкие, как кисель, сумеречный туман, одна заря — другую. На юге солнце падает за горизонт. Двадцать минут — и вокруг тебя уже густая, почти осязаемая темнота. Безжалостная, высасывающая солнечное тепло из всего окружающего пространства. Обкатанные морской водой камни холодеют стремительно: еще не вызывают озноб и мурашки, но уже скорее вытянут тепло из тебя, чем подарят свое. К мягкому шелку Хольтовской кожи он прижимается охотно: пусть тянет тепло, лишь бы согревался сам. Даже странно, как много звуков мозг воспринимает фоном — шумное дыхание, глухие удары сердца, ровный гул протеза и тихое шипение маски. Август все еще придерживает ее; Дима двигается чуть выше, ныряет пальцами под его руку и накрывает керамическую челюсть. Такую же, как у Августа ван дер Хольта, только холодную и неподвижную, пальцы сами исследуют контур, гладят, находят наиболее удобное положение — и теперь остается только расслабить руку. Маска будет держаться под ее естественным весом. Август все понимает правильно: невесомо скользит по пальцам, прочерчивает линии вен, а потом зарывается в вечно растрепанные Дубинские волосы. Последние месяцы полностью перевернули его жизнь. Между возвращением ван дер Хольта в Россию и нынешним моментом — целая жизнь. Август был одинок с детства. Встречались ли ему люди, которые хотели быть рядом не из-за денег? Возможно. Но, видимо, утонули в потоке тех, кого Хольт привлекал именно богатством. Дима сталкивался с такими, даже в Академии до сих пор полно «золотой» молодежи. И хотя там не пахло Хольтовским многомиллиардным долларовым размахом, все равно эти люди покупали все, что хотели, и вокруг них всегда крутилась масса жаждущих халявы. Август покупал секс? Неудивительно. Он не знал, не умел и не хотел другого. Дима себя одиноким не считал — у него всегда имелись поддерживающая семья и друзья, да и отношения с ним уж точно не из-за денег заводили. И все же его одиночество помог ему почувствовать именно Август ван дер Хольт. Появившись в Диминой жизни и заполнив собой пустоту, он позволил осознать, как много в ней было места, и как идеально он туда вписывается. Его присутствие уже стало необходимостью. Их объятия сейчас — обоюдная подзарядка. Вместе им лучше, чем по отдельности, вместе они сильнее. Август ван дер Хольт давно перестал быть для него оружейным магнатом, долларовым миллиардером, важной шишкой не только в участке, но и в городе в целом — теперь это только его Август. Длинные пальцы с нажимом массируют основание черепа, растирают верхние позвонки, и парень неожиданно понимает, что его отпустило. Физическая усталость еще осталась, а психологическое напряжение растворилось без следа. Они не так давно вместе, но Август уже знает, что нужно делать… Дима с удовольствием тянется всем телом, не переставая придерживать маску. Вытягивает ноги, ступни, тянется пальцами до тех пор, пока не начинает чувствовать натяжение икроножных мышц. — Тебе обязательно лежать на спине? Маску нельзя как-то закрепить? Август что-то отвечает, но разобрать не получается, приходится чуть приподнять маску, чтобы услышать тихое: «Можно». Со вздохом вынырнув из-под одеяла, чтобы найти в кофре крепления с мягкой резинкой на затылок, Дима замирает: может, Августу так не нравится? Не зря же он их не использует… Но и обниматься хотелось без ограничений, в четыре руки. Ладно, не захочет — остановит. Свет бы не помешал, но и под одеялом он нащупывает места для креплений, приподнимает затылок, заводя под него резинку. — Все хорошо? — шепчет Дима. Август бурчит в ответ что-то неразборчивое, но явно недовольное. — Тебе не нравится, да? Хольтовский ответный вздох звучит уже совершенно однозначно: не нравится, но он соглашается. Возится под одеялом, поворачивается на бок и затихает. Даже без возможности рассмотреть лицо получившийся комок ощущается несчастным.  — Очень хочу обниматься с тобой. Может, он, конечно, и зря это затеял, но что теперь жалеть? Дима ныряет под руки и успокоенно выдыхает — по крайней мере, его обнимают в ответ. Боже, эти руки на лопатках уже ощущаются более естественно, чем их отсутствие. Он сам закидывает руки на шею, осторожно касается резинок, прижимающих сбившиеся волосы, спускается ниже, ощущая острые грани металла, и сдавливает рубцы. Мужчину продирает дрожью по всему телу, и руки на теле сжимаются так, что Дима давится вдохом. Да, Август, у этих дурацких ремешков есть преимущество. Парень вжимается всем телом в него, медленными ритмичными движениями массирует шрамы и чувствует, как тот под его пальцами форменно оживает. Кажется, он тоже нашел способ приводить Августа ван дер Хольта в сознание, — у него даже температура тела, наконец повышается. Целоваться тоже хочется, — и это единственное, в чем мешает маска, пусть и ненадолго. Не минуты, как в прошлый раз, — часы, но у них еще столько времени впереди… Дима облизывает пересохшие губы и делает то, что хотел сделать полвечера — закидывает на Августа ногу. Вжимается в него пахом, всем телом, ближе уже просто некуда, между ними не остается даже воздуха. Когда тот сдавливает его колено, наступает Димина очередь вздрагивать всем телом, а когда ладонь начинает путешествие выше по бедру — внутри нарастает тонкая, невыраженная физически, но ощутимая дрожь. Словно паутинка в лесу, унизанная бисерными каплями, дрожит на сквозняке, флажолет на шестой струне — обертон прокатывается во всем нервным окончаниям, заставляя изнывать от предвкушения. По такой траектории путь-то всего один. Хольт останавливается на середине бедра, сдавливает еще раз пальцами и скользит уже под бедро, обхватывая снизу, подтягивая ногу на пару сантиметров выше. Пальцы замирают, целомудренно поддерживая ногу. Все охуенно. Дима плавится, утыкается носом в плечо, поглаживая шею, прихватывая рубцы пальцами, и изнывает от предвкушения, от желания большего. У него внутри все вибрирует, как вибрирует Хольтовский позвоночник; кажется, открой рот в попытке что-то сказать — вместо него вырвется стон, поэтому он молчит и наслаждается. Наслаждается шумным дыханием Августа, его участившимся пульсом, рукой, беспорядочно шарящей по лопаткам… Оглушающей невероятностью происходящего. И все же гложет незавершенность, незаконченность. Блядский Боже, похоже, он попадет в ад — Дима отцепляет руку Хольта от бедра и кладет к себе на ягодицы. Пальцы вздрагивают и медленно сжимаются. Ключевой бекар.