Goudverbinding

Вместо крови по венам обоих течет электрический ток. Их руки и точки соприкосновения тел образуют единую электрическую цепь. Дима физически чувствует, как из его собственных пальцев вырываются потоки чистой энергии и растворяются в прохладной Хольтовской коже. Он вовсю смотрит на позвоночник, но тот выглядит максимально спокойно и безобидно: легонько светится в темноте ровным светом, не пульсирует, не вибрирует. И все же Диму почти трясет от внутреннего напряжения. Он не знает: реальное это электричество, — ясно же, что Август его не только позвоночником излучает, — или так ощущается их невероятная близость. Сейчас кажется, словно у них все одно на двоих: чувства, дыхание, тела… С Августом все невероятное, острое и живое. — Это ты? Или мы?.. Хольт хмурится и поводит плечами. Жест будто бы одновременно объединил в себе и «нет», и «не знаю». — Но ты чувствуешь? — уточняет Дима. Или у него уже едет крыша? Август кивает и бурчит что-то сквозь маску. Приходится наклониться вплотную, чтобы услышать: — Как ты? — Сейчас? Или вообще? Сегодняшний вечер из меня всю душу вынул. Мне было страшно не понимать, что с тобой. — Как хорошо, что они умудрились с этим разобраться хотя бы на какое-то время. Август рядом — точка покоя и комфорта. Шикарная и уже почти теплая точка. Дима гладит темные волосы кончиками пальцев. Крепления от маски мешают зарыться в них пальцами, и он не решается вообще к ним прикасаться — боится вызвать новый приступ дискомфорта. — Твое чувство вины… Я понимаю, что сегодня мы ничего не решили, понадобится много времени и усилий, твоих усилий, Август. Но я не хочу, чтобы ты переживал такие эпизоды один. Я в ужас прихожу, когда представляю, что ты один метался бы по особняку… Когда тебе плохо, приходи ко мне. Приходишь и говоришь: «Идите все нахуй, мне нужен Дима». Честно говоря, он надеялся развеселить Августа. Молчание из-под маски не пугает — кровь не течет, температура тела повышается — тот наконец-то, похоже, согрелся под одеялом; а сам Дима себе уже печку напоминает. Но хочется, чтобы ван дер Хольт рядом чувствовал себя счастливым — раньше это счастье вибрировало между ними, искрило бенгальскими огнями. А сейчас огни сменились потоками связывающей их энергии — тягучей, необходимой, как кровь, — но Август в этих потоках остается осколком сумрака. Комнату заливает яркий утренний свет (все-таки разгар белых ночей на дворе), кое-где просачивающийся из складок, и знакомое лицо уже можно различить под одеялом. Счастливым оно совсем не выглядит. Неудивительно, после таких-то эмоций, но хочется поделиться хотя бы кусочком своего тепла. — А сейчас… не знаю, что-то странное. Будто замкнутая электрическая цепь. — Дима приподнимает руку и чувствует, как цепочка нарушается, и грудь заполняет одиночество; поэтому он опускает руку обратно, кончиками пальцев проводит вдоль протеза, повторяя контуры рубцов, и может сказать точно: это не стандартные Хольтовские молнии. Те ощущения ему уже знакомы, а это что-то новое. — Ты можешь отменить встречи? Скоро нужно будет вставать, а я не хочу тебя никуда отпускать. Тебе нужно прийти в себя… Я отпрошусь утром, не думаю, что с этим возникнут проблемы. Медленный вдох, воздух заполняет легкие, Дима сам застывает и не дышит: он должен услышать. Пусть у Августа сейчас нет возможности говорить, прислушавшись, можно получить ответ. Выдох уже не разваливается на куски, спотыкаясь о препятствия, — только в одном месте остается легкий сбой. Пусть в этот раз медленнее, но он приходит в норму. Согласное угуканье Хольта Дима понимает не сразу. Успел отвлечься, зависнуть на вдохе и выдохе, и сейчас испытывает облегчение. Он опасался, что Август сейчас скажет, что встречи нельзя отменить, вызовет Отто с чистым костюмом, и такой разбитый и наспех склеенный уйдет. — И напиши, пожалуйста, Отто. Он волнуется. — Дима недоумевает. Угуканье звучало явно положительно, но при этом Хольт продолжает лежать как ни в чем не бывало. Телепатически собирается встречи отменять? — Принести тебе телефон? Август ван дер Хольт осваивает новый способ общения — мимика и выражение глаз. И правильно, все равно через маску ничего не слышно. Нахмуренные брови и резкая впадина между ними, резкий прищур — явное выражение неудовольствия. Но почему? Август часто прикасался к нему совершенно невесомо — гладил самыми кончиками пальцев, касался как старинного китайского фарфора, очень необычно, и Дима успел позабыть, как эти нежные руки могут превратиться в стальные тиски. У него в глазах темнеет, когда Август рывком вжимает его в себя. Кажется, пожарные зовут свой гидравлически-спасательный инструмент челюстями жизни, принцип работы, конечно, обратный, но у него тиски жизни — рука поперек лопаток и на его ягодицах. И эти тиски держат его, пока время неумолимо продолжает течь. Усталость накрывает волнами. Вот только чувствовал себя нормально, а сейчас кажется, закрой глаза — вырубится на сутки. И напряжение в обнимающих руках еще больше тянет расслабиться и отпустить вожжи контроля. Может, так и сделать? Ладонь Хольта просто приросла к его заднице, Дима чувствует ее приятную тяжесть и тепло и ловит себя на желании вжаться сильнее. Чтобы Август сжимал, гладил, массировал… Черт, эти стальные руки должны охуенно делать массаж. От одной мысли немного ведет. Легкое головокружение заставляет прикрыть глаза и расслабиться полностью. Август ослабляет хватку и выводит замысловатые узоры на его спине кончиками пальцев. Остатки совести еще трепыхаются где-то в глубине сознания: отменить встречи, написать Отто, поесть… Рука Августа соскальзывает на ребра, и тело рефлекторно сжимается в комок, отталкиваясь всеми конечностями. Пространство вокруг рассыпается в его смехе. Глухой стон немного отрезвляет, но Дима уже не может остановиться и перестать смеяться. Он успел забыть, как это, когда щекотно, — а ведь боялся щекотки и в школе, и в начале учебы в Академии. Потом все как-то сошло на нет, — так он думал. Похоже, остался чувствительный участок… Смех переходит в хихиканье, а потом Дима видит ошалевшие Хольтовские глаза, сложившееся почти пополам тело, и до него доходит: похоже, он врезал Августу ван дер Хольту коленом между ног. — Август… Боже… Прости, я… — Дима только начинает говорить, как его вновь разбирает смех. Он пытается сдерживаться, но это уже похоже на истерику — бесполезно пытаться остановить, — и тянется вперед в попытке обнять своего охреневшего мужчину. В ответ тот рычит так, что понятно даже через маску. — Не двигайся! Черт, Августу больно, причем, потому что сам ему врезал, а он не может перестать хихикать! Август стягивает маску и, морщась, отодвигается. — Лейтенант Дубин, это уже второе нападение на гражданина иностранного государства! Если вы не хотите со мной обниматься, можно просто сказать, — чеканит Август ван дер Хольт. Лейтенант Дубин распахивает рот. Первая реакция — возмутиться: какой второй раз?! И вообще, он не специально! Но Август улыбается, и его отпускает. — Щекотать офицера полиции Российской Федерации противозаконно. Ты под домашним арестом до выяснения обстоятельств. — Невиновен. — Давай проведем следственный эксперимент? — Дима двигается чуть ближе и касается плеча. — Чуть позже, ладно? — Хольт еле заметно кривится и прикрывает глаза рукой. Если они сейчас снова заползут под одеяло, то ни за каким телефоном он уже не уйдет, поэтому Дима пользуется моментом и приносит Августу его смартфон. — Болит? — он присаживается на край кровати и прислушивается к дыханию. Маску Хольт стянул явно не в запланированное время. Вроде, достаточно ровное, да и свеженьким мертвецом не выглядит. Дима вздыхает: умудриться двинуть между ног после такого сложного вечера — нужно было постараться. И он справился. Молодец, Дубин, а. — Немного, — ван дер Хольт отмахивается, мрачно щурясь на телефонную подсветку, и что-то набирает с космической скоростью, — не волнуйся, скоро пройдет. — Я правда не знал, думал, давно перестал реагировать на щекотку. — Все нормально, правда. — Август наконец заканчивает отбивать поэму в лучших традициях Пушкинских размеров, сует телефон под подушку и заворачивается в одеяло, прикрывая лицо одним из уголков. Дима осторожно вытягивается рядом, мягко отводит Августу волосы со лба, пропуская их между пальцами, и тянет одеяло вниз. Август обхватывает его запястье, останавливая, и отрицательно качает головой. — Что такое? — он придвигается чуть ближе, оставляя пространство для маневра. Не пытается убрать руку, не пытается продолжить движение — его поведение не должно выглядеть как давление. — Не могу смотреть тебе в глаза, — Хольт бормочет куда-то в одеяло с явной неохотой. — Почему? Дима недоумевает. Что он сделал такого, что Август не хочет его видеть? Вроде, только что все нормально было. Ударил случайно — да, но не в этом дело, иначе тот и отреагировал бы по-другому сразу. — Мне стыдно. — За что? — За сегодняшний вечер. Ты не должен был этого видеть. Прости. — Хольт говорит отрывисто, с длинными паузами, и Дима не перебивает, хотя единственное, чего сейчас хочется, — сгрести в охапку. — Я это заслужил. Тебе и так было плохо, когда я тебя бросил. И сегодня — снова, потому что я свалил на тебя свое чувство вины… — Эй! — Дима резко придвигается. Аккуратно, чтобы не треснуть еще раз, а то это уже было бы слишком, и притягивает к себе комок из одеяла и торчащих конечностей. — Ничего ты не сваливал! Мне это пришлось из тебя выколупывать еще! Слово «выколупывать» может быть и неизвестно ван дер Хольту — пусть его русский хорош и разнообразен, обычно Дима старается быть аккуратнее с какими-то странными словами, — но сейчас в голову не приходит никакой литературный синоним. Впрочем, тот и не переспрашивает. — Я не хочу, чтобы ты видел меня слабым, — Хольт вздыхает. — Ты не слабый, Август. Ты — живой. Я хочу тебя видеть любым. — Мягкие пряди волос скользят между пальцами, и ему очень нравится это ощущение. — Ты же не думаешь, что после всего случившегося сегодня я буду как-то иначе к тебе относиться? Я рыдал на коленях под дождем, вцепившись в тебя, а ведь мы тогда даже не встречались. Я вообще избегал тебя как только мог. И ты сидел со мной в этой луже. А потом я попросил тебя остаться… — Ты не просил. — Просил, — мягко возражает Дима, прижимаясь губами к линии роста волос. — Я не сказал этого, но попросил. Ты мне был нужен тогда, Август. С тобой было легче, с тобой было хорошо. Ты не сдал меня никому, позаботился обо всем и обнимал всю ночь. Мог просто кого-то позвать — Игоря, врачей… — Я предлагал. — Да, я помню. Но предлагал, не потому что хотел сбежать побыстрее; ты думал обо мне, как мне будет лучше. А мне было лучше с тобой. — Он задерживает дыхание на несколько секунд, пытаясь как-то стабилизировать эмоции. Август, которому сложно теперь смотреть в глаза, который предпочел бы остаться в одиночестве, только чтобы не казаться слабым? — Ты привык со всем справляться один, да? И никому не показывать свою уязвимость… Дима убирает одеяло от лица и нежно прикасается к губам. У тебя вообще близкие люди были, Август ван дер Хольт? — Посмотри на меня. Наконец-то он дождался: глаза цвета растопленного молочного шоколада распахнулись. Август еще щурится и чуть хмурится на утренний свет, взгляд усталый, но он улыбается уголками рта, — и Дима счастлив. Сегодня его счастье состоит из вот таких мелочей. — У тебя очень красивые глаза, — тихо шепчет Дима. — Коричневые… — Карие. В русском коричневые глаза называют карими. Очень теплые и выразительные. Шоколадные, — пальцы мягко разглаживают мимические морщинки в уголках глаз, и с трудом получается удержаться и не расцеловать каждую из них. — У тебя теперь есть я. И я люблю тебя. Это произносится само. Просто, легко, естественно. И очень правильно: они оба неидеальные — обычные живые люди. Пусть Август знает, что с ним необязательно держать лицо, необязательно быть сильным и не нужно стыдиться проявления обычных человеческих эмоций. Пусть знает, что его любят и примут любым. Кажется, этого здорово не хватало в его жизни. Дима смеется, глядя в ошалевшее Августовское лицо. Тот выглядит шокированным настолько, что, того и гляди, СЛР понадобится. Впрочем, в части про искусственное дыхание это не самая плохая идея… — Да, я люблю тебя, Август. — Тот приоткрывает рот, явно собираясь говорить, но Дима затыкает ему рот коротким поцелуем, накрывает губы пальцами и шепчет: — Молчи. Ничего не говори сегодня. Я просто хочу, чтобы ты знал. Он многое хотел бы рассказать Хольту. Как скучает, когда тот не рядом. Как сам не мог представить, что его будет так тянуть к кому-то. Как Август делает его счастливым одним своим присутствием. Как его руки и губы на теле ощущаются настолько привычными, что кажутся частями собственного тела. Как без прикосновений Августа — слишком одиноко. Как каждый раз, когда они вместе, хочется найти точку соприкосновения, ощутить этот своеобразный коннект. А уж голос с дребезжащими басовыми нотками, сводящий с ума… Дима и молнии его любит. Да, опасные, да, приходится постоянно помнить, что ими можно сжечь квартал в центре, но мелкие разряды совершенно не напрягают и даже нравятся — они ощущаются щекоткой под кожей. И он безумно влюблен… Август целует его пальцы и убирает руку. Сейчас для Димы не имеет значения, признаются ему в любви или нет, — от этой улыбки просто сердце на куски бьется. И, если иногда за Августа безумно страшно и больно, то сейчас — сладостно. Голова кружится от того, как по-хозяйски ложится на затылок тяжелая ладонь, как его вовлекают в невероятный, медленный и чувственный поцелуй. Август целует его с особым трепетом, так бережно, словно укутывает тончайший фарфор в мягкие листы синтепона; на контрасте с крепостью «тисков» Дима чувствует мелкую дрожь под солнечным сплетением и никак не может ее унять. — Август… — беззвучно шепчет он в раскрытые губы. — Август. Сам не знает, чего просит, — любви, защиты, помощи, — но это имя сейчас как заклинание, один из столпов Мироздания. Убери Августа ван дер Хольта из его жизни, все рухнет, сломается, рассыплется осколками, разлетится прахом. И Август понимает его правильно: покрывает лицо мягкими поцелуями, откидывает одеяло и привлекает к себе. Все правильно, все, что сейчас есть между ними — лишнее, наносное. Узкая ладонь ложится между ребер в той самой точке, откуда фонтанирует, бьется родником невысказанная истерика. Ему столько раз было страшно за последние сутки, столько нервных клеток пали в неравном бою с ощущением беспомощности, непонимания, как справиться с нахлынувшими эмоциями. Он говорил Хольту приходить всегда к нему, но в эту минуту сам нуждается в нем больше, чем в воздухе. — Я здесь, с тобой… Еле слышный шепот бьется о его кожу, оседает теплым дуновением, создает связь с реальностью. Тонкую звенящую нить, которая удерживает их двоих на поверхности, не давая утонуть. Август трется губами об отросшую щетину, невесомо прихватывая кожу, тянет к себе второй рукой так сильно, что Дима ощущает себя киселем, расплавившимся на солнце желе, и любит его так сильно, как никто никогда не любил. Тело само знает, что ему нужно: прогнуться в спине, расслабившись, подавшись навстречу, позволить прижаться и просто дышать. Пульсация крови ощущается костями черепа, ушами, напряженными мышцами шеи; это его собственный кровоток, но кажется, будто из кончиков чужих пальцев льется в его тело нескончаемый поток энергии. — Ты не слабый, Август, — размазанный поцелуй на мгновение пленяет Хольтовские губы. Еще не обжигающие, но уже не холодные. — Ты излучаешь силу. Я ее чувствую. Он не лжет. Не молнии или разряды Хольтовского позвоночника он ощущает всем телом: сила окружает Августа ван дер Хольта как волны жара — горячую печку. Физическая ли, ментальная ли, но это его сила. И никакое чувство вины не способно ее разрушить. — Дима… — тихо выдыхает Хольт. От своего имени, произнесенного любимым голосом, по спине бегут мурашки. Август действует на него, как наркотик неизвестного происхождения — никогда нельзя предсказать его действие. — Как ты относиться ко всяким ласковым обращениям, словам? — он наконец решается задать вопрос. Не так давно спросить напрямую казалось глупым, а сейчас… После всего, что между ними сегодня было? Дима чувствует себя обнаженным, даже больше. — От тебя? Хорошо. Августовский шепот звучит тихо, но уверенно, без сомнений или пауз. А еще Диме кажется, что он слышит в этом ответе улыбку. — А от других? Август почти прижимается губами к его уху и шепчет: — Никому другому в голову не приходило называть меня ласково. И твое «Ави»… — Август шумно вздыхает. Парень непроизвольно ежится и прижимается ближе. — Никто и никогда не называл меня так. Мне очень нравится. — Меня иногда просто разрывает изнутри от эмоций, хочется утопить тебя в ласковой чепухе… — Дима сглатывает. — Утопи, — одно короткое и еле слышное слово, но в нем слышится дрожь, от которой резко пересыхает во рту. Сегодняшний день будто призван свести его с ума. Никак не получается уместить, переварить, встроить в мозаику собственного сознания разъебывающегося в хлам от чувства вины Хольта, его слезы, кровавые пятна на них обоих, еще один участок пути, пройденный вместе, откровенные прикосновения, собственное признание в любви, разрешение на всю романтику, порой выламывающую ему грудную клетку изнутри. Его Август. Нежный, живой, жаркий, чувственный. Любимый. Ави. — А ты? Как относишься? — Да, — торопливо говорит Дима, — я хочу слышать от тебя это. И они оба молчат, пришибленные сегодняшними откровениями. Дима не знает, что творится в голове у Хольта. Самому ему хотелось бы многим поделиться, обсудить. Утопить в той самой нежности, разузнать все о состоянии здоровья и маске — да много чего. Но сейчас нет никаких сил на осмысленность. Единственное, на что хватает сознания — телесный контакт. Дима обнимает Августа за шею и закидывает ногу на его бедро. Черт, похоже, поза становится любимой. И не только у него; он улыбается, чувствуя поддерживающие ногу пальцы. Дима с улыбкой шепчет в колючую щетину: — Это была не разовая акция. Августу не нужно даже секунды — ладонь накрывает ягодицу и на мгновение стискивает ее. Сколько раз Август обнимал его, притягивал к себе, а все равно этот хват ощущается иначе: жарче, ближе. Дима облизывает пересохшие губы. Он не помнит, когда испытывал такую гамму чувств, разрывало ли его так же с кем-то еще?.. И, хотя Август уже потрясающе научился сдерживать свои разряды, Диме кажется, что они спалят половину города, когда доберутся до секса. — Поцелуй меня, — хрипло просит Хольт. Для поцелуя нужно вынырнуть из-под подбородка, подтянуться повыше… Он поступает иначе, воплощает давнее желание, — трется губами о мятые рубцы на ключице. Прикосновение заставляет Августа вытянуться в струну и задержать дыхание. Хорошо хоть в тот самый первый раз, когда он прикасался к его шрамам, Август заверил, что ему не больно. Реакция настолько неоднозначная, что Дима в первую очередь поставил бы на боль, но, похоже, шрамы сродни эрогенной зоне. И не только на спине. Кончик языка медленно и с нажимом проходится по лабиринтам поврежденной кожи. Шрамы Диму никогда как-то особенно не привлекали. Отвращения он, впрочем, тоже не испытывал — кожа как кожа. Не такая гладкая, как была до ранения, иногда до болезненности чувствительная, ткань гипертрофических рубцов проще повредить. Просто история их опыта, признаки жизни. Однако с Августом ван дер Хольтом все иначе. Взгляд на его шрамы заставляет сжиматься все нутро. За Августа больно; не хочется и представлять, что нужно было сделать, чтобы кожа после выглядела так. Складки манили. Хотелось прикоснуться, осознать реальность их существования. Погладить, чтобы облегчить натяжение кожи. Разгладить, чтобы улучшить кровообращение. Поцеловать…потому что хочется. Потому что Август вздрагивает под его пальцами и языком, хватает ртом воздух и откидывает голову, облегчая доступ. Одно осознание, насколько Август ему доверяет, сбивает дыхание. Он ощущает размеренную вибрацию протеза как биение сердца, участившийся Хольтовский пульс. Как собственное сердце, что долбит изнутри грудную клетку. Не чувствует разрядов, но различает, как почти неслышно, но все же хрустят розетки и выключенные лампы. Дыхание выбивает из легких, когда стальная рука сдавливает тело поперек поясницы, и Хольт перекатывается на спину, одновременно перетягивая его на себя. Ягодичные мышцы непроизвольно сокращаются — уже две ладони сжимают его задницу. Дима понимает: он попал целиком и полностью. Август делает именно то, чего ему самому хотелось, — мнет его зад так, будто пытается расправиться с судорогой. И от этих движений Дубину выбивает воображаемые пробки. На осознанные поцелуи его уже не хватает. Только согревать рваным дыханием рубцовую кожу, беспомощно касаться губами и слушать тяжелое дыхание. Август дышит с присвистом. Не слышно на расстоянии, но отлично различается, если почти прижиматься ухом к шее. Тормозить его — последнее, чего хотелось бы сейчас, но использовать маску, Дима уверен, Хольту хочется еще меньше. Он с неохотой отрывается от шеи, приподнимается и смотрит в глаза Августа. Тот все еще продолжает подслеповато щуриться на свет, полуприкрыв веки, но улыбается. Грудная клетка ходит ходуном, как и у него самого. Дима прислоняет ладонь к виску, создавая своеобразный козырек для отсечения света, и Хольт благодарно вздыхает, распахивая глаза чуть шире. — Давай поспим немного? — предлагает Дима. Он и так чувствовал себя чертовски усталым, а после этой ласки его развезло еще больше. Бодрствует только из упрямства. Август кивает, и парень сползает чуть ниже, устраиваясь удобнее и чуть смещая центр тяжести. «Август», «дыхание», «маска» и прочие тревоги теряются где-то под пеленой навалившегося сна.