Goudverbinding

Дима открывает глаза, и не понимает, где он. Темнота расползается к периферии, рисуя привычные контуры его комнаты, подернутые сумрачным светом, — узнавание медленно просыпается вместе с ним. К горлу подкатывает тошнота, и приходится торопливо ее сглатывать несколько раз подряд. «Это только кошмар», — твердит Дима все еще стабилизирующемуся сознанию. Сны он видит редко — слишком устает на работе. С Августом он стал спать больше, начал высыпаться, и вот он, первый подарок от Морфея? Кошмар неизвестного генеза? Сон оказался из тех, что совершенно не можешь вспомнить даже сразу после пробуждения, зато последствия его ощущаешь сполна — мозг все еще не рассинхронизировал события сновидений и реальности, и Диму буквально потряхивает от ощущения ужаса, горя и потери. Ладно, у него тут где-то был отличный синхронизатор… Дима тянется и шарит рукой по подушкам, не находя там того, кого рассчитывал, — Августа. Он рывком приподнимается и чуть не выплевывает легкие, видя смятые одеяла, простыни и пустоту. Страх материализуется ниоткуда и роняет небо на голову. Может, Август там уже где-нибудь в крови валяется? Собственное тело подчиняется неохотно. Дима перебирается к краю кровати. С трудом садится, опирается босыми ступнями о холодный пол, рывком встает и тут же валится обратно — головокружение мастерски подламывает колени, превращая комнату в пеструю карусель. — Что случилось? Знакомый голос выдергивает его из этой свистопляски в реальность. Дима щурится на светлую фигуру, призрачно застывшую в дверном проеме, и чувствует неконтролируемую злость. — Почему по ночам с тобой что-то происходит? — с яростью выплевывает он. — То ты в обмороке, то ты в крови, то тебя нет… Сколько можно?! Где тебя черти носят?! — В туалете, — Август плавно опускается на колени перед ним и мягко обнимает за голени. — Прости. Длинные пальцы мягко поглаживают икры, ласково скользят по бедрам вверх и успокаиваются уже на пояснице. Август ложится плечами на его колени и прижимается щекой к ноге. Дима зажмуривается и гладит того по плечу. Ледышку Хольт уже не напоминает, кожа нормальной температуры, протез ровно гудит, дыхание не сбивается. И ни в чем он не виноват, а уж тем более в том, что отошел в туалет… — Август, я… — Все хорошо. — Хольт запечатлевает короткий поцелуй на бедре. — Ты спал всего сорок минут. Я не думал, что ты проснешься. — Мне кошмар приснился. — Дима наклоняется и распластывается по Августовской спине, прижимается щекой к пластинам позвоночника и старается сильно не давить на шрамы. У него тоже успела отрасти щетина; она мягкая, пропустить день бритья обычно можно без проблем, но с Хольтом он старается следить за собой тщательнее. Не потому что от него этого требуют или хотя бы ждут, просто самому хочется соответствовать. Однако его шрамы — отдельная история. С чувствительностью таких участков рисковать желания нет. — Я испугался. — Расскажешь? — Я не помню… Помню только то, что потерял тебя. — Все хорошо, я здесь. В этой странной позе и правда хорошо и спокойно. Плечи протестуют, зато остатки нервного напряжения после кошмаров выветриваются на раз, а глаза понемногу снова начинают слипаться. Дима коротко и очень легко целует шрам, находящийся к протезу так близко, что губы касаются и металла тоже. — Нам нужно поспать. Он разгибается первым и наблюдает, как медленно, морщась, слегка поводит плечами Хольт: — У тебя есть лекарства? — Конечно. Что тебе нужно? — он с тревогой всматривается в лицо, пытаясь сфокусировать взгляд. Август зависает, задумавшись. — Не помню, как это на русском... painkiller. Август в моменты стресса плохо соображает на русском, а Дима — с трудом вспоминает английские слова. Убийца боли, блин… — Обезболивающее? Нужно что-то конкретное? Вот как скажет сейчас Хольт, что ему нужны опиаты, и где он ему в ночи будет опиаты разыскивать? А ведь будет. — Ибупрофен. — Август поднимается с пола и с трудом выгибает спину. — Спина болит. — Сейчас принесу. Дима незаметно переводит дыхание. Уж что-что, а ибупрофена у него всегда навалом — работа подразумевает разнообразные травмы, поэтому тот частенько пригождается. За это время его организм окончательно проснулся и стабилизировался, так что до кухни получается добраться спокойно, не прилипая к стенам. — Может, сделать тебе чаю? Или кофе? — кричит он в комнату. — Просто воды. Парень быстро делает пару бутербродов и наливает стакан воды. Конечно, лучше бы поесть нормально, съесть что-то горячее на завтрак, но все это требует времени, как и ждать доставку, а им бы лучше поспать в первую очередь… — Не на голодный желудок. — Он протягивает блистер нурофена, бутерброды и воду. — Съешь хоть что-то. Ты ел в последний раз хрен знает когда. Август смотрит на бутерброды, словно вообще впервые видит такое блюдо. В конце концов, он все забирает и протягивает обратно один бутерброд. — Но… — Ты тоже ел хрен знает, — Август ван дер Хольт хмурится, и Диме остается только сглотнуть. Настолько привык видеть его расслабленным рядом, да даже раздолбанным, как сегодня, мягким и улыбающимся, что успел забыть, каким он может быть суровым. Карие Хольтовские глаза без вкраплений, одного цвета. Бывают дымка болотной зелени, стальные камни со дна ручья, мраморные прожилки и яркие лимбальные кольца… Но не у Августа ван дер Хольта. Однако, когда он злится, глаза темнеют. Выглядит жутковато и при этом завораживает. Гипнотизирует, как змея — кролика. Дима медленно берет бутерброд и крутит его в руках. Август прав, он тоже ел «хрен знает», даже не уверен, обедал ли вчера, но голода сейчас не ощущает, впрочем, как и жажды. — Ты же знаешь, что я могу сделать для себя еще? — Знаю, — Хольт кивает, откусывая бутерброд, тщательно прожевывает и делает глоток воды. — А я могу заказать доставку чего угодно. Но ты же не пойдешь сейчас готовить себе? — Не пойду, — Дима согласно вздыхает и откусывает от злосчастного бутерброда. — Вот и я сейчас не буду ничего заказывать. — Август закидывает две красных капсулы в рот, делает пару глотков и протягивает ему остатки воды. Тело, кажется, действует автоматически — жует, пьет, и — не у него одного. Поймав Хольтовский задумчивый взгляд, Дима вопросительно поднимает брови: что? — Сказал бы мне кто-то год назад, что я буду объедать простого российского лейтенанта полиции, я бы не поверил, — медленно произносит Август ван дер Хольт, резко сгребает его в охапку и усаживает к себе на колени лицом к лицу. Пока Дима осознает себя в пространстве, Август смеется и мягко прикасается губами к шраму на плече — у него тоже достаточно шрамов. Не таких больших и серьезных, как у Хольта, но хватает. И, судя по всему, Августа они нисколько не смущают. — Это называется «делить последний кусок хлеба», — Дима улыбается, дотягивается до тумбы, чтобы оставить чашку, и обвивает руками шею. Плечи под его руками совершенно каменные, и он не решается прикасаться к спине. — Кажется, я понял, как ты заработал свои миллиарды. — Завтракал за чужой счет! — Хольт фыркает в плечо, на мгновение застывает, словно запечатлевает этот момент, ставит точку. А может, просто готовится повернуться боком и ссадить его на кровать. Когда что-то болит, порой требуется собрать силу воли в кулак, чтобы заставить тело действовать привычным образом. — Знал бы ты, как сложно не купить тебе ресторан, нанять повара, водителя, телохранителя… — Только не телохранителя! — То есть с остальным ты согласен? — Хольт иронично изгибает бровь. Дима смеется, вытягивается на боку и наблюдает, как осторожно Август перебирается на кровать. Он еще ни разу не видел, чтобы тот устраивался спать на животе, как сейчас, прижимаясь щекой к подушке. — Я могу чем-то помочь? Может, массаж? Вид на спину открывается шикарный, но Дима ловит себя на мысли, что многое бы отдал, лишь бы у Августа ничего не болело и лежать в такой позе его заставляло удобство, а не необходимость. — Нет. Это не сильная боль, просто неприятная. Иногда так бывает во время болезни. Дима не уверен, то ли имеет в виду Хольт, но, кажется, представляет, о чем идет речь: во время простуды или гриппа бывает ощущение, будто кости внутри выкручивают. Ноющая, тянущая, мерзкая боль. Не самая сильная, действительно, но противная. — А если погладить? — Погладь, — Август после секундной паузы соглашается и передвигается ближе, утыкаясь носом в плечо. Кончики пальцев мягко касаются основания черепа. Уже можно было бы и привыкнуть к виду шрамов, но пока не выходит. Он медленно скользит расслабленной ладонью по напряженным плечам, протягивает по мышцам спины, стараясь не задевать шрамы. Хочется прогнать накопившееся напряжение нажимом, растереть, разогреть мышцы и кожу, но Августу виднее, что ему нужно. Все, что он сейчас может дать — ласку, на которую отзывается тело, в попытках облегчить боль. Спина, которую Хольт толком никому никогда не доверял, сейчас окончательно и безоговорочно принадлежит ему. От желания целовать эти шрамы так же, как он сегодня целовал шею, кружится голова. Дима прикрывает глаза и методично гладит снова и снова: от ежика коротких волос до пояса, — и это так же приятно, как если бы гладили его самого. С Августом он часто проваливается в какие-то временные разломы, выверты сознания, транс. Им не обязательно разговаривать, чтобы быть вместе, достаточного физического контакта, даже самого минимального. А когда так, с безграничным, безмерным доверием… Диме кажется, что он теряет свою целостность — рассыпается песком, растекается, — и с Августом не боится ничего. Август ван дер Хольт принимает его любым. Слабый? Боже. На плечи этого мужика можно уронить мир, и он выдержит. Пусть позволяет себе чувства и эмоции — это сила… Дима раз за разом поднимает тяжелеющую руку и скользит по гладкой коже все медленнее и медленнее. Самому хочется чувствовать каждый участок, каждый сантиметр, знать Августа ван дер Хольта на ощупь… Резко вскидываясь, он распахивает глаза. Зрение отказывается фокусироваться, картинка расплывчатая, но даже так по протезу понятно, что Хольт не спит, а вот сам Дима пообещал гладить спину и позорно отключился. Он несколько раз с усилием моргает и проводит ладонью по лопаткам. — Тсс, спи, солнце, — шепчет Август, придвигается ближе и привлекает к себе в объятия. Обвивает руками, а кажется — всем собой. — Почему «солнце»? — Дима тоже отвечает шепотом. Хотел бы — не мог громче сказать, от этого «солнца» сердце сделало кульбит. — Ты солнечный. Теплый. Яркий. — Август зарывается носом в волосы и шепчет прямо в кожу: — Чистый свет… Sunshine. Дима расплывается в улыбке и прижимается губами к шее. Чертовски, немыслимо хочется спать. Все тело, сознание, мозг — бастуют и отказываются адекватно работать. Но заснуть — словно расстаться на какое-то время с его Августом, а он не хочет, поэтому упрямо заставляет ворочаться во рту непослушный язык: — Красиво… Тогда почему не «sunshine»? На самом деле, это не имеет значения — что «солнце», что «sunshine» из уст Августа звучат одинаково прекрасно, просто английский ему должен быть ближе… А спрашивает он, чтобы не спать. — Мне важно говорить с тобой на твоем родном языке. Ответ уже разносит в клочья — его просто разрывает на куски от эмоций, он впивается пальцами в кожу и чуть не стонет. Или стонет? Он не знает. Иногда Август просто невозможный. — Все хорошо, — невозможный Август медленно поглаживает его плечи и целует в висок. — Если тебе не нравится… — Нравится! — Дима перебивает и прижимается сильнее. — Очень. Больше, чем он представлял, когда они обсуждали разные ласковые прозвища. От эмоций развозит, и хочется разрыдаться от невозможности выразить вихрь переживаний, вложить всю свою любовь в слова. Проклятое тело невыразимо устало, тянет его в сонную яму, а он не хочет, не сейчас, сейчас так важно быть вместе… — Ты почти спишь… не сопротивляйся. Просто засыпай, тебе необходим отдых. Ты за последний час дважды засыпал и дважды просыпался. Спи. Я никуда не уйду. Тихий шепот обволакивает сознание, погребает под пластами теплых одеял, и хочется что-то сказать в ответ, но уже не получается.