Goudverbinding

Яркий свет бьет в глаза — наверное, это и заставило проснуться. Солнце уже по-летнему жаркое и через стекло хорошо так припекает. Оно еще не раскрашивает кожу загаром, но уже скоро Димин нос покроется веснушками — те с ним всю жизнь с мая и едва ли не до октября, как и выгорающие до белизны волосы — и никогда и никак его не беспокоили. Не беспокоят и сейчас, но словно бросаются в глаза ему самому на фоне Августовской идеальной кожи прохладного оттенка. Веснушки на коже Хольта представить никак не получается, максимум — отдельные родинки. Максимально не похожие друг на друга даже в таких мелочах, они все равно вместе. И им хорошо. От красноты под закрытыми веками хочется сбежать, повернуться на другой бок, но парень не шевелится: если оно светит в глаза, значит, спиной к солнцу лежит Август. Под его мерное дыхание Дима начинает снова засыпать, ворочающиеся в сознании мысли замедляются и затухают, но тут его буквально подбрасывает на постели — солнце! Оно слишком высоко, он уже давно должен был быть на работе, а выходной так и не попросил! Он непроизвольно дергается и пытается осторожно выбраться из объятий. Пока протез запустится, он уже успеет позвонить, договориться и вернуться обратно. — Опять кошмар? — голос Августа совершенно ясный и чистый, будто и не спал вовсе. — Нет, — Дима мягко целует мужчину в колючую щеку. Еще совсем недавно удивляло, как можно не слышать гул позвоночника. Единственное подходящее объяснение — раньше они не находились с Августом так близко — без одежды они были вместе только однажды, и тогда им было не до того. А теперь он снова перестает его слышать, только уже из-за привычности звука. Воспоминания о первой их ночи очень долго приносили за собой боль. Дима дергался, как от удара под дых, конечно, от мыслей не о самой ночи, а обо всем, что последовало за ней. А сейчас, когда он думал о протезе?.. Наверное, внутри на долю секунды все-таки что-то екнуло, но тут же все захлестнуло горячей волной любви — рядом его Август ван дер Хольт, который чуть не захлебнулся в чувстве вины за то утро. А теперь захлебывается Дима от невозможности высказать все, что бушует у него внутри. Да, в отличие от Августа, у него были отношения, он любил. Но не так… Так что для него все тоже было, как впервые, тут они почти на равных. — Мне нужно позвонить на работу, я сейчас вернусь. — Ты можешь еще поспать, тебя отпустили. — Август успокаивающе проводит рукой по спине, и от этого становится еще жарче, ладонь будто огненный след оставляла. — Подожди… — он встряхивает головой. — Как это? Кто? — Ты спал, я написал Прокопенко. — Что ты ему написал?! — почему-то в голову лезут только самые дурацкие предположения. Например, Хольт мог запросто сообщить, что лейтенант Дубин сейчас спит в его объятиях, и отпускать его никто не намерен. Вполне соотносится с ван дер Хольтовским размахом. — Не знаю, о чем ты подумал, но такие мысли у меня были. — Август смеется, не открывая глаз. — Я сказал, что мне нужна дополнительная охрана на сегодня, и попросил отпустить самого красивого лейтенанта со мной… — Август! — Не волнуйся, все было прилично. Мне предлагали нескольких человек, целый отряд быстрого реагирования, предлагали еще в сопровождение твоего любимого напарника, но я умею быть убедительным, — в голосе Августа звучат привычные самодовольные нотки, и Дима умирает от узнавания. Так лучше, пусть будет уверенным, пусть выебывается, пусть остается собой — это лучше, чем руки, комкающие его футболку от боли, когда чувство вины утягивает на самое дно. — С тобой собирался связаться Федор Иванович, но я отговорил его. Мне дали номер твоего телефона. Хочешь еще пару дней отдыха? — Боже… — Дима смеется, после чего шумно вздыхает, устраиваясь удобнее в этих теплых руках. — Игорь же знает о нас… — Ты думаешь, что он пойдет и расскажет вашему полковнику? Я не в восторге от него, но даже мне так не кажется. — Да нет, конечно! Он бы отмазал меня в любом случае. Просто неудобно. Если бы я звонил сам, я бы сказал правду. — Ммм…Seriously? — Август, кажется, шокирован. — Ты бы сказал, что всю ночь не давал сойти с ума Августу ван дер Хольту и собираешься продолжать это делать и днем?! — Я бы сказал, что мне очень нужен выходной по невероятно важным личным обстоятельствам, — серьезно отвечает Дима. — Мне очень нужно, чтобы эти обстоятельства пришли в себя, отдохнули и выспались. Август расплывается в улыбке. Дима уже может по ней определить оттенки эмоций: радость, немного неловкости, счастье и самодовольство. Самодовольный Хольт выглядит потрясающе. Многие влюбляются, видя какие-то значимые поступки, влюбляются в улыбку, смех, а он, похоже, влип в ван дер Хольтовский пафос. Да, если бы в Августе не оказалось ничего, кроме его высокомерия, они бы не смогли быть вместе, им просто не о чем было бы быть вместе, но первая встреча — та самая, где он запускал дрона, — не оставила Дубину никаких шансов. Он не мог отвести глаз от фигуры на втором этаже. На стенах и потолке играют в салки солнечные зайцы. Так бывает в ветреную и солнечную погоду; до его пятого этажа доросли всего несколько деревьев, в ясные дни комнату просто заливает светом, а вот ветер перемешивает солнце с трепещущими листьями, создавая световую чехарду на стенах. Дима вспоминает, что давно собирался купить и подвесить к потолку какой-то граненый кристалл — он видел в интернете, какой потрясающий эффект получается, но, как и до многого в жизни, у него не дошли руки. Сейчас он немного жалеет об этом — Августу хотелось бы показать что-то красивое. Впрочем, что-то красивое сейчас лежит перед ним и улыбается, отчего кажется еще прекраснее. Пляшущее за его спиной солнце создает светящийся абрис фигуры: растрепанные волосы почти просвечивают отдельными иголками, яркий свет сглаживает лабиринт шрамов на шее, прочерчивает незаметные волоски на плечах, золотит складки одеяла, скрывая от него точеную Хольтовскую талию и длиннющие ноги. Дима отодвигается на расстояние вытянутой руки. Август хмурится, распахивает глаза и тут же, поморщившись, почти полностью прикрывает их снова, всем лицом выражая беспокойство. — Не открывай глаза, солнце яркое. Все хорошо, я просто хочу посмотреть. — На что? — Август послушно закрывает глаза, и складки на его лице разглаживаются.  — На кого, — поправляет Дима. — На тебя. Очень красиво в солнечных бликах… Я хочу тебя нарисовать. Попозируешь мне? Рисовать хочется до дрожи, до зуда в кончиках пальцев. Иногда он способен игнорировать это желание, а иногда оно накрывает едва ли не до ступора. Как в Эрмитаже. И сейчас нестерпимая потребность нарисовать его Диму гложет живьем.  — Что мне нужно делать? Август относится к его хобби очень серьезно, иногда кажется, что — даже серьезнее, чем он сам. Хочется попросить убрать одеяло: изобразить рельефный пресс, показать, как линия бедер превращается в бедренные и икроножные мышцы, перетекает в узкие ступни. Но ни один рисунок не стоит Августовского дискомфорта. Еще недавно замерзающий, только согревшийся и раскрывший пока только плечи… Ни за что. — Просто лежи. Можешь шевелиться, делать что угодно, главное плюс-минус ту же позу сохраняй. Рисовальные принадлежности распиханы по всему дому, за ними даже вставать не нужно — достаточно просто протянуть руку. Хольт выглядит расслабленным и умиротворенным. Рисовать Августа легко. Дима рисовал его не так много раз, да и лица — не то чтобы его конек, но эти черты он мог бы воссоздать не просто по памяти, а с закрытыми глазами. До оригинала, конечно, его рисункам далеко, но Диме нравится сам процесс. Он широкими штрихами намечает контуры и ключевые точки, сосредоточенно вырисовывает складки одеяла, жирными линиями прокладывая тени, и вздрагивает от прикосновения. Август нежно гладит его колено самыми кончиками пальцев, ерошит светлые волоски, золотящиеся в солнечном свете, против их роста и рассматривает его из-под почти опущенных ресниц. Дима улыбается и возвращается к рисунку, краем глаза наблюдая, как Август тянется и достает из-под подушки телефон. Трудоголик, блин. Растереть контуры — занятие требует сосредоточенности, обычно он использует сложенные салфетки, но сейчас уходить никуда не хочется, поэтому Дима пачкает свои пальцы в графите. — Август, ты вообще спал? — Нет. — А почему? — вопрос вырывается вздохом. То есть, пока он спокойно дрых в его руках, Август лежал почти без движения, стараясь его не будить? — Не знаю, — Август пожимает плечами. — Не могу расслабиться. Иногда после напряженного рабочего дня невозможно заснуть — голоса в голове не замолкают. Сегодня внутри… напряжение. Не могу отключиться. Даже сжечь что-то не могу, чтобы выплеснуть его. А вот это уже плохо… Оказывается, когда Август искрит, молнии прорываются — это еще и хорошо? Так он выплескивает эмоции? Напряжение? Дима откладывает карандаш, но Август качает головой и улыбается: — Мне хорошо так. Рисуй. — И, словно видя сомнения, добавляет: — Рисуй. Парень закрывает глаза. Пальцы с колена соскальзывают на голень, продолжая так же невесомо гладить не столько кожу, сколько волоски. И так же против роста, от этого создается ощущение, что по ногам бегут мурашки. — Ладно, — соглашается он, поправляя мизинцем линии, которые уже успел смазать. В конце концов, у него будет время подумать, как Августу стравить лишнюю энергию. — Дим… — М? — он вскидывает голову и слышит звук затвора. — Ты чего? — Я не умею рисовать. — Хольт довольно щурится, разглядывая фото на экране, почти не открывая глаз. — Ты светишься на солнце. — Ты тоже, — Дима смеется и снова ныряет в рисунок. Осталось не так много — детали, но зато — самое важное, требующее максимального внимания. Эта работа не сравнится с той, что он подарил Августу, но получается все равно хорошо, уж насколько Дима скептически привык относиться к своим рисункам. Самое главное, ему удалось ухватить невесомость солнечных бликов, свечение кожи и ощущение интимности. Несмотря на то, что в рисунке нет ничего откровенного, показывать его он готов только Августу, да и то не сейчас, — нужно еще все отшлифовать и почистить. А когда-нибудь он обязательно нарисует того обнаженным. Раскрасневшегося и возбужденного, с твердыми сосками и напряженным членом… От одной этой мысли тянет облизнуться. Он делает еще несколько штрихов и переводит взгляд на оригинал. — Ты такой… — Бракованный, — тихо, но отчетливо роняет Хольт. — Что?! — Карандаш выпадает из пальцев, скетчбук соскальзывает на колени, но это последнее, что его сейчас волнует. Что Август сказал?! — Whatever. — Хольт на мгновение прикрывает лицо рукой, а потом с нажимом проводит вниз, будто стирая все эмоции, и улыбается. Дима убирает блокнот и перебирается через Хольта, загораживая тому солнце. Август ван дер Хольт и его фирменное «whatever». Ну да. Конечно. Разбежался. Все он прекрасно слышал, просто охуел. Он мягко тянет Августа за плечо, ждет, пока тот перекатится на спину и убирает темные волосы со лба: — Давай, посмотри на меня. — Ждать, пока взметнутся ресницы не приходится, тот реагирует сразу. — Кто тебя так называл? — требовательно спрашивает он. Август молчит. Долго. Спокойно смотрит в глаза и думает, и Дима не собирается торопить. Пусть сам решает, рассказывать или нет. Явно сейчас жалеет, что вырвалось. Дима мягко поглаживает плечо большим пальцем, просто показать: ты не один, я на твоей стороне. — Отец. Отец… Дима сглатывает, стараясь остаться спокойным. Школьными дразнилками обойтись не удалось, а он, признаться, порядком рассчитывал. Что же, теперь понятно, почему Август не горит желанием говорить о семье. — Ави, ты же понимаешь, что это неправда? — честно говоря, у него внутри клокочет ярость так сильно, того и гляди — прорвется наружу. Будь отец Августа сейчас рядом, он бы точно от души врезал бы тому по морде. По самодовольной ван дер Хольтовской морде. Вот тут гримасу точно не удается сдержать — все-таки для него есть только один ван дер Хольт. — Он прав. — Больше всего сейчас убивает то, каким ясным и чистым взглядом Август на него смотрит. Будто давно смирился и сжился с этой мыслью. И считает правдой. — Знаешь, что случилось с моей спиной? Я залез в отцовскую лабораторию и схватил экспериментальный образец. Взрывом снесло половину лаборатории, я чудом остался жив. Протез разработали специально для меня, чуть не разорив всю компанию. Я правда бракованный. Как физически, так и… Август спотыкается, чуть заметно морщится и пожимает плечами. Диму радует эта реакция, она лишена этого безусловного принятия чужого мнения. — Сколько тебе было лет? — Девять. Боже, совсем ребенок… Ребенок, которому полосовали спину и вживляли куски металла, парализованный без этого всего. И без поддержки со стороны отца. Без него Август бы не появился на свет. Без него Август был бы прикован к инвалидному креслу. За это стоило бы сказать спасибо, но все равно так нельзя со своими детьми. Нельзя говорить такое. И если бы слова вырвались единожды, в порыве гнева, за годы в другой парадигме они бы уже истлели, рассыпались прахом, а для Августа они все еще горят непреложной истиной. Честно говоря, больше всего Диме хочется выключить сейчас долбаное солнце. Свою задачу оно выполнило — подарило им обоим возможность друг другом полюбоваться в своих лучах, а теперь хватит, можно включать закат, а то Августа и обнимать приходится с поправкой на этот свет. Сегодня же закажет блэкаут-жалюзи! — Родной мой. — Дима сползает ниже, обнимает Августа за шею и прижимает ухом к своей груди. Протез впивается в кожу предплечья, сбивая с толку на секунду пока еще необычными для него ощущениями: вместо давления кожи — металл. Когда обнимаешь, это чувствуется иначе, нажим регулируешь сам, можно прикоснуться кончиками пальцев, можно сжать. Но когда брал его на руки и сейчас, когда голова Августа просто лежит на руке, металл вдавливается в плоть. Хорошо, основной изгиб обтекаемый, иначе бы работал на манер ножа, наверное. А так вполне даже удобно. Да и было бы неудобно — привык бы. Дима смотрит в глаза Августу. Даже если откинуть собственные чувства, тот красивый. Успешный. Умный. И этот металл, тихий гул, разряды электричества… Бракованный? — Ты невероятный. Ты охуительный, Август. А отец твой… да хрен ему в обе руки! — зло заканчивает он. — What? — Август хмурится. — Я не понимаю. — Я тебе потом объясню, но, поверь, ничего хорошего. — Дима стискивает руки, чтобы прижать к себе еще сильнее, еще ближе. — В лабораторию забрался? Хреново охраняли! Знаешь, я был послушным ребенком, но мое детство выпало на неспокойные времена. Сейчас по улицам ходить стало гораздо безопаснее, а в детстве мне пришлось с пяти лет на борьбу ходить. И лазали мы везде: стройки, заброшенные здания — их тогда было полно. Наркоманы, разбросанные иглы, бомжи. Перестрелки не как в кино, конечно, но… Я ногу как-то сломал. С гаражей в сугробы прыгали. А на второй ноге растянул связки. Представь срезу два гипса? А после этого почти сразу — руку. Да, это не сравнится с твоим позвоночником, но все равно моей маме было нелегко таскать меня в травматологию. И я не слышал упреков. На несколько мгновений Дима прижимается губами ко рту Хольта. — Я благодарен твоему отцу за тебя. Но если бы он сейчас был здесь, я бы ему с удовольствием врезал. — Я бы на это посмотрел, — Август смеется, поворачивается всем телом и обнимает за талию, уткнувшись лицом куда-то в грудную клетку. — Помни, что мнение твоего отца — это просто его мнение. Ты успешный. Не только не обанкротил семью, но и усиленно преумножаешь свое состояние, насколько я понимаю. Ты умный. Даже примеры не буду приводить, сам все знаешь, — Дима зарывается носом в макушку. Говорят, что запах кошачьего загривка уникален, обладает успокаивающими свойствами, помогает расслабиться; на Диму так действует запах кожи и волос Августа. В него вплетаются остаточные ноты его парфюма и, возможно, средств для укладки волос, складываясь в очень теплый и уютный для него аромат. — И красивый. Очень красивый. Мне кажется, ты даже не осознаешь, какое влияние на людей оказываешь. Меня после твоего полустриптиза в Эрмитаже чуть не задержали — я ринулся через рамку, как был, потому что не мог отвести взгляда. — Правда? Я не заметил, — Хольт почти мурлычет, обдавая кожу горячим дыханием. — За то, как ты демонстрируешь позвоночник, арестовывать нужно! Там так жарко стало, что температура у всех сотрудников, наверное, подскочила. В общем, будь уверен, пялился не только я. А я с того момента только и мог думать, что о твоей спине… — пальцы легонько очерчивают металлические грани. Обманчиво-покатые, гладкие линии ощетиниваются кромками настолько острыми, что, кажется, о них можно порезаться. А между позвоночными дисками плещет голубая лава. Иногда кусается пробегающими разрядами, а иногда, как сейчас, завораживает расслабленным спокойствием. Порой кажется, что, если долго вглядываться в позвоночник, тот начнет вглядываться в тебя. — И ты очень сильный. Никто не смеет называть тебя бракованным! Ты сам — тоже. Август только фыркает в ответ, но Дима уже не ощущает в нем той холодной отстраненности. Конечно, слова, оставившие такой глубокий след, так быстро не смоешь. Пусть новые слова вытесняют старые, будет ему каждый день твердить о его охуенности, пока не подействует, пока тот не выкинет всю эту фигню из головы. — Расскажи мне про маску? — просит он. — Что она делает? Когда нужна? Когда нужно вызывать скорую, а когда звонить Отто? Август откатывается на спину и задумчиво смотрит в потолок. — Просто звони Отто, — наконец, отвечает он. — С травмой или раной ваши медики смогут помочь, но с остальным… Слишком много времени уйдет на изучение документов. Маска… — Продолжая смотреть куда-то в пустоту, Август замолкает на несколько секунд, явно собираясь с мыслями. — Ты уже видел, мой позвоночник реагирует на стресс и эмоции — это тоже отклик нервной системы, он превращается в разряды. Когда их становится слишком много, они начинают воздействовать на внутренние органы. Маска помогает устранить излишки электричества изнутри и лечит. Технология уникальная, до массового производства пока не дошло. Я использую ее периодически, когда чувствую первые симптомы, иногда — заранее, но слишком часто тоже нельзя. А если появляется кровь, то без маски не обойтись. — Что будет, если ты ей не воспользуешься плюс-минус вовремя? — помертвевшим голосом уточняет Дима. Он предполагал, что это не игрушка, конечно, но что кровь из носа — не просто лопнувший сосуд, он подумал только сегодня, когда отмывал кровавые пятна. Слишком много сосудов должно лопнуть, слишком странно. Но такое… — Судороги. Боль. Обморок — предохранитель, снижает градус повреждений. Август пожимает плечами, словно это нормально. А это ненормально! Все это — ненормально. Хотя часть Димы чувствует колоссальное облегчение: больше всего он боялся услышать, что Август умрет без маски. Но судороги и боль… О которых Хольт говорит совершенно будничным тоном. — Пожалуйста, скажи мне, что она у тебя всегда с собой. — Паузы Дима не ожидает. Чего проще ответить «да» или «конечно», но пауза все тянется, Август молчит, и это нравится ему все меньше. — Август! — Нет, она у Отто. Но Отто всегда рядом… — Всегда? — Дима стискивает зубы и на мгновение прикрывает глаза. — Я даже готов поверить, что Отто сидит где-то под дверью, судя по тому, с какой скоростью он примчал маску, но Эрмитаж… Разговор в парке! На тебя влияют эмоции, по сути, тебя может прижать в любой момент, а в парке особенно. Ты знал, о чем мы идем разговаривать! Ты мог упасть в обморок, у тебя могла пойти кровь, пока мы сидели в жопе мира. И я ничем бы не смог тебе помочь, — припечатывает он. Август вздыхает: — Злишься? Дима смотрит ему в глаза долгим взглядом и отрицательно качает головой. — Нет. Не могу сегодня злиться на тебя. — Злость болтается где-то на периферии сознания, готовая вырваться наружу. На Августа хочется наорать, встряхнуть за плечи и наорать еще раз… Но запал гаснет, стоит только вспомнить, как тот пытался сбежать; дрожь, холодное сопротивляющееся тело, сдавленное рычание, всхлипы… Он не может злиться на Августа. Не сегодня. — И тебе чертовски повезло, Август ван дер Хольт! — Да, мне чертовски повезло. — Август не сводит с него взгляда. Он говорит совершенно о другом, это ясно: Дима имел в виду скандал, который ждал бы Хольта в любой другой день; а сам Хольт сейчас — как большой кот с масляно-стальным взглядом. Убийственно серьезен, прекрасно понял, о чем шла речь, но этим согласием подчеркивает, как ему повезло с Димой. Слова — как наркотик, как зелье, приворотное, блин, зелье. Хотя куда уж больше его привораживать, он и так заворожен целиком. Дима не знает, что там видит в его глазах Хольт, но он тонет в этой карей бездне. Порой кажется, что она засасывает его; что скоро он рухнет в колодцы зрачков, и его мгновенно поглотит смотрящая оттуда тьма. Неизвестно, осознает ли Август свою власть над ним в эти моменты или нет, потому что лично он готов на что угодно — что бы Август ни сказал, что бы ни попросил. Но своей властью тот никогда не пользуется, даже если знает о ней, — и это тоже очень важно для них обоих.