Goudverbinding

Август спит как бревно. Дима, как обычно, просыпается, встает, ходит пить и, не открывая глаз, съедает коробку чего-то мясного, вкусного, овощного — салат или остывшая лапша? — запасается водой и снова ныряет в объятия неподвижного Хольта. Если вдуматься, выглядит жутковато — сегодня того выдает только ровное дыхание, никакой реакции на внешние раздражители. И в этот раз Дима ни за что его не станет будить, пусть спит хоть сутки. Понадобится, возьмет еще выходной. Федор Иванович, мистеру ван дер Хольту все еще требуется усиленная охрана, я не могу оставить его одного. Как от него вообще отлипать, Господи? Дима аккуратно поправляет руку Августа на своей шее и утыкается носом в ключицы. Спал он с другими людьми в обнимку, но так было классно только засыпать, во сне все равно оба откатывались, бывало жарко, неудобно… К Хольту хочется прижиматься. Хочется, чтобы тянул к себе, обнимал, касался губами; когда сам Дима просыпался на расстоянии, всегда подползал ближе, — потому что самому хочется, конечно, но еще и чтобы Августу было комфортнее просыпаться. Две с половиной минуты ежедневного паралича — это, наверное, страшно. Проснуться и не иметь возможности шевелиться. Все слышать, чувствовать — и не получать мышечного отклика. А он в первую их ночь еще и оплеуху влепил… По сути, его вины в этом не было, но ему не хотелось бы получить спросонья, неожиданно и без возможности не то, что ответить — остановить. Сон похож на лоскутное одеяло. Прохладная пижама. Теплая шея. Сонная чепуха. Моргнуть разок — голубое небо затянуто серой хмарью. Второй раз Дима просыпается в сумраке под размеренный шум дождевой завесы. Выспавшийся, хотя тело размазано по кровати сонной негой, и глаза разлепляются с трудом. Он обожает дождь. В Питере такого добра навалом — не пятьдесят, а все сто пятьдесят его оттенков, — но самый любимый именно такой: сильный, стеной, шуршащий даже через закрытые стеклопакеты. А если окна приоткрыты, как сейчас, комната наполнена шипящими звуками и петрикором, прохладой и влажностью… Последний сильный дождь навевал не самые лучшие воспоминания — именно тот день едва не сломал его. Зато проломил стену между ним и Августом, проложил между ними первые — хрустальные, хрупкие, ломкие — опоры того, что есть сейчас. — Спасибо, что не ушел тогда. Август не услышит этих слов, но это и неважно. Теперь он точно знает: не в тот раз, так в другой они смогли бы найти дорогу друг к другу. Просто, возможно, много позже. Телефон показывает, что прошло всего часа три и смску от Игоря с вопросом, все ли у них в порядке. «У них». Да, теперь «у них». Звучит очень правильно, пусть пока необычно. Он отбивает другу короткое «все нормально, спасибо» и прислушивается к размеренному биению сердца. Похоже, это войдет в привычку — слушать, все ли в порядке с Августом. Не хочется выглядеть параноиком, но до спокойствия ван дер Хольта ему еще расти и расти. К молниям он уже привык, значит, привыкнет и ко всему остальному. Девять лет, Боже… Дима целует неподвижные губы и выбирается из кровати. На всякий случай топчется рядом, впрочем, Хольт спит настолько крепко, что почти наверняка не проснется от его движений. И все же именно «почти» заставляет уйти не сразу. Душ, бритва и чашка горячего чая заставляют почувствовать себя бодрее. Он прекрасно понимает, о чем говорил Август: тот самый внутренний голос не затыкается, хочет структурировать все узнанное вчера, рассортировать по виртуальным папкам, проанализировать, но Дима его игнорирует всеми силами. Просто устроиться рядом, так, чтобы касаться Августа босыми ступнями, расслабленной кистью, бедром и притянуть к себе недочитанную «Дьюма-Ки». Для чтения немного сумрачно, иногда приходится напрягать глаза в попытках разобрать мелкие буквы, но история тоже катится во мрак, и нарушать это странное созвучие, разбавленное тихим дыханием Хольта, не хочется. С Августом он научился расслабляться. Когда тот спит рядом, не хочется ничем заниматься. Даже чтение ленивое и размеренное, медленное, рассеянное. Дима мог бы просто лежать, и этого было бы достаточно. Август словно придавал происходящему смысла и значимости, хотя и не происходило ровным счетом ничего. Сон. Отдых. Точка соприкосновения. Знает ли Август, что выступает балансиром? — Ты так увлечен книгой или своими мыслями? Дима вздрагивает. Хриплый голос объемный, отдается реверберацией, от него по спине мурашки прокатываются. Они появляются в районе копчика и поднимаются все выше по позвонкам, теряясь на затылке. Так у животных встает шерсть в случае испуга. Боится ли он Августа? Конечно, нет. Но вкралось сейчас в его голос что-то животное, опасное, на что собственное тело реагирует на уровне рефлексов. — Давно проснулся? Дима откладывает книгу и придвигается вплотную, не отрывая напряженного взгляда от глаз Хольта. — Нет, — Август коротко улыбается и обводит пальцами костяшку на запястье. Волоски на предплечье мгновенно встают дыбом. — Что-то случилось? — Статика, наверное, — Дима смеется. Вот уж воистину ван дер Хольт, великий и ужасный! Расслабленный, сонный и с таким хаосом на голове, которого у Димы отродясь не бывало. Август тянется всем телом. Шелковые рукава соскальзывают почти до подмышек, обнажая рельефные руки, и совершенно нестерпимо хочется, чтобы эти самые руки притягивали к себе, прикасались, обнимали. А, собственно, почему нет? Нет никаких причин не податься навстречу первым, не обнять, не прижаться лбом к шее. — Я вчера уснул в ванне? Seriously? — Хольт мгновенно обнимает его в ответ, медленно проводит ладонями по спине и прижимается губами к макушке. — Почему вчера? Сегодня. Ты спал часов пять. — Oh my God… Август вздыхает. Его пальцы неторопливо поднимаются выше и осторожно выпутывают дужки очков. Про очки Дима забывает почти всегда. Забыть надеть сложно, без них он не сможет ни читать, ни работать с документами, но вот снимать забывает постоянно. Август чаще о его очках помнит, научился снимать их одним изящным движением и, кажется, уже довел свое умение почти до автоматизма. Сначала Дима привыкал надевать очки, потом — носить, не снимая, потом привык настолько, что забывал снимать их на ночь, в душе, а теперь привыкает к внимательности ван дер Хольта. Теперь они следят за ними вдвоем. Дима благодарно трется виском о колючий подбородок: — Ты переживаешь об этом? Почему? — Слишком много за последние сутки. Тебе постоянно пришлось что-то делать за меня. — Эй, — Дима снова смеется. С Августом он стал смеяться намного чаще. — Что-то делать — это воду открыть? Или пену добавить? Тебе нужно было расслабиться, и я очень рад, что ванна тебе помогла. Ты столько нервничал и не мог заснуть из-за перенапряжения. Тебе был необходим сон. Дождь за окном шуршит так уютно, а шея Августа пахнет так одуряюще, что Дима, кажется, сам готов отрубиться снова. Все это действует на него как таблетка снотворного. Еще полчаса назад он просто устроился бы удобнее рядом, а сейчас Август только проснулся, и страшно хочется побыть с ним вместе. Короткий поцелуй в шею, и Дима выныривает из-под подбородка, отклоняется, чтобы смотреть в глаза: — Знаешь, я обожаю, когда ты отключаешься рядом со мной. Это значит, что тебе со мной хорошо и спокойно. Так что в ванной мне хотелось завернуть тебя в полотенце и отнести в кровать, а не будить. Август усмехается. Выражение его глаз Дима назвал бы, скорее, неопределенным. В такие моменты ему очень хочется знать, что же творится в этой черепной коробке. Когда-нибудь он научится понимать, просто не сейчас. — Ты же не перед подчиненными заснул. — Что, наверное, для гордого ван дер Хольта было бы вообще смерти подобно. И — невозможно, он не позволяет себе расслабляться перед другими. Вокруг него целая команда помощников, экспертов, Отто, людей, отвечающих за ведение хозяйства, и еще Бог знает кого, но перед ними всеми он закрыт на всевозможные засовы. — Это я. Со мной все можно. Просто будь собой. Засыпай, где хочешь, спи, сколько хочешь, буди меня. Я с тобой тоже стал больше спать, чаще уходить с работы вовремя… — О, а вот этому я рад, — Август улыбается. — Не сомневаюсь, — Дима запускает пальцы во взъерошенную шевелюру Хольта, притягивает его вплотную. — Ты хочешь заботиться обо мне, я — о тебе. — То есть это вот так работает? — Август скашивает взгляд и неотрывно смотрит на его губы. — Да, Август, это вот так работает, — их губы при разговоре цепляют друг друга, и каждое прикосновение отдается эхом внутри, но Дима изо всех сил сохраняет серьезность. Он смотрит на полуприкрытые глаза, длинные, изогнутые и чуть примятые со сна ресницы, растрепанные брови, и больше всего хочет, чтобы Август до конца прочувствовал происходящее между ними. Не на поверхности, а глубоко внутри. — Это и есть отношения. Он мягко прихватывает нижнюю губу своими и обводит кончиком языка контур. У Августа далеко не самые пухлые губы, зато четко очерченные, и он уже знает этот контур наизусть. Как и ямочку по центру губы, как и то, как охотно приоткрывается этот рот для поцелуя, как подается навстречу расслабленный язык, и первое прикосновение, всегда нежное и чувственное. Драгоценное. Не задающее темп будущему поцелую, а идентифицирующее, словно ставящее клеймо, «мое», — и дальше все всегда по-разному. Дождливо-пижамный поцелуй ленивый, нежный, но потрясающе долгий. Дима жадно хватает воздух, почти не отрываясь от Августовских губ, легонько массирует скальп и растекается лужей от легкой энергетической вибрации вокруг протеза. Как хорошо и правильно, что он не дал убежать ему вчера. — Доброе утро, — выдыхает Дима во влажные губы. — С тобой — доброе, — улыбающийся Август серьезен как никогда. — Почему у тебя такой шухер на голове? Он высвобождает пальцы, а пряди так и остаются торчать дыбом. Дима прикусывает губу, пытаясь не заржать. Неизвестно, обидит ли это Августа, но задевать его не хочется даже случайно, как и рушить такой теплый момент между ними. — Wat is een «шухер»? — Эээ, ну вообще-то это из уголовного жаргона… Неловкость сдавливает горло. Выражение глаз Хольта просто нужно видеть. К собственным щекам подступает румянец, но то, как выглядит Август… Реакцию точно идентифицировать не получается — возмущение? Оскорбленность? Обида? — но ничего хорошего выражение его глаз не сулит. Дима сильнее сжимает пальцы, чтобы не дать сбежать, если вдруг соберется. Из каких глубин сознания этот «шухер» скакнул на язык?! Ведь собирался сказать «хаос», какой шухер?! Да, в глубоком детстве было популярным такое словечко и в том самом, уголовном смысле, и в значении беспорядка, что он и имел в виду, но почему оно всплыло сейчас? — Моя прическа напоминает тебе слово из криминального лексикона? Почему? Можно перевести дух — он хотя бы не обиделся, вопрос звучит, скорее, недоуменно. — Не совсем. Так часто говорят, когда имеют ввиду «хаос», «беспорядок», — Дима вздыхает. — Извини, я не думал, что это прозвучит двусмысленно. — А, police humor. То есть «шухер» — это то, что ты обычно делаешь с моей прической, — ухмыляясь, заключает Хольт. — Примерно, — Дима смеется. — Просто обычно результат выглядит аккуратнее даже после моего вмешательства. — Я не помыл волосы, только намочил. Так что все, что я использовал для прически, осталось там. Нужно в душ. В душ ему надо, все, что использовал… Торчащие дыбом волосы, конечно, вызывают смех, но в целом выглядят даже мило. И на деле все проще — не хочется отпускать Августа ни в какой душ. Кожа, еще вчера холодная, да что там, — ледяная, почти безжизненная, сейчас согревает руки теплом — особенно участки, разогретые неподвижностью и сном, и контраст ощущается удивительно остро. Смыть все это влажной свежестью кажется чистым кощунством. — А ты много средств используешь? Дима, пользуясь податливостью волос, аккуратно укладывает несколько прядей, создавая подобие привычной Августовской прически. Честно говоря, он думал, что лака для волос будет достаточно. — Wax, texturizer, лак для волос. — Как сложно, — Дима смеется. — Совсем нет. Я тебе покажу, — мурлычет Август и выразительно пялится на его волосы. Боги, во что он только вляпался?! А ведь Хольт реально может приехать со своими восками и лаками и сделать укладку. Диме все это было чуждо. Он фен-то купил, потому что зимой с мокрой головой легко простыть, а тут минута горячего воздуха — и все готово, полотенцем так не высушишь. Хотя и феном он пользовался редко, летом можно было пойти и с влажными волосами, а в остальных случаях все зависело от того, за сколько времени до выхода он проснется. Волосы у него тонкие, сохнут сами быстро. Два раза провести расческой и можно бежать. Лейтенант Дубин и куча банок для укладки… Но на Августе смотрелось красиво и эффектно. Его стрижку он видел уже много раз в любом виде; растрепанная его руками и измятая подушкой она уже не выглядела так колоритно. Так что… почему бы и нет? Пусть попробует. С Хольтом хочется пробовать новое. Август запускает руки под футболку и медленно гладит его спину. Они оба привыкли валяться в обнимку только в нижнем белье — это открывало максимальный доступ к телам друг друга, но в домашней одежде было какое-то свое очарование. Она напоминала о первом совместном сне в обнимку с Августом, первых неловких прикосновениях и ощущениях пульсирующей энергии позвоночника через тонкую ткань. Запустить руки под одежду — такой близкий и интимный жест… И никакого триггера. Какой триггер может быть с ним? — Спасибо, что дал мне шанс. В голосе Хольта, все еще хриплом после недавнего сна, в полную силу звучат низкие дребезжащие ноты, которые Дима с каждым разом слышит все лучше. И с каждым разом его собственное сознание, тело реагируют на них все сильнее. Если он будет слышать его голос постоянно именно так, — придется или привыкнуть держать себя в руках, или искать ингибиторы. Август ван дер Хольт умудряется выворачивать наизнанку его жизнь, даже ничего не делая для этого. — Пару часов назад я говорил тебе спасибо за то, что ты не оставил меня тогда в луже. — Пока я спал? — Ага, — Дима смеется. — Я не знал тогда, что делать. Наверное, нужно было сгрести тебя в охапку и тащить к врачам. Я чувствовал себя беспомощным. — Ты сделал все правильно. Наверное, мне бы помогли врачи и успокоительные, но тогда путь друг к другу мы искали бы дольше. Я именно тогда взглянул на тебя с другой стороны. Гладкий шелк холодит щеку, но под ним чувствуется теплая кожа. Может, не такая обжигающая как раньше после сна, но теплая. — Я тогда впервые понял, что сделал. Хотя нет, — Хольт на мгновение зависает и меланхолично продолжает, — не понял. Почувствовал. Увидел. И представил, что ты почувствовал, проснувшись. Дима уже знает, что означает эта меланхолия в голосе — Август пытается сдержать эмоции. Нервничает и не позволяет прорваться разрядам наружу. И, хотя сейчас от этого хочется застонать — он не готов ко второму раунду чувства вины, Дима молчит, чтобы Август не почувствовал вину еще и за это. Пусть проживает эмоции, как может. Главное, чтобы рядом. — Это в прошлом. — Аккуратными движениями он скользит пальцами по струящемуся шелку. Вдоль хребта, не задевая шрамов, чтобы Хольт чувствовал его присутствие, а не реагировал физически. — Сейчас все иначе. Август молчит, и Дима размеренно продолжает поглаживать его спину. — Меня убивает мысль, что иначе могло бы быть много месяцев назад, что я мог не причинять тебе столько боли. Той самой ночной боли не слышно, максимум — ее отголоски, зато слова исполнены такой неизбывной печалью, что от нее сердце щемит. Им придется это пережить, потому что Август прав. Могло бы не быть той боли, у них могли бы быть совместные прекрасные недели и месяцы, и все же… — Мы не знаем, как сложились бы наши отношения. Ты же совершенно иначе относился к отношениям тогда. Есть такое выражение — «история не терпит сослагательного наклонения». Оно тебе понятно? — Sort of, — бурчит Август. Дима подтягивается повыше и на несколько секунд прихватывает подбородок губами. — Не расстраивайся. Наши с тобой отношения сложились так. И сейчас они прекрасны. Парень немного сводит лопатки, чтобы Хольтовские руки ожили, и добивается своего: Август, печальный и рассеянный, сосредоточенно гладит его спину. Вот так, Август. Чувствуй меня. Я рядом, я с тобой. Я твой. — Мне очень нравится, — Дима счастливо вздыхает. — Обожаю, когда ты обнимаешь меня за спину, гладишь ее. Я так люблю твои прикосновения. Хольт криво улыбается — и вот маленькая Димина победа. Конечно, чувство вины так просто не растворится, особенно когда оно взорвалось так ярко. Весь Август сейчас — как открытая, чуть затянувшаяся рана. Одно неосторожное движение — рванет снова. И ничего, главное, чтобы они были рядом в этот момент, чтобы Август не переживал это дерьмо один, так он загонится еще сильнее. Мягкий взгляд, теплые объятия, растрепанные волосы, ровный гул позвоночника — это все его Август. Был ли он таким в те два месяца? Да был, наверное, только не с ним. Нуждался в ласке, тепле, в любви, тянулся к нему, но был слишком горд, чтобы это признать, а может, действительно, не распознавал, не замечал. Если бы он не ушел тогда, все было бы совершенно иначе. Да, не заставляли бы сжиматься все внутри даже редкие воспоминания о той боли — если бы боли просто не случилось. Но тогда это был Август ван дер Хольт, который трахал тех, кого хотел, и не искал иного. Даже повторного секса не искал, одного раза ему было достаточно. Могли бы они тогда прийти в ту же точку, где они сейчас? Дима не знает. В конце концов, история действительно не терпит грешного сослагательного наклонения. Он бы дорого отдал, чтобы узнать, что за мысли роятся в этой русой голове, но Август понемногу светлеет. Еще не радостный, но уже не мрачный. — Не хочу никуда уходить от тебя и вылезать из постели, — Хольт шумно вздыхает и сжимает его в объятиях. — Так оставайся, зачем тебе куда-то? — от такой хватки хочется только перекатиться и улечься сверху. Они уже выяснили, что Дима не тяжелый, а комфортный, и ему самому понравилось вытягиваться, как гигантскому коту. Дождю можно сказать спасибо за тусклый свет, который почти не заставляет Августа жмуриться, и под этот тихий шорох их рано или поздно срубит. — Я очень голоден, — признается Август. — Вчера мы ужинали в ванной, сегодня будем завтракать в постели, проблем-то! Дима позволяет себе еще несколько секунд понежиться в объятиях и решительно вылезает из кровати. Августа он сейчас отлично понимает, ее совершенно не хочется покидать. Наверняка, тот вообще привык отдать распоряжение — и тут же вкатывается тележка с кухнями всех народов мира. Ну а он по-простому потопает на кухню. — Все наоборот, — Август садится в кровати, — тогда мы завтракали, а сейчас будем ужинать. Я тебе помогу, ты все делаешь один. — Нет-нет, оставайся. Я быстро. Такая забота приятна, но сейчас точно неуместна — Август ничего не знает о торте, пусть будет сюрприз. Когда он этот торт заказывал, то не думал, что тот окажется таким огромным. Он привык, что большой торт — это около килограмма, а тут навскидку больше двух. И сколько они его вдвоем есть будут? Поднос с тортом Дима ставит прямо Августу на колени, и наблюдает, как тот пялится на него откровенно влюбленным взглядом. С такой фигурой без грамма лишнего жира он еще и сладкоежка? — Дима… Господь, к этому торту впору ревновать, и Дима счастлив, что Августа удалось удивить, и ему нравится. — Принести тебе чай? — Ложку. Две. — Зачем? — Дима недоуменно хмурится. Август поднимает на него столь же недоуменный взгляд: — To… eat? Только и остается, что смеяться от собственной глупости. Дурацкий образ Августа, кусающего торт, всплывший из глубин подсознания, так отлично увязывался с типичным ван дер Хольтом, что совершенно вылетело из головы — это лишь только его собственные фантазии. Конечно, Хольт ест, как все нормальные люди. «Впрочем, нет. “Август” и “норма” даже в одном предложении глупо ставить», — думает Дима, завороженно наблюдая, как Август ван дер Хольт втыкает ложку прямо в центр, засовывает ее поглубже и вытаскивает какое-то неимоверное количество крема и начинки, непонятным образом балансирующей на таком небольшом куске металла. Хорошо, что он принес именно столовые ложки, потому что торт Август явно привык есть огромными кусками. — Какое варварство, — бормочет он вполголоса и зависает, глядя на довольного Августа, протягивающего ему эту ложку. — Эм, я… — Давай, — Хольт улыбается, — первая ложка самая вкусная. Вообще, Диме сложно назвать себя фанатом тортов и сладостей в целом, но иногда под настроение он ест сладкое с удовольствием. Сейчас он бы лучше съел что-то соленое, в кухне еще оставалась пара Оттовских даров, но ван дер Хольт выглядит форменным змием-искусителем. И ему просто невозможно сопротивляться. Содержимое ложки каким-то образом все-таки помещается в рот, и это действительно чертовски вкусно. Эффект торта на заказ, центральной части или августовской концепции первой ложки — непонятно, но ощущается потрясающе. Август протягивает ему чистую ложку: — Присоединяйся, — он двигается на кровати, освобождая место, и, пока Дима устраивается рядом, набрасывается на торт с остервенением оголодавшего кракена. Август умеет удивлять. Глядя на него, всего такого собранного, холеного, элегантного с широкой и визуально искренней улыбкой, никогда не подумаешь, какой язвительной скотиной тот может быть, каким заботливым, чутким и нежным, как может обедать, непринужденно и элегантно используя всю полусотню столовых приборов, и как может совершенно варварски выедать торт из середины прямо посреди кровати. И умудряется делать это так привлекательно, что Дима не удерживается и втягивается в процесс. Когда Хольт довольно откидывается на подушки, облизывая ложку, Дима понимает, что не таким уж и большим был торт — они вдвоем умяли не меньше половины, оставив не очень-то и широкий бортик. — Спасибо. — Дима наконец-то удостаивается такого же влюбленного и довольного взгляда, как торт, и смеется. — Это было то, что нужно. Обожаю сладкое. Откуда узнал? — Офицер полиции не раскрывает своих источников. Торт перемещается на тумбочку (и Август ревностно следит за траекторией передвижения), Дима садится рядом и смотрит в глаза посерьезневшему Хольту. Август смотрит так, словно рентгеном его просвечивает, ощупывает, только не пальцами, а взглядом. «Со мной-то все в порядке, Ави. Это не меня полночи наизнанку выворачивало», — он аккуратно накрывает пальцами прохладную ладонь, но вслух предлагает: — Как насчет киномарафона на остаток дня? Торт возьмем с собой, обещаю. — Что смотреть будем? — Хольт согласно улыбается уголками рта, выбирается из постели и тянется всем телом. Картинка из ванной мгновенно всплывает перед глазами, и хочется смотреть не кино, а Хольтовскую спину. Изучать, исследовать, ласкать… Рисовать. Но сейчас он чувствует себя медузой, поэтому вытягивается на диване рядом с сидящим Августом и укладывает ноги ему на колени. — Давай положимся на великий рандом? Не хочется делать ничего, поэтому Дима листает сериалы, не глядя, и запускает какой-то из них наугад. Август тоже не против: ни выбора фильма, ни самого фильма, ни его ног на коленях. С ногами он, похоже, даже за, потому что сразу скользит пальцами под штанину. Хорошо, что он схватил штаны с широкими штанинами, узкие манжеты не позволили бы Хольту задрать их до колен и мягко массировать икры. Черт, когда ему последний раз делали массаж ног? Дима не может вспомнить, но это так расслабляет, что он с трудом фокусируется на сюжете на экране. Оказывается, мышцы на передней части бывают не менее напряженными, чем икроножные, а травма в правом голеностопе все еще дает о себе знать. — Мы завтра не увидимся, извини. Я передвинул туда все встречи, и я никак не смогу выбраться. — Все жаждут ван дер Хольтовского внимания. Мне записаться на субботу у твоего секретаря? — Дима фыркает. — Все нормально, задержусь на работе, думаю, меня тоже ждет много дел. Август хмурится и только что молнии из глаз не мечет. — Отдыхать не пробовал? — Кто бы говорил! — Приподнявшись, Дима тянет за рукав пижамы. — Иди сюда. Ноги аккуратно сгружают на диван и даже поправляют обратно штаны. Хольт нависает над ним, опираясь руками и смотрит так серьёзно, что, кажется, от этого взгляда остановится сердце. Август всегда смотрит выразительно, пронзительно, тяжело, внимательно, проникновенно, но сегодня его взгляды другие. Дима не может понять, что изменилось, но его тело, сознание реагируют острее, чем обычно. Может быть, Августовское чувство вины оголило нервы, может быть, признание в любви обострило эмоции… — Ты сегодня так смотришь… — Зрительный контакт заставляет сжиматься все внутри. — Мне хочется сердце из груди вынуть и тебе отдать, — тихо шепчет Дима, смыкая руки на талии, притягивая к себе. — Меня полностью устраивает место, где оно находится сейчас, — Август вытягивается рядом, вплотную, и обнимает. Дима ощущает себя подростком. Когда вокруг все такое яркое, искрящееся, острое, живое, больное, и ты сам живой, трепетный и реагируешь на все всем существом, всем собой, всем миром. Он сумел сохранить в себе детское тепло, то, что Август видит светом, сумел не ожесточиться во время учебы, не очерстветь к чужому горю во время работы. Невозможно все прокручивать через себя, никаких сил не хватит, но и быть бесчувственным бревном нельзя, это неправильно. Он всю жизнь старался жить правильно, быть сильным, защищать и заботиться, — и для этого пришлось отрастить некоторый панцирь. Август ван дер Хольт легко проник под него, под кожу, и хочется сказать, что он будет скучать. Потому что он будет. Потому что каждый день без него становится все длиннее. Но завтра еще не наступило, поэтому Дима улыбается и тянется за поцелуем. У них впереди еще целый вечер на разговоры, объятия, сериал, поцелуи и торт в виде большого бублика.