Goudverbinding

Август ван дер Хольт просто врывается в открытую дверь. Его шаг так стремителен, что полы плаща развеваются, как тогда, в участке, в первую встречу, хотя это сейчас физически невозможно — на крошечном участке коридора обычной квартиры нельзя развить такую скорость. Однако он может только завороженно смотреть, как Август на ходу снимает темные очки, и отступать спиной под напором этой стремительности. Отступать далеко и некуда — всего два небольших шага, и Дима уже предвкушает, как треснется затылком о стену, не успев погасить импульс. Однако боли он не испытывает, от удара надежно предохраняет рука сияющего Августа, привычно накрывшая затылок. «Сияющего» — без всяких преувеличений. Хольт натурально светится, вжимая его в стену, нависает, склоняется к его лицу вплотную и тихо, но четко произносит: — Я люблю тебя. От низкого рокота Августовского голоса все переворачивается внутри, горло сводит судорогой — ни вдохнуть, ни ответить. Если бы кто-то спросил, знает ли он, что Август его любит, ответ нашелся бы сразу: такая забота, такое внимание, столько тот уже сказал — действиями, не словами… конечно, любит. И все-таки слышать — это за пределами логики и разума. Невероятно. Пронзительно. — I'm a little obsessed with you… — длинные пальцы накрывают щеку и мягко обводят линию челюсти. — Я тоже… obsessed, — шепотом признается Дима. — Наверное, это плохо. — Тебе плохо? — Август не вздрагивает, не отшатывается, не отстраняется — что само по себе очень ценно. Если потребовалось бы, они бы справились и с этим. — Мне хорошо. Охуенно с тобой, Август. Ohuitelno, — Дима старается произнести слово так же, как сам Август. Не просто элемент обсценной лексики, теперь оно — часть их отношений, нечто важное для обоих. И разделенный на двоих секрет. — Мне тоже оhuitelno. Значит, все остальные могут идти… Обрыв фразы звучит почти вопросительно, будто предлагая ему закончить, указать, скажем так, направление. Невелик труд — в голове мгновенно всплывает настолько много вариантов, что и начинать перечислять нет смысла. Сейчас время для них двоих. От признания Августа сердце шарашит на полную, сознание плывет от близости — физической, эмоциональной. Дима ловит взгляд потемневших глаз и облизывает резко пересохшие губы. Господи, он рад, что переоделся в домашнее, потому что, намотай сейчас Август его галстук на кулак, притягивая для поцелуя, он бы просто сполз по стене. И как же чертовски хотелось бы по ней сползти… Зато можно запустить пальцы под пояс брюк, вжать в себя эти потрясающие бедра. Впрочем, пояс нащупывается не брючный. — Август, что это? — конечно, можно и подсмотреть, но отводить взгляд нет ни малейшего желания. — Плащ, — мурлычет Хольт в ответ. — А… — Их два. — Два плаща? — Дима смеется, изучая подушечками пальцев полоску ткани, истыканную люверсами, и тянет к себе. Не так интимно, как с брюками, но Хольт охотно подается бедрами навстречу, вдавливая его в стену еще больше. — Да. И две рубашки. А еще жилет. — Август склоняется и выдыхает прямо в губы: — Люблю тебя. Я молчал об этом три дня и не могу молчать сейчас. Сердце сжимается снова, сладко и болезненно. Дима целует Августа жадно, жарко, требовательно. Да, они оба влюблены и одержимы друг другом, но кому какое дело, если им так хорошо вместе? Август не осудит, это единственное, что имеет значение. — Я тоже люблю тебя. Хольт, наконец, разгибается, и теперь можно рассмотреть его одежду. Он говорил про нарушение терморегуляции, значит, у него сейчас «дубовый» период. И фотофобный, судя по очкам, небрежно нацепленным на мизинец. Многослойность одежды — хорошее решение, но только у Августа ван дер Хольта Дима впервые видит дубли одежды. Любой другой надел бы разные виды. Вместо второй рубашки, например, термобелье? Пиджак и теплое пальто, хоть на границе с летом комплект смотрелся бы максимально странно. Но май выдался прохладным, Дима сам ходил в ветровке, а то и бегал наперегонки с пронзительным ветром. И все же в этом что-то есть… Что-то определенно привлекательное. Август скидывает верхний плащ, и Дима берется за уже знакомый на ощупь пояс: — Можно? Ответом служит ясная улыбка. Узкая лента чуть слышно шуршит под пряжкой, пальцы сосредоточенно проталкивают пуговицы в тугие петли, а потом полы плаща расходятся под руками и открывшееся зрелище заставляет замереть. В прошлый раз Август разделся сам, не дав шанса увидеть себя в жилете, а тут есть на что посмотреть… Рубашки Августа всегда выглядели объемными, иногда казались слегка великоватыми, но — Дима готов поручиться — явно сшиты на заказ, и крой выбран намеренно. А облегающий жилет, невероятно, еще больше подчеркивает тонкую талию Хольта. — Шикарно выглядишь. Он медленно обводит круги жилетных пуговиц, пытаясь сосредоточиться на настоящем и избавиться от очень ярких фантазий, включающих медленное стягивание жилета. — Я рад, что тебе нравится, — серьезно заявляет Хольт, не сводя взгляда с его губ, лица. Похоже, сегодня он будет смотреть так же пронзительно, как в прошлый раз. Таким же выворачивающим наизнанку взглядом. И Диме действительно хочется вынуть сердце из груди и отдать ему — болезненное, трепетное, юное. Пусть заботится и хранит. Дима и опомниться не успевает, как обладатель пронзительно взгляда опрокидывает окружающий мир одним движением. — Я еще не носил тебя на руках, — низко мурлычет Хольт, прижимая его к себе, а сам Дима прибывает в чем-то сродни шоку. Когда его вообще брали на руки? Никогда, не в сознательном возрасте, только младенцем, наверное. А когда они с сестрой засыпали в транспорте, конечно, на руках у взрослых оказывалась она, а Диме приходилось топать ножками. Он никогда не обижался, но в итоге и воспоминаний таких у него не сохранилось. Когда вырос, уехал из родительского дома? Нет, никто, никому и в голову не приходило. Даже он сам поднимал Августа из необходимости. Первый раз тот вообще без сознания лежал, что еще было делать? Второй — раздолбанный донельзя, залитый кровью… Такого вообще с диваном хотелось перенести. Охранять. Пылинки сдувать. Защищать. А у Августа «я еще не носил тебя на руках» все просто: не воспоминания, живой Август ван дер Хольт непринужденно поддерживает его под колени и под спину, удерживая на весу. И Дима даже не может идентифицировать свои чувства. Неловкость? Возможно, немного. Неожиданность. Необычность ощущений. И невероятная близость. Август, к которому можно прижаться и обнять за шею, невообразимо пахнущую чем-то вкусным. — У тебя новый парфюм? — Дима проводит носом по кадыку, и Август шумно сглатывает. — Да. Тебе нравится? — Нравится. — Дима прикрывает глаза и позволяет себе ненадолго расслабиться и просто насладиться моментом. Август сильный — в этом нет сомнений — и все равно не сможет держать его вечно, поэтому стоит придумать какую-то конечную цель. Впрочем, идея имеется. — У меня есть для тебя подарок, — Губы нашаривают линию челюсти, и Дима осознает, насколько сильно не хочет слезать с этих рук. — Но, боюсь, чтобы его получить, тебе придется меня опустить. Август медлит несколько долгих секунд и бережно ставит его обратно: — Это был сложный выбор. Дима обвивает пальцами запястья и нежно поглаживает полоски обнаженной кожи, насколько позволяют тугие манжеты. — Август, у тебя потрясающая кожа… Ты пользуешься уходовой косметикой? — Да, — ответ звучит немного странно, словно неуверенно. Хотя нет, осторожно. — Надеюсь, это не проблема? Парень поднимает взгляд и внимательно изучает выражение лица: — Нет, конечно. С чего ты решил, что это может быть проблемой? — Мне показалось, в России мужчины очень относятся к вопросу косметики очень… эммм, dismissively? Warily? Не одобряют. «Мало ли кто к чему как относится!» — собирается он фыркнуть в ответ, но внезапно понимает, что опасения Августа не то чтобы небеспочвенны. Они пока еще многого не знают друг о друге, он, вон, тоже только предполагал, что Хольт использует косметику, а может, у него от природы кожи такая? У самого-то Димы из ухода за кожей недорогой лосьон после бритья, и то подаренный на 23 февраля. — В целом — да, пожалуй. Но ко мне это не относится. Все хорошо. Я просто заметил, что кожа на спине у тебя более сухая, и… Поправь меня, если я не прав, так получилось, потому что со спиной тебе сложно дотянуться, и рядом протез? И ты к ней никого не подпускаешь? — Да. — Август улыбается уголком рта. — Не думал, что есть разница. Наверное, ощущается неприятно. Извини. Я что-нибудь придумаю. — Ави, даже если у тебя там будет иссушенная пустыня с ошметками кожи, мне не будет неприятно, запомни это, — Дима хмурит брови и прижимается губами к запястью на границе с манжетой. — А там совсем не так, просто не такая шелковистая. И я тебе кое-то купил. Протягивая коробку с банкой крема, он чувствует себя донельзя глупо. Как такая идея пришла в голову? Уже и не вспомнить, но тогда она показалась гениальной. Август же доверяет ему свою спину, почему бы не помочь ему с уходом? Ему все равно, какая у Хольта кожа, но, если он заботится о себе и что-то не может сделать, то помочь — такая мелочь! Тем более, глупо отрицать, мелочь для них обоих приятная. И в магазине этом косметическом, когда лавировал между полок, выбирая подходящий вариант, задумка все еще казалось отличной. А сейчас, когда Хольт завис и молча рассматривает банку крема, уже не кажется. Его протез выдерживает воду, едкий соленый пот во время тренировок, мыльные растворы, но, наверняка, все равно нуждается в какого-то медицинском обслуживании, а забившийся между пластинами крем вряд ли поспособствует долгой службе — понятно, почему Август не рисковал. Но, может быть, и предложение помочь, и подарок — все-таки перебор? Слишком интимное вмешательство?.. Некомфортно, что указал на такой недостаток?.. — Дима… — Август понимает на него удивленный взгляд, делает шаг вперед и прижимается поцелуем к губам. — Спасибо. Но это так дорого… — Что я слышу! — Дима смеется, обнимая и снова притягивая к себе. — Август ван дер Хольт говорит «дорого»?! — Я знаю эту фирму и знаю, сколько стоит этот крем. — Хмурая тень ложится на лоб тонкой вуалью. Разница в доходах, очевидно, — колоссальная, и ни один из них не хочет, чтобы она стала причиной конфликтов. Дима знает, что Август может купить ему если не все, то почти все, а сам он не может сделать того же в ответ. И не ощущает необходимости. Они не делят пополам счета, но оба заказывают еду, Дима готов покупать что-то в свою квартиру для удобства Августа, а тот оплачивает какие-то их совместные траты, пусть и небольшие, без возражений с Диминой стороны. С тех пор, как Август перестал почти ежедневно заваливать его дорогущими подарками, отношения стали островком комфорта. Запрещать ван дер Хольту дарить что-то дорогое бесполезно, но тот стал намного благоразумнее (что ценно). — Это слишком дорогой подарок! — О, теперь ты понимаешь, как это — принимать дорогие подарки. Он жадно всматривается в лицо Августа и ловит каждый оттенок его реакции, ощущая, как они оба ступают на неизведанные и неизученные еще территории. Хольт сначала сказал спасибо и только потом завел разговор о деньгах — это важно. Было бы наоборот — Дима бы расстроился. И сейчас Август не выглядит возмущенным или недовольным, скорее, удивленным и растерянным. — И при этом я ни разу не дарил тебе подарок стоимостью две моих зарплаты. Август, наконец, заключает его в объятия, и теперь можно окончательно расслабиться, уткнувшись носом в родную шею. И откуда только знает размер его зарплаты? Да, именно столько крем и стоил. Любой человек из их отдела покрутил бы пальцем у виска, а Гром добавил бы еще пару крепких словечек о его умственных способностях: тратить на миллиардера свои накопления? Еще и на такую фигню, как крем для тела?! А сам Дима ни о чем не жалеет. — Две твоих заплаты — это примерно Эрмитаж? — Нет, на Эрмитаж не хватит, — после паузы отвечает Хольт. — Тогда Колизей? — Дима смеется. — Ммм, да, наверное. Нужно уточнить. — Мягкие губы нежно касаются ушной раковины, и Дима ежится от волны мурашек. — Не нужно! — Но ты же понимаешь, что развязываешь мне руки? — Август смеется. — Да я давно тебе их развязал. Еще в художественном магазине. Именно тогда он окончательно смирился с ситуацией. Август ван дер Хольт такой, какой есть. Пусть покупает, что в голову взбредет, в конце концов, это неизбежно, — он будет делать то, что захочет. — Знаешь… Я понял, что не привык получать подарки, — Хольт застывает, словно прислушиваясь к себе, и Дима застывает тоже. Августу редко дарят подарки? В первую секунду хочется рассмеяться от нелепости предположения, а потом приходит осознание: в самом деле, из близких людей у Августа… только он?.. — Привыкай, Ави, — твердо произносит Дима, отстраняясь и глядя в глаза. — И тратить я буду столько, сколько посчитаю нужным. В этот момент Дима с сокрушающей ясностью осознает, что больше не сможет осуждать Августа за дорогие подарки и отказываться от них, потому что будь он миллиардером — полмира бы бросил к любимым ногам. Перед Августом ван дер Хольтом его благоразумие капитулировало окончательно и бесповоротно.