Goudverbinding

Август распечатывает банку крема и первым делом сует туда нос: — Отлично пахнет! Он подносит крем и к его носу, но Дима ничего почти и не чувствует. Какой-то легкий косметический запах. С едой не перепутаешь. Так, наверное, все кремы пахнут? — Я почти не чувствую запаха… — Это и отлично! Иногда бывают тяжелые, неприятные и очень стойкие запахи. Я не люблю какофонию ароматов на себе. Вроде, все хорошо, Хольт выглядит довольным, но Дима почему-то чувствует неуверенность. Может, он перешел черту? И ведь вряд ли тот признается. — Август… Если тебе не нравится или некомфортно, все нормально, просто скажи мне. Август отставляет банку крема, приближается и медленно переплетает пальцы обеих рук со своими. Дима ежится от ощущения проскальзывающих пальцев, мягко сжимающих его руки. Ему нравится держаться за руки. С Августом, впрочем, ему все нравится; он не может припомнить ни одного жеста в свою сторону, от которого хотелось бы уклониться. Но держаться за руки — такое простое действие и такое интимное. Август подносит руки к губам и щемяще-нежно целует пальцы. — Если сказать честно, я растерян. Не потому что твой подарок меня обидел. Дима, любой подарок от тебя очень ценный для меня. Но ты не просто подарил мне сувенир, это…gesture of care. Забота обо мне. Я не помню, когда кто-то обо мне так заботился. Дима стискивает пальцы сильнее: — Август, крем — это не совсем то… Ты мог и своим обычным пользоваться. Ты же доверяешь мне прикасаться к твоей спине? — Ответный кивок не заставляет ждать. — Тогда разрешишь мне? В том и была идея. Подарок — не банка дорогого крема; это возможность помочь — и продолжать помогать — ухаживать за кожей там, куда самому Августу сложно дотянуться, а остальным нет допуска. — Конечно. Попробуем? Август предлагает сам, и последние сомнения в правильности решения растворяются. Кто-то мог так отреагировать из банальной вежливости, но, слава богу, не Хольт. Да и выглядит тот умиротворенным, расслабленным, легкая улыбка и коронный рентгеновский из-под полуприкрытых век. Дима кивает в ответ и перехватывает Августовские руки, потянувшиеся к пуговицам. Он хочет сам расстегнуть жилет, так по-блядски обтягивающий умопомрачительную Хольтовскую талию, хочет сам раздеть своего мужчину, пусть пока и не в качестве прелюдии к сексу. Дима прикусывает губу, сосредоточенно проталкивая пуговицы в туго обметанные петли. Явно не самый часто надеваемый предмет гардероба, его пиджаки расстегивались легче. Он запускает руки под жилет, обнимая и прижимаясь лбом к подбородку. Думал ли он полгода назад, что будет раздевать Августа ван дер Хольта? Что Август ван дер Хольт разрешит его раздевать? Что он будет признаваться в любви, чувствуя, как от эмоций сжимается все внутри? Что вот эти руки, скользящие по затылку и плечам, все целиком до последней костяшки, тоже его любят? Думал ли он, что будет снимать с него все те плащи, на которые смотрел в участке снизу вверх? — Август, — счастливо выдыхает Дима. В детстве он часто удивлялся иностранным именам и пытался представить, каково делить имя с названием предмета? С чувством, явлением? А каково обращаться по имени, невольно отмечая ассоциации с ним? В русском есть классическое трио «Вера», «Надежда», «Любовь». Но в живой речи появляются «Верочка» (да и часто ли думаешь про веру, которая в кого-то, когда рядом — вот она, своя родная Верка, курносая и с книжками Даррелла наперевес?), «Надя», «Люба», — совсем другая история. Как живется Августу, который звучит, как последний месяц лета? Отлично ему живется, даже Игорь быстро перестал шутить на эту тему и переключился на телесную электрификацию. Поначалу произносить или писать имя было непривычно, а сейчас тот, кого он обнимает, — Август. Какой последний месяц лета? И ему нравится, как оно вырывается само собой. Нравится звучание имени, нравится окликать его обладателя, видеть, как взгляд меняется, превращаясь из вопросительного в теплый и нежный. Иногда хочется просто произнести его без особой на то причины и услышать самому. А Август, похоже, понимает, потому что не переспрашивает, просто обнимает так бережно, что Дима рядом с ним ничего не боится. Бешеная влюбленность захлестнула обоих, но в водовороте эмоций они могут удержаться именно вдвоем. Дима отстраняется и стягивает с Хольта жилет, помогая выпутать плечи, которые кажутся сейчас в полтора раза шире, чем обычно. Пуговицы первой рубашки он расстегивает так же медленно, чувствуя, как с каждым шагом из-под раскрывающей ткани прорывается тепло тела. Похоже, две шелковых рубашки работают не хуже термобелья, создавая тепловой карман между слоями. Диме безумно нравится прикасаться через слой ткани, через два — просто прикасаться. На ум невольно приходят парк, Эрмитаж, первые их взаимодействия, — как же кардинально с тех пор все изменилось. Он бы не выпускал его руку в Эрмитаже, обнимал при каждом удобном поводе, целовал бы в центре каждого зала и ни за что не уехал бы рисовать один. Писал бы с натуры, пусть бы сидел рядом. Пальцы, наконец, расправляются и со второй рубашкой, и можно прикоснуться к коже. Дима коротко целует округлое плечо и отстраняется: — Снимешь брюки? Можем испачкать. И спешно отворачивается, стоит Августу взяться за пуговицу брюк. Даже предлог находится отличный — достать из шкафа пустую вешалку и тщательно развесить Хольтовскую одежку. Снимать с него брюки и подтяжки с носками он пока не готов. Раздевал уже засыпающего, но это не то; сейчас между ними вибрирует взаимное напряжение, такое сильное, будто рядом постоянно гудит трансформаторная будка (вот странно: а Игорь ни разу Хольта трансформатором не называл). Они оба ходят по краю — и Диме нравится. Когда он оборачивается, Август уже лежит на кровати. Вытянулся на животе, подгреб под себя подушку и прикрыл глаза. От шикарного вида на спину дыхание перехватывает. И к этой роскоши у него теперь есть полный доступ. Дима сглатывает, скидывает свою одежду, не глядя, куда она полетит, и седлает Хольтовские бедра. Может, и стоило остаться стоять: происходящее слишком остро, слишком интимно, слишком… Нежно проводя руками по обе стороны от протеза, он вжимается лицом в шрамы. Подсветка на долю секунды плещет в лицо синим и затухает до прежнего уровня. Часы фантазий, мечтаний и предвкушения сливаются в общую волну, заставляя внутренности дрожать мелкой дрожью; воздух становится густым и с трудом протягивается через носоглотку. Единственный способ хоть как-то снизить градус накала — распластаться сверху. Накрыть спину своим телом, прижаться грудью к пульсирующему свету и уткнуться носом в затылок. — Обожаю твою спину, Август, — тихо шепчет он. — Чувствую себя фетишистом. И шрамы твои обожаю. Мне не неприятно. Я не могу представить боль, которую ты испытал, у меня от этих мыслей внутри все в узел сворачивается, но они тебя не портят. Твой позвоночник чудесный. Уникальное и гениальное изобретение, ты здесь благодаря ему. И молнии твои меня тоже не пугают. Это все — ты, Август ван дер Хольт. И ты не бракованный, не думай так о себе никогда. Я повторю тебе это столько раз, сколько потребуется, чтобы ты поверил. Хольтовская рука отрывается от подушки, медленно скользит по голове, пропуская волосы между пальцами, опускается на его затылок и, кажется, весит тонну. — Кажется, я понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что хочешь вынуть сердце из груди и отдать его мне… — низкий голос и сами слова скручивают все внутри в тугой жгут. — Это разрывает изнутри. — Да. Дима медлит еще несколько секунд, глубоко вдыхая ставший таким любимым запах волос. Отлипать от Августа сложно, но предстоящее вызывает нервную дрожь. Да, он действительно чертов фетишист. Вроде и не сильно прижимался, но протез оставил цепочку рельефных следов на коже. Словно печать. Или клеймо. Крем оставляет на руках непривычные ощущения, и ладони легко соскальзывают с напряженных плеч по обе стороны от протеза. Он прикусывает губу, сосредотачиваясь, чтобы даже ненароком не задеть ни металл, ни провалы рядом с ним. Намазать кремом всю спину — слишком быстро, чудовищно быстро. Кожа мгновенно становится увлажненной, нежной, а Август расслабленно вздыхает. Даже не нужно спрашивать, приятно ли ему, по лицу видно — приятно. И с этого самого лица Дима не сводит взгляда, с мягким нажимом расправляя изгибы кожи скользкими подушечками. К особенно уязвимым участкам нужно прикасаться с ювелирной аккуратностью. И хоть Дима знает, что Августу не больно, — все равно вздрагивает от того, как тот со свистом, рвано втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Его собственные пальцы подрагивают, втирая крем в шрамы и ощущая ответную дрожь. Узость талии, особенно в сравнении с плечами, продолжает притягивать внимание… — Август… — взгляд спотыкается о темную ткань и просто примагничивается к ней. Он не может отвести глаз, нерешительно касаясь резинки трусов, ощущая максимальную неуверенность вопросе, который собирается задать. — Я могу посмотреть? — Конечно. Хольт отвечает без запинки и, когда Дима слезает с него, приподнимает бедра, чтобы было проще стянуть трусы. Он уже видел Августа голым, но кажется, — давно, в прошлой жизни. Да и не поворачивался тогда тот спиной. Так что сейчас, можно сказать, видит впервые. И больше охренительных ягодиц его интересует протез, который наконец-то можно рассмотреть целиком. Дима осторожно касается шрамов на пояснице, жадно рассматривает последние пластины и датчики, заканчивающиеся в районе копчика. И прижимается лбом к жесткой коже на пояснице, бережно приникая губами к плотным рубцам. — Ты заваливал меня подарками и цветами, а мог затащить в постель одной только своей спиной, — жадный шепот обволакивает рубцовую ткань. — Нужно было, как в Эрмитаже, показать кусок позвоночника и сказать: «Дмитрий, если хотите увидеть все остальное, welcome в мою постель», — и я бы пошел. Дима улыбается в шрамы, хихикает. Счастливый до невозможности, до нервной дрожи, до выплескивания этого счастья смехом. И, конечно, он шутит, но в каждой шутке есть доля шутки, и он не поручился бы подсчитать, насколько она большая. Сейчас — точно пойдет. Но сейчас он пойдет за Августом в любом случае, при любых обстоятельствах. — Я учту, — глухо ухмыляется в подушку Август ван дер Хольт. Даже видеть лицо не обязательно, ухмылку можно услышать. Дима не знает, сколько они молчат. Щека, ухо — все его тело ощущает кожей размеренное дыхание и вовлекается в единый ритм. С такого близкого расстояния можно отлично рассмотреть тускло светящиеся металлические пластины и синий свет между ними. Непохожий на ровное свечение светодиодов, он едва заметно пульсирует по какой-то лишь одному ему известной логике, но ощущается спокойным и стабильным. Никаких молний, никаких всплесков электричества. Нужно будет обязательно присмотреться еще раз, когда Август провалится в сон…