Goudverbinding

Дима медленно исследует кончиками пальцев лабиринты шрамов. Не только пластины хребта уходят под кожу — под ней прячутся и провода, и прямоугольники датчиков. Все это давно стало частью Августа, теперь уже его Августа. Металл как часть костей — давно уже привычная и известная в медицине практика, а здесь это — часть чего? Мышечной ткани? Дермы? — У тебя спина каменная. — Граница рубцов и шелковистой кожи проходит ровно посередине его ладони, прямо через средний палец. Хольт чуть шевелится в ответ — и сразу чувствуется отклик напряженных, жестких мышц. — Давай сделаю тебе массаж? У меня ноль профессиональных навыков, но я хочу попробовать. Август кивает, не шевелясь и не меняя позы. Дима нервничает. Все, что связано с Хольтовской спиной вызывает у него смешанные чувства. В этом коктейле присутствуют и чувственная, и эротичная составляющие, и эмоциональная близость, и квинтэссенция их любви, и страх навредить, и желание изучить Августа еще больше, и необходимость хоть чем-то облегчить его жизнь, если получится… Было бы гораздо спокойнее получить ответ, глядя друг другу в глаза. Или хотя бы услышать — по интонации тоже можно многое понять. Как Август воспринял его идею? Непонятно. Разрешил, но Дима сам сегодня признался в своем фетише… Остается только надеяться, что их прежняя договоренность — останавливать друг друга в случае неприятных ощущений — в силе. Парень медлит еще несколько секунд и решительно садится сверху. По идее, конечно, сюда бы массажный стол, чтобы обоим было удобно, чтобы можно было массировать все тело, но эта махина не влезла бы в его квартирку. Ладно, для начала сойдет и так. Может, ему не понравится еще. Ладони накрывают лопатки по обе стороны от протеза — самую напряженную, самую жесткую часть спины. — Ты мне доверяешь? — Дима наклоняется и прижимается к лопатке лбом. Когда-нибудь он будет бесконечно целовать эти шрамы, пока Августу гайки не сорвет. — Я никому и никогда не доверял так, как тебе. Разогнувшись одним плавным движением, он кладет основание ладоней на большие ромбовидные мышцы и медленно переносит свой вес, увеличивая давление. Сначала только руки — кисти, запястья, локти, плечи, а потом, приподнимаясь, добавляет вес всего тела. Августа трясет. Дима не может отвести взгляда от сильных пальцев, сминающих подушку в бесформенный ком, от напряженных и вздувшихся вен, обвивающих предплечья. А когда раздается глухой стон, он до боли прикусывает губу, чтобы все перестало плыть перед глазами. — Все хорошо? — шепот звучит чуть слышно, но громче сейчас просто невозможно. Все нервы, собственная кожа — как оголенные провода. Он сойдет с ума, если Август так и дальше будет реагировать, и просто сдохнет, если причинил ему боль. Август немного сводит лопатки. Дима чувствует, как перекатываются напряженные мышцы под кожей, как чуть громче начинает вибрировать позвоночник. — Продолжай, — тело под его руками снова расслабляется, но глухой и низкий голос словно внутренности из него вытаскивает. Как тут продолжать-то, а? Легкие немного ломит от задержки дыхания, но нужно как-то тоже расслабиться, как Август. Продавить эти мышцы так глубоко хотелось не только ладонями — пальцами. Вдавить их поглубже в шрамы, нащупать самые зажатые места и попытаться разбить узлы. Но, пожалуй, такое пока — слишком. Они оба дергаются — от чувств, от эмоций, а Дима еще и от страха навредить. Кремом, пожалуй, они тоже рановато воспользовались, ладони не скользят по коже. С сухой было бы лучше. Или вовсе стоило приобрести еще и массажное масло?.. — Дима, — окликает Август. Его тембр уже приблизился к привычному, но все равно выдергивает из оцепенения, как удар тока. — Все хорошо. Ты слишком много думаешь сейчас. И ты всегда можешь остановиться, помнишь? — Я не хочу останавливаться. — Он наклоняется и осторожно прижимается губами к тонкому проводу под кожей. — Просто страшно навредить. Это же не просто погладить или крем нанести. — Я не знал раньше, что у меня такая чувствительная спина, наоборот, шрамы снижают чувствительность кожи. А сейчас я чувствую… Мне хорошо. Да уж, чувствительность спины у Августа зашкаливает. Дима не знает другие его эрогенные зоны, и как тот реагирует на ласку там — за одну совместную ночь у них не нашлось времени на изучение друг друга, да и вряд ли Августу тогда нужно было такое погружение и доверие. Но спина точно к ним относится — это они уже выяснили. Дима выравнивает дыхание и мягко разминает напряженные мышцы круговыми движениями. Не скользит руками по поверхности, чтобы не натереть шрамы, а надавливает именно на мышцы и не так сильно, как в начале. Не наваливается всем весом, но Хольту и этого хватает — Дима жадно впитывает каждую судорогу и сокращение мышц, каждый тихий стон, рваное тяжелое дыхание, всплеск колких молний. Осознание безграничного доверия пьянит. Никому и никогда Август ван дер Хольт не доверял так, как ему… К пояснице он уже сам дышит как загнанная лошадь. Возбуждение удается сдерживать только диким сознанием воли. Когда рядом вздрагивает от удовольствия любимый мужчина, собственное сознание — текучая лава. Но больше всего он хотел помочь расслабиться, размять мышцы. И, пересаживаясь рядом на кровать, Дима очень надеется, что у него получилось. Август перекатывается на спину, параллельно цепляя одеяло и заворачиваясь в него. Разморенный, расслабленный с потемневшими глазами и стояком, который заметен даже через одеяло… Требовательные пальцы тянут к себе за запястье, и Дима подчиняется этому движению без раздумий. Вытягивается рядом, утыкается носом в обнаженные ключицы и расслабляется под тяжестью руки на плечах. Они оба выравнивают дыхание и синхронизируют сердечные ритмы. Дима настолько измотан, выпотрошен эмоционально, что у него нет никаких сил шевелиться. Он только наслаждается объятиями и пальцами, перебирающими волосы. — Август… — Губы разлепляются с трудом, голос хриплый, как после долгого сна. — Мы с тобой давно прошли стадию держания за руки, но не дошли до следующей. Мы в состоянии еще подождать?.. Дима и сам толком не понимает, почему тянет с сексом. Может, где-то глубоко еще остается страх перед тем, что будет после? Ответить на этот вопрос не выходит. В любом случае, такое можно только проверить. Но недоверие, триггер от каких-то действий давно уже остались в прошлом — любовь, которую он ощущает, затопила все его существо. Просто… ему нравится. Нравится это хождение по краю и нарастающее напряжение между ними. Но если Август скажет, что уже не может ждать, то между ними нет никаких препятствий. А сам он хочет его до невозможности. — Я не жду, — безмятежно откликается Хольт. — В смысле? — Дима хмурится. Они так затянули, что Август перестал его хотеть? А эрекция — просто физиологическая реакция?.. — Мне очень нравится, как развиваются наши отношения. У меня ни с кем такого не было, даже… — Август делает паузу и напряженно продолжает: — С тобой в прошлый раз. Мне… awesome. Ohuitelno. Дима чувствует себя окончательно, бесповоротно счастливым. То же самое ощущает и он, ему тоже ohuitelno. И можно даже не отвечать — Август и так понимает, считывает его настроение. Легкие раз за разом наполняются запахом любимого тела, сердце бьется все медленнее и спокойнее — моменты ничуть не менее ценные, чем недавний массаж. — Мне нужен кофе. Сейчас. — Август напрягается, собираясь вставать. Дима отклеивается от него с неохотой, садясь рядом на кровати. — Иначе я засну. — Так зачем тебе кофе? Спи, — Дима хмурится от недоумения. Хольт подтягивается повыше на подушки, скрещивает руки на груди и упрямо бросает: — Не хочу. — А так? Дима приподнимается и коротко целует упрямо стиснутые губы. — Так — не хочу еще больше! — Август сгребает его в охапку, проводит языком по губам, и Дима снова ощущает себя растекающимся киселем. Жадный горячий поцелуй совершенно лишает какого-либо осознания и воли. Он всегда любил целоваться, но, наверное, только с Августом они целовались так часто. Раньше — разве что в подростковом возрасте, когда все было впервые. Но отношения с Августом ван дер Хольтом полностью перевернули его жизнь. — Почему ты так сопротивляешься сну? — Я хочу проводить время с тобой! Август выглядит возмущенным донельзя. Взъерошенный, упрямый, с напряженными скулами и разве что не искрит. А, нет, уже искрит. Дима накрывает срывающиеся с кистей пальцев молнии. От легких укусов в ладони по рукам прокатывается удовольствие до самой шеи. Его тело и раньше реагировало на разряды легким всплеском эйфории, но сегодня ощущения острее, ярче. Потому что они оба возбуждены? Или происходит что-то иное? В отношениях с Хольтом у него возникает столько вопросов, как ни с чем другим. И всегда поиск ответов на них приходится откладывать. Не сейчас, сейчас Августу просто нужно выспаться. — Но я же никуда не ухожу. — Ты не понимаешь? — Из-под ладоней брызжут новые молнии. — У нас с тобой свидание. Я хочу обнимать тебя, целовать, разговаривать, а в итоге прихожу и засыпаю. — Приходи ко мне поспать, поесть, посидеть рядом. Да хоть работать приходи! Приходи с чем угодно, Август. Дима мягко улыбается, стирая остатки молний. Картинка Августа с ноутбуком на его диване теперь так и маячит перед внутренним взором, и выглядит это очень уютно. Он так и чувствует себя рядом с ним — уютно. — Я не понимаю, почему так. Я пришел нормальный, бодрый. О да, еще какой! Прижал к стене, осыпал признаниями в любви, схватил на руки… Дима улыбается. — А потом был крем и массаж. Я же видел, как ты реагируешь, да и массаж — не поглаживания. А еще… сколько ты спал прошлой ночью? Август зависает и нехотя выдавливает: — Не знаю. Он секунду медлит, мягко выпутывает руки из Диминых пальцев и откидывает одеяло, открывая место рядом с собой. Только Август так умеет. Вот он — мягкий, сонный, домашний, и тут же — соблазнительный и обнаженный от шеи до самых коленок, теряющихся в складках одеяла. И члена не видно, остается прикрытым, но этот плоский живот, размеренно приподнимаемый дыханием, выступающие гребни подвздошных костей и стремящиеся к бесконечности ноги… Дима сглатывает. Если Август ван дер Хольт захочет его соблазнить, — справится за дюжину секунд. Он вытягивается рядом, поворачиваясь спиной — пусть Август обнимает его сзади. Нет никаких сил смотреть на него сейчас, да и спать не хочется — какой сон с такими пошлыми сценами в голове?! — Мне хорошо и спокойно с тобой, Август, — Дима дожидается вожделенных объятий и заворачивается в его руки, как в одеяло, сильнее прижимая к себе. — Люблю, когда ты засыпаешь со мной, значит, тебе тоже хорошо. И все, что у нас есть, — ценное. Август фырчит в затылок и расслабляется — дыхание замедляется, руки тяжелеют, и, пока он не отключился, Дима тянет с тумбочки книгу с телефоном, и снова вжимается спиной в теплую грудь, вытягиваясь от кончиков пальцев до самых ступней. Он с удовольствием ощущает, как растягиваются и напрягаются застоявшиеся мышцы — пик напряжения и обратная волна накатывающей слабости, растворенной в чужом тепле. — Не двигайся, иначе случится непоправимое, — низкий шепот Хольта внезапно обжигает ухо. — Непоправимое — ты о чем?.. — начинает он, и тут же смеется от озарения: — Август! — Дай мне телефон, — просит Хольт, понимая голову. — Мой подойдет? — Августовский остался где-то вместе с его одеждой. Телефон из его пальцев немедленно выуживают. Затвора камеры не слышно, значит, Август не устраивает там фотосессию, тогда?.. Хольт неожиданно звонко щелкает резинкой его трусов так, что тело непроизвольно вздрагивает. — Это последний оплот твоего целомудрия. — Что? Последний оплот чего?! Какого целомудрия? — Дима откидывает голову назад, упираясь затылком в грудь и смеется в голос. — Август, мы с тобой уже занимались сексом! Какое, к чертям, целомудрие! Откуда в твоем лексиконе вообще такое взялось? — Google Translate. Август перегибается через него, чтобы сунуть телефон под подушку, на секунду прижимаясь еще сильнее грудью, а потом отодвигается, оставляя между ними небольшое расстояние. — Не отстраняйся, — шепчет Дима, — хочу, чтобы меня обнимал красивый мужчина. — Любой? О-о-о… В голосе Хольта четко звучат ревнивые ноты. Спроси кто-то Диму, ревнив ли Август, он бы ни секунды не сомневаясь ответил, что ревнив, как мавр. Но на деле Дима с его ревностью еще ни разу не сталкивался. Хуже всего, Август с ней тоже, наверное, ни разу не сталкивался. Откуда взяться ревности, если ему раньше было плевать на людей?.. Похоже, в будущем их ждет пиздец. Но даже это не пугает — вместе они справятся с любым пиздецом. — Мой, — твердо отвечает он, двигаясь ближе. — Мой красивый мужчина. Оплот целомудрия, надо же… Где откопал-то такое, даже на родном языке? И ничего непоправимого между ними не случится, потому что не бывает ничего непоправимого, а уж секс, на который намекает Август, будет шикарным. В любой момент, когда они оба этого захотят. В случае с Хольтом выходит, скорее, лингвистическая ошибка, а не логическая, но все равно стоило бы все проговорить, наверное… Когда-нибудь. Пусть спит. Август зарывается носом в макушку: — Ты любишь мою спину, а я очень люблю твои волосы… — Даже кожа головы ощущает, какие теплые, почти обжигающие у Хольта сегодня губы. То ли те самые выверты терморегуляции, о которых он говорил, то ли просто они оба уже горят. — Мне очень нравится их цвет. И очень нравится, что они такие везде. Изящные пальцы Хольта скользят, приглаживая волоски от локтя до запястья, еле касаются фаланг и переплетаются с его. — Это невероятно красиво. Дима пытается смотреть на себя глазами Августа, но у него не получается. Свои волосы, кожа — то, к чему он привык с детства, с подросткового возраста. Он пытается вспомнить, делал ли его внешности комплименты кто-то из бывших, и не помнит. Их действительно не было, или именно комплименты Августа превращают его сознание в постоянно подогревающееся желе? От его взглядов сейчас горит кожа, и в этот пожар хочется нырнуть с разбега, пусть горит! — Я люблю тебя очень сильно, — сонно шепчет Август, — ты самое ценное, что есть в моей жизни. Горло сдавливает от переизбытка эмоций, а когда Хольт закидывает на него свою длинную ногу, Дима вообще забывает вдохнуть. Тот невыносимо медленно напрягает мышцы, притягивая к себе и обнимая еще сильнее. Кажется, его обнимает гигантский спрут, и эти осьминожьи объятия чертовски уютные. Дима накрывает рукой чужую голень. Он чувствует их близость каждой клеткой кожи, каждой клеткой себя. Жар чужого тела, руки-щупальцы и нога… Вот кто бы еще говорил о непоправимом, а.