Goudverbinding

На книге получается сосредоточиться с трудом. Когда Август рядом, даже спящий, он заполняет собой пространство: кровать, небольшую квартиру, все сознание целиком. Хочется бесконечно рассматривать детали внешности: взъерошенные темные волоски на запястье, царапину на ровном отполированном ногте, небольшой шрам на коленке, который нестерпимо тянет накрыть губами. Когда Август рядом, быть с ним — это не статичное состояние, это процесс. Дима зябко ежится и хмурится, не понимая причину: спину греет Хольтовская грудь, дома тепло, они частично под одеялом… Касается скулой Августовского предплечья и вздрагивает — оно совершенно ледяное. Дима осторожно дотягивается до ступни, на секунду накрывает пальцы рук — конечности Августа очень холодные. Теперь понятно, почему он начинает зябнуть, и понятно, почему тогда спросонья принял Хольта за покойника. Видимо, та самая глючная ван дер Августовская терморегуляция. На раздумья уходит всего несколько секунд, а дальше — отложить книгу и натянуть на них двоих одеяло. Августа нужно отогреть, чтобы не простудился. Повернуться на другой бок — кайф, тело уже начинало требовать сменить позу. Он прижимает ледяные ладони к своей груди и накрывает их руками, холодные ступни почти обжигают голени. Август сейчас все равно проснется от движений, а так ему будет теплее. И, кажется, уже получается определять, глубоким сном тот спит или поверхностным. — Поспи еще, — шепчет он, всматриваясь в любимые глаза, стоит медленно, подрагивая, приподняться ресницам. — Ты просто замерз. Руки и ноги как куски льда. — Спасибо, — шепчет Хольт, снова закрывая глаза и прижимаясь холодным носом к виску. Дима устраивается удобнее, скользит пальцами по волосам, коротко проводит ладонью по любимым шрамам и обнимает. Невесомо, чтобы не мешать спать, но чтобы они были близко-близко, и тот согревался. Шанс понять, мерзнут у него только конечности, или остывает все тело, Дима незаметно для себя упустил, заснув. Обычно ему удается застать процесс погружения в сон в сознании: сонная слабость, слипающиеся веки, а здесь он просто моргает. И когда поднимает веки в следующий раз, не знает, прошло пять минут, или пять часов — просто рядом согревшийся Август, а за окном изменившийся свет. — Не уходи от меня. — От неожиданности Дима вздрагивает. Мягкий расслабленный Август, он был уверен, что тот еще спит, прекрасный со сна голос: низкий, хриплый, дребезжащий, — и говорит такую дичь. — Я знаю, что со мной сложно. Но если что-то будет не так, давай сначала все обсудим. Я что-нибудь придумаю. — С тобой просто, Август. — Наконец-то можно потянуться. Как бы ни привыкли они спать вместе, все равно Дима старается шевелиться реже, чтобы не будить Августа слишком часто. А теперь можно прижать к себе покрепче этого упрямца, которому явно приснилось что-то не то. — И невероятно хорошо. Безумно хорошо. Почему с тобой должно быть сложно? — Мой протез. Молнии способны причинить тебе вред. Кровь из носа, маска… — Август прижимается губами к виску и обвивает руками торс. — Тебе приходится меня греть. — Это просто твои особенности. — Дима прикрывает глаза и улыбается. Сложно с ним… да не дождется! — А я верчусь ночами и бужу тебя. У меня плохое зрение, мне приходится носить очки. Они покрываются конденсатом и каплями. Я могу их разбить. Когда я очень устаю, у меня зрение падает. — Куда? — уточняет сонный Август. — Вниз! — смех рассыпается по Хольтовской коже. — Ухудшается. «Падает» — фигура речи. Сложно фокусироваться, перед глазами все расплывается. И в сумерках я вижу слабо. А очки забываю снимать, тебе помогать приходится. — Но это же совсем не то. И это не доставляет мне труда. Мне нравится просыпаться рядом. Ненавижу пробуждения. Я так и не привык за все годы к невозможности шевелиться… Когда мозг уже работает, а тело нет, — Август делает паузу, и его напряжение чувствуется кожей. Дима не перебивает, даже дышать старается тише, чтобы не сбивать. Это важная часть Хольтовской жизни, а теперь и их совместной. И ее они еще не обсуждали, хотя беспокойство давно маячило где-то на периферии внимания. Нет, он легко принял временной интервал: запустится через две с половиной минуты, окей; иногда спит, как бревно, окей. Но стоит только задуматься, как Август чувствует себя в такие моменты, что ощущает, — челюсти сжимаются до боли. Дима не в силах что-то изменить. Максимум, что он может, — сделать пробуждение Августа наиболее комфортным. — С тобой рядом хорошо даже просыпаться. Ты обнимаешь и целуешь меня каждый раз, когда поворачиваешься, и мне это нравится. И очки снимать с тебя тоже нравится. — А мне нравятся твои молнии и греть тебя. — Как может не нравиться согревать это великолепное тело? К нему хочется прижиматься, гладить с ног до головы, целовать так, чтобы Август голову терял. — Маска тебя лечит, и с ней тоже ничего сложного. Просто скажи мне, когда она понадобится. — Я не настолько беспомощен, чтобы не суметь вызвать Отто! — Август возмущенно фыркает. — Я не считаю тебя беспомощным или слабым, — Дима максимально серьезен. Хотя о том, что вызвать Отто, валясь в отключке на лестничной клетке, очень сложно, приходится молчать. — Никогда не считал. Ты невероятно сильный, Август. Просто твоя маска у меня. Мы договорились с Отто: когда мы вместе, я забираю маску. А дальше приходится слушать тишину. Немного жаль, что пришлось нарушить теплую интимность между ними, но он все равно не собирался держать договоренность с Отто в секрете. И реакцию Августа предсказать Дима бы не взялся. Но оставить все, как было раньше, он не мог, просто не мог. Пусть Хольту и не грозит немедленная смерть без маски, кто знает, какие могут быть последствия. Идея пришла в голову спонтанно, Отто с облегчением согласился, и все-таки Дима ощущает вину, потому что не согласовал решение с Августом… — Ты злишься? — он наконец решается первым подать голос. Ответ звучит так неожиданно, словно он и не сам задал вопрос — настолько долго тянулась еще одна пауза. — Я не знаю, как реагировать. — Август говорит медленно и сосредоточенно. Не вздыхает, но, судя по голосу, хмурится. Дима гладит кончиками пальцев спутанные пряди волос и думает, что пару недель назад во время этого разговора нервничал бы гораздо сильнее. Однако сейчас он просто знает: они разберутся с любыми проблемами, а уж эта — точно мелочь. Даже если Август разозлится, вспылит, наорет, все равно они любят друг друга. А сегодня любят особенно сильно… Хочется улыбаться. И стереть напряженные складки поцелуями. — Я понимаю, почему ты беспокоишься, но Отто не имел права принимать такие решения. Он мой телохранитель, в конце концов! — Не злись на него. Он не только телохранитель, он переживает за тебя. Увидел меня в твоей крови — чуть в обморок не грохнулся. А еще… я тоже умею быть убедительным. Ухмылка сама наползает на лицо и выходит какой-то очень Августовской. Хм, а эта самоуверенность может быть чертовски приятной. — The conspirators… Ладно, я перед тобой тоже устоять не могу, — Август сжимает в объятиях так сильно, что воздух из легких вышибает, — люблю тебя. — И я, — выдыхает Дима. Каждое признание вызывает прилив жара. Наверное, когда-нибудь он перестанет так резко реагировать, плещущая лава превратится в ровное тепло, но сейчас они ходят по острию ножа. Его любовь ощущается каждой клеткой тела. Его любовь понемногу расслабляет мышцы, выравнивает дыхание, но позу они оба не меняют — в обнимку лучше всего. — Ты такой, Август… — Дима мечтательно вздыхает. — До сих пор не знаю, почему ты обратил на меня внимание — я же обычный. Август ван дер Хольт не идеален, хотя Дима не удивился бы, если совсем недавно тот таким себя считал. Как не идеален и Дима, — что совершенно нормально. Но он прекрасно понимает и Августа: когда встречаешь человека, который становится настолько близким, не получается отделаться от страха его потерять. Казалось бы, все в их отношениях указывает на иррациональность таких страхов: сначала Хольт два месяца пытался затащить его в постель, потом столько же добивался его прощения. И чувство вины — всеобъемлющее, живое, больное, искреннее — показывает: он не уйдет. Но опасения иногда всплывают на поверхность, потому что в этот раз Дима чувствует сильнее и глубже, потому что каждый день склеивает их все сильнее друг с другом. И вот такие моменты, когда они запредельно близко и максимально расслаблены, как раз стирают отголоски подобных страхов. Обнажают их иррациональность, растворяя, как кошмар в утренних лучах. — Wait! — Август резко приподнимается на руках и нависает над ним, требовательно глядя в глаза. — What did you just say? Дима недоуменно хлопает глазами, пытаясь сосредоточиться. Когда сказал? Только что лежали оба киселем (он — точно киселем), а теперь что случилось-то? — Август, ты чего всполошился? — What?! — Хольт садится в кровати, и Дима невольно ежится. Только что лежал под одеялом и засыпал в объятиях своей голландской печки, которая теперь что-то от него требует. Парень с трудом заставляет извилины шевелиться: — Всполошиться — это… разнервничаться. — Тьфу ты, звучит немногим лучше, чем «всполошиться». — Испытать резкое чувство тревоги. — Какой ты? Повтори, — сурово требует ван дер Хольт. — Обычный. — Oh, God. — Хмурыми бровями Августа можно сносить стены. — Вставай. — Раскомандовался, — бурчит Дима, но из постели вылезает, потому что страшно интересно, зачем. Что Августа триггернуло в его обычности? И что он собирается с этим делать. Хольт при этом возится под одеялом, но что он там делает, Дима понимает, только когда оттуда высовываются великолепные ноги, на которые тот пытается натянуть трусы, путаясь в мягкой ткани. — Последний оплот твоего целомудрия… Комментарий должен был прозвучать шуткой, но голос сбивается на хрипотцу, и получается слишком сексуально. Август в ответ расплывается в довольной улыбке, умудряется одним движением и из кровати выбраться, и за талию его притянуть, и вовлечь в поцелуй, от которого Дима теряет волю. Да, с ним бывает сложно. Оторваться от этих развратных губ и какого-то совершенно блядского языка — сейчас очень сложно. — Что-то еще, мистер ван дер Хольт? — последний выдох согревает мокрые от его собственной слюны губы. Август улыбается и, похоже, тянется поцеловать его снова, как внезапно замирает. — Подожди… Голос звучит настолько тускло, что пугает. — Что случилось? Август медленно распрямляется, сосредоточенный и напряженный, поворачивается в разные стороны, сводит лопатки, вытягивается вверх, заводит руки за голову и, наконец, тянется всем телом, привставая на цыпочки. Дима завороженно наблюдает за коротким разрядом, пробегающим по хребту от коротких волос на затылке и теряющимся под тканью трусов. Ох, Боже… Дима сглатывает. Этот протез точно создан будоражить его воображение. — Oh, God! Твой массаж… Спасибо. Я никогда не чувствовал такую легкость в спине. Август снова заключает его в объятия, заставляя оцепенеть под пронзительным взглядом. Дима задерживает дыхание, опуская ладони на лопатки. Значит, они могут повторить тот ошеломляющий процесс еще не раз?.. если только оба не поедут крышей. — У тебя есть зеркало, кроме ванны? — мурлычет Хольт в ухо. — Ванной, — автоматически поправляет Дима. — М? — Август впивается, вроде, и вопросительным взглядом, но выглядит все еще слишком неприлично. — Ванна — это то, где ты чуть не уснул. Предмет сантехники. Ванная — помещение, раньше это было «ванная комната». — OK, я запомню! Хольт выглядит нетерпеливым и наэлектризованным, и Дима с трудом вспоминает суть вопроса — им хочется любоваться и целовать, чтобы выкинул из головы все переживания. — Да, есть. Он выворачивается из рук, встряхивает головой в попытке прогнать остатки дремоты и немного охладить кожу, полыхающую пятнами от Хольтовских прикосновений. Похоже, трусы — и правда последний оплот их общего целомудрия. Август сейчас ощущается хищником — неотрывный взгляд, плавные, бесшумные, тягучие движения со стремительным исходом. Моргнул — тот уже в другую комнату переместился. И правильно, в его крошечной спальне зеркалу поместиться негде. Дима догоняет Августа и распахивает дверцу старенького шифоньера: там, над тонкой перекладиной, на которой он развешивает немногочисленные галстуки, и располагается второе зеркало в доме. То ли оно не рассчитано под его рост, то ли криво повешено, то ли так задумано, но отражается в нем только подбородок и торс примерно по пояс. От выросшего за спиной Августа видны только ключицы, да плавная линия бедер. Собственно, Дима и использует это зеркало, когда нужно завязать галстук или бегло взглянуть на рубашку. — Ммм… — Хольт недовольно хмыкает. — Может, так даже лучше. Обычный? Смотри, — тяжелые руки медленно обводят плечи и спускаются к локтям, запястьям. Дима смотрит, не имея возможности оторвать взгляда от рук, путешествующих по его телу. Их бережность, благоговение и весь язык тела Августа дышат бесконечной, всепоглощающей любовью — тут и выражение лица не нужно. — Просто я, — Дима откидывает голову назад и упирается затылком в плечо. Он улыбается и продолжает смотреть в зеркало из-под полуприкрытых век. — Ты, — улыбка Августа чувствуется кожей. — Но какой ты обычный? Ты такое тело у кого видел? Пальцы обводят полукружья грудных мышц; Дима чувствует, как предательски напрягаются соски, и если Август их сейчас коснется… — У От-то, — голос срывается, когда обжигающая ладонь ложится на солнечное сплетение. — Допустим, — Август фыркает, как недовольный кот, но добычу свою не выпускает. Пальцы скользят чуть выше, и Дима торопливо продолжает: — У Игоря. — Конечно, куда без него! Август недовольно хмыкает, обхватывает грудную мышцу и медленно сжимает. В глазах темнеет. Эрекцию уже не сдержать, так что он и не пытается. Гори оно все огнем, Боже! А вот Игоря он упомянул явно зря. Дурак ты, Дубин. Можно было включить мозги и предположить, к кому будет ревновать Август ван дер Хольт, хотя какие мозги сейчас, когда член уже трусы рвет… — У тебя, Август. Хмыканье, раздавшееся в ответ, звучит более благосклонно. Настойчивые руки соскальзывают на торс и скользят по бедрам. — Итак, ты насчитал четверых, — срывающееся с шепчущих губ дыхание обжигает и заставляет что-то мелко вибрировать внутри. — Возьмем ваш участок. Сколько у вас сотрудников? Все еще считаешь себя обычным? Ты сразу... сaptivated me. Ты красивый. Не только тело, лицо тоже. У тебя ямочка на подбородке… Очень милая. Ты мне сразу понравился, несмотря на эти…mustache. — Тебе тоже не понравились мои усы? — Дима искренне огорчается. — А я хотел когда-нибудь отрастить их снова. — Расти? Отращай?.. Verdomme! Если ты хочешь усы, пусть будут усы — вот что я хотел сказать. — Но тебе же не нравится, — Дима вздыхает. Усы были какой-то глупой и, похоже, останутся недостижимой мечтой. — Я говорил о внешности, потому что ты должен знать, что ты не обычный, а красивый. — Август перемещает ладони на живот, и Дима наслаждается их теплом. Размеренное дыхание приподнимает живот и руки вместе с ним. Его мышцы двигают части их тел в идеальной синхронизации. — Да, твое лицо мне нравится больше без усов, но ты будешь красив даже с ними. Я люблю тебя… всего. Ты. Не. Обычный. Ни внешностью, ни… — Август вжимается лицом в шею и шумно вздыхает. Похоже, мысли путаются не только у него одного. — Ты замечаешь то, что не видят другие. Ты умный. Внимательный. Заботливый и очень добрый. Со всеми. Не замечал? Ты всегда всем помогаешь. От легкого укуса в шею продирает дрожью от макушки до самых пяток. Август ласкает его шею губами, невыносимо медленно спускаясь к плечу, а от настойчивых прикосновений языка пылает все тело. Не отводя взгляда, Дима смотрит в зеркало. Его ошалевших глаз не видно, зато прекрасно видна темная макушка жадно ласкающего плечо Хольта, точеная линия челюсти и красивые скулы. Он накрывает руки Августа своими и наклоняет голову, открывая лучший доступ. От этих поцелуев сознание плавится, заставляя сомневаться в земле — ладно, паркете, — под ногами, но никогда — в Августе; тот не даст упасть. — Не хочешь пойти по магазинам? — Зачем? — Дима облизывает пересохшие губы. В голову лезут исключительно непристойные мысли. — Ты говорил про свой мир, — легкие касания губ все еще мешают сосредоточиться, но намного меньше, чем жадные поцелуи. — Одежда — часть моего мира. Не самая интересная, наверное, но ты не хочешь немного обновить гардероб? Аутфиты Августа ван дер Хольта точно обычными не назовешь, поэтому мгновенно становится понятно, что тот имеет в виду. В такой одежде Дима себя совершенно не представляет, самым красивым в его гардеробе, наверное, остается парадный китель. Повседневная форма ему нравится, потому что символизирует принадлежность чему-то большему и является результатом многолетних усилий. А парадная форма просто красива с эстетической точки зрения. У ван дер Хольта же каждая деталь гардероба — произведение искусства, но максимально далекого от повседневного набора рубашек и брюк лейтенанта Дубина. — Мне интересно все, что касается тебя, — Дима разворачивается и обвивает пальцами предплечья. Эрекцию прятать бесполезно (Август все прекрасно видел), да он и не собирался. Ходить по грани — их общий выбор. Но ему нужна пауза, потоку что если Хольт продолжит демонстрировать его уникальность, Дима просто взорвется. — Пойдем. Только мне не пойдут твои шелковые рубашки. — На самом деле, пойдут. Но мы купим только то, что ты выберешь сам. А если не понравится, ничего не станем покупать. — Куда угодно с тобой хочу. — Дима на несколько секунд прижимается губами к губам. — Хочу увидеть Амстердам. И сходить в твой Эрмитаж. И комодом твоим полюбоваться. Я готов даже примерить шелковые рубашки. Август молчит и смотрит тем самым взглядом, от которого внутри все переворачивается, мгновенно бросает в дрожь, а температура в комнате словно подскакивает до потолка. — Пойдем, — хрипло говорит Хольт и тянет за руку. Тянет шутливо уточнить, они идут по магазинам или сразу в Амстердам, но Дима давится словами, снова ныряя с головой в этот взгляд. С ним — куда угодно. За чем угодно.