Goudverbinding

Август умудряется вытянуться на кровати, не отпуская руки и продолжая тянуть. Эта сцепка как наручники, как нити марионетки, Дима чувствует себя ведомым и при этом безумно счастливым. Потому что именно этому мужчине он доверяет целиком и полностью, и можно позволить себе просто подчиниться этому движению, забраться в постель вместе с ним, прижаться к его бедру напряженным членом и выдохнуть. Никаких преград. Дима думал, что настойчивость, с которой его влекли в кровать, уже прорвется, наконец, жадным сексом, и был готов к этому. Но Август выполняет другое его желание — гладит по спине. Протягивает ладонь от затылка, между лопаток, по центру ягодиц и ниже, на бедра — на сколько хватает длины его бесконечных рук. Адреналин в крови превращается в тягучую карамель. С каждым вдохом в легкие все сильней въедается запах Хольтовской кожи, ставший таким родным. Даже жаль, что он не может гладить Августа так же: по центру, по хребту. С протезом приходится выбирать какую-то половину спины. От нестерпимого желания прикоснуться к этим ребрам, к любимым шрамам рот наполняется слюной. Крем, массаж — это было невероятно для них обоих. И она обязательно это повторят, а сейчас можно просто растечься киселем. — Прости меня. В этой теплой неге Дима даже не сразу осознает смысл. Зато даже не надо спрашивать, за что Август извиняется — это новый привет от его чувства вины. — Я простил тебя, — губы прихватывают ключицу легким поцелуем. — Простил. Пока бесполезно просить Августа простить себя. Может быть, он пытается, может быть, не может даже пытаться — на все это нужно время. Зачем напоминать о том, что пока еще не может случиться. Он может больше — быть рядом и пытаться поддержать. Дима рад, что Август не варится в этом в полном одиночестве. Если его разъебет, как в прошлый раз, они будут вместе. Он приподнимается на руках и внимательно смотрит в глаза. Взгляд Хольта немного болезненный, но в целом спокойный. — Не будешь бежать от меня? — Дима говорит шепотом, чтобы не потревожить связь между ними. Когда-то она ощущалась тонкими нитями, а сейчас это сродни корабельному канату, все точки прикосновения их тел — их совместная энергия. Тень улыбки трогает любимые губы, а вот руки продолжают обнимать и гладить, теплые и родные. — Ты словно под мою кожу проник, Август. Помнишь, как мы спали в обнимку после моей истерики? — Я тогда полночи дышать боялся, — шепотом отвечает Август. — Мне тогда впервые было так спокойно и комфортно с тобой… — Дима улыбается. — А разговор в лесу? — Конечно, помню! — фыркает Август. — Я все помню, солнце. Лучшие моменты моей жизни связаны с тобой. От солнечного обращения губы сами складывают в улыбку. Они тогда договорились, что обоим будет приятно слушать нежности, но все еще не могли привыкнуть и в основном пользовались именами. — Тогда я понял, что когда-нибудь прощу тебя, а главное — осознал, что действительно хочу простить и не хочу потерять уже сейчас… — Дима мечтательно улыбается, коротко целует в уголок губ. — И, знаешь, я уже знал, какими будут наши отношения. Знал, что мы влюбимся друг в друга, знал, что с тобой будет очень хорошо… Но вышло все совсем иначе. Я и представить не мог, что с тобой будет так. Я вообще не знал, что могу чувствовать так остро и глубоко, что с тобой рядом будет настолько хорошо, что нашу связь я смогу чувствовать на физическом уровне. Просто почувствуй, что у меня внутри. Я не знаю, как будет дальше, может, мое тело еще среагирует на какой-то триггер, но мы с этим справимся. И с твоей виной мы тоже справимся. Чувствуй, любимый… Дима прижимается к разгоряченной коже, покрывает шею нежными поцелуями, легонько сжимает плечи. Хочется гладить его целиком, чтобы каждый сантиметр этого тела чувствовал их любовь. — И как ты можешь думать, что ты обычный? Никто не делал для меня такого! — Август стискивает руки, распластывая по своей коже еще больше, и Дима плывет. Сознание измотано качелями от сексуального возбуждения до расслабленной нежности; он прикрывает глаза. — И неважно, с усами ты или с бородой до талии. — Я посплю пару часов, ладно? — Дима утыкается носом в шею и закидывает на живот ногу. Обычно они заботятся друг о друге, чтобы было комфортно не только самому, но и партнеру, но сейчас хочется побыть эгоистом и спихнуть все на Августа. — Закажешь что-нибудь на ужин на твой вкус? И ты же останешься? Последний вопрос — чистая формальность. Конечно, он останется. — Не сегодня. У нас завтра свидание. Я привез тебе приглашение, как обещал. Улыбку можно различить по звучанию голоса. И приглашение, да. Когда Август ван дер Хольт обещает — он делает. — А чем свидание мешает? Вместе и поедем. — Я хочу, чтобы все было красиво. Мне нужно привести себя в порядок, я пришлю за тобой машину… — И поэтому мне придется спать одному? — Дима шумно вздыхает в шею, и Август ежится. — Я просто хочу, чтобы мы провели с тобой вечер не в трусах! — Без трусов? Ну нет, я не готов так просто расстаться с последним оплотом моего целомудрия! — сварливо заявляет Дима. Через секунду Август взрывается фонтаном искреннего смеха, а еще через мгновение к нему присоединяется и сам Дима. — Хочешь, никуда не пойдем? — отсмеявшись, спрашивает Август. — Хочу твое приглашение и в твой пафосный ресторан, или что ты там придумал, и чтобы ты был во всем своем великолепии, пусть мне все завидуют, — Дима трется носом о кадык, — но на ночь оставайся тут. Вытолкаю тебя с утра. Где-нибудь в полдень. Его снотворное зелье укрывает их обоих одеялом. Дима бы с удовольствием остался без него, но не хочет, чтобы Август замерз, поэтому готов терпеть жару сколько понадобится. Впрочем, одеялом они ограничиваются по пояс, так что не так уж и жарко. Гораздо жарче от руки, привычным жестом накрывающей его бедро от колена до ягодиц. Кончики пальцев автоматическими размеренными движениями поглаживают кожу сквозь трусы, и от этого — табуном, кругами — носятся мурашки. Тихие щелчки виртуальной клавиатуры раздражают. Что в телефоне есть интереснее, чем быть рядом в такой интимный момент?! Но Дима вовремя вспоминает, что сам просил заказать им ужин, а к вопросам его питания Август относится очень серьезно. Еще несколько месяцев — и точно придется отбиваться от личного повара. Август ван дер Хольт в его постели. Ну надо же. До сих пор иногда в это поверить помогают только любимые шрамы, подпирающие его щеку.