Goudverbinding

Август прощается так, словно уезжает в командировку. Дима прощается так, словно Август уезжает в командировку. Они увидятся уже вечером, но сейчас нет никаких сил оторваться от него. А еще есть что-то безумное и будоражащее — прижиматься к нему, полностью упакованному во все свои рубашки, жилеты и плащи, когда на нем самом только трусы. Встать на носочки, закинуть руки на шею и притянуть для поцелуя, вжимаясь в бедрами в его тело.  Хольта хочется дразнить. Дразнить эти пальцы, впивающиеся в ягодицы, дразнить этот язык, вытворяющий в его рту какие-то невероятные кульбиты и совершенно не дающий вдохнуть. Хочется довести его до безумия. Он и так видел Августа разным — счастливым, расстроенным, злым, сонным, плачущим, возбужденным… Но хочется довести до того, чтобы с него окончательно слетела эта маска ван дер Хольтовского лоска безупречности и непоколебимого пафоса. Чистое хулиганство и ничего, кроме этого. Дима уже любит Августа любым. И пафос его любит, и злость, с которой он смотрит порой на своих сотрудников, и самодовольную ухмылку, в которой так часто изгибаются эти красивые губы.  И, на самом деле, Дима не готов ни с кем делиться таким домашним ван дер Хольтом — это только его и ничье больше, обойдутся. Он прекрасно знает, что с ним у Августа уже нет никаких стен и преград. Это так прекрасно, что хочется еще больше. И далось же ему это свидание… Он действительно вручил приглашение — дорогущая бумага, золотое тиснение, ручная каллиграфия. Дима понял, о чем тот сказал, когда упомянул свидание не в трусах, — они залипли дома, не вылезают из постели, избавляясь от все большего числа предметов одежды. От воспоминаний о последнем оплоте целомудрия снова хочется хихикать. Нужно куда-то сходить, узнать что-то новое, построить новые нейронные связи, получить новые эмоции… Но точно так же их нейронка охуевает от новых связей на старой Диминой кровати, а эмоции выбивают им все предохранители. Им здесь ohuitelno, и Дима любую активность готов променять на эти ощущения. Может, взять на работе неделю в счет отпуска и уехать куда-то вдвоем? Неважно, куда, хоть в соседний город, просто чтобы даже в голове не осталось отголосков рабочей ответственности, чтобы в их жизни незримо не присутствовали ни Федор Иванович, ни Игорь, ни Августовская команда, ни его деловые партнеры… да даже чтобы Отто не было.  Он проглатывает невыказанный вздох и отстраняется. Знает, попроси — и Август останется и отменит этот ресторан. И им все равно будет хорошо, но раз уж тому так важно устроить свидание в ван дер Хольтовском стиле — пусть.  — Я буду скучать, — твердо говорит Дима. Может, это и глупо звучит, они увидятся всего через семь часов, но пусть Август знает, что его ждут и любят. Такого, какой есть.  Еще бы знать, как помочь ему избавиться от чувства вины… Хочется, чтобы он ни на секунду не испытывал больше боли. Хватит, у Августа ее было предостаточно. И так никуда не денутся последствия операций, кровь, судороги, отец еще его ебнутый, с которым Август, вроде, и не общается (по крайней мере, Дима об этом не слышал), но влияние слова Фердинанда ван дер Хольта имеют все еще колоссальное.  Дима не хочет становиться виновником новых болевых ощущений. Конечно, полностью боли не удастся избежать — это невозможно. В любых отношениях есть скандалы и ссоры, а любимые ранят друг друга по максимуму. Когда-то это настигнет и их. Но пока он может заботиться и оберегать — будет это делать.  — Я тоже, — так же твердо отвечает Август. Он сейчас выглядит спокойным и расслабленным, стабильным. И в такого хочется влюбиться еще сильнее. Впрочем, как бы Диме не сносило крышу, в любого Хольта хочется влюбиться еще сильнее. — До вечера. За тобой заедет Отто.  Короткий поцелуй в уголок губ, всплеск прохладного воздуха, мазок плаща по бедру — и он остается в одиночестве.  Первые несколько секунд Дима даже недоумевает, чем заняться — настолько присутствие Августа в его жизни уже стало привычным. И его присутствие всегда заполняет собой пространство и сознание без остатка. Сборы на свидание много времени не займут: принять душ и побриться — минуты, а костюм и выбирать не придется — у него один, который может хоть как-то подойти на такое мероприятие. Хотя, конечно, рядом с Хольтом он будет смотреться тускло… Но это неважно. Потому что он тоже чувствует эту невероятную любовь, скользящую в каждом взгляде, в каждом движении. В конце концов, он сам выбрал такого обычного.  Собственный смешок растворяется в пустоте — за «обычного» он бы сейчас мощно огреб от Августа. Но что поделать, Дима такой и есть. Тело — да, пожалуй, его достижение, он много сил вкладывает в поддержание своей фигуры (а теперь еще придется регулярно лопать с Хольтом его обожаемые торты), ему нравится, как работают мышцы. Но все же это единственное, что отличает его от других. И усы ему не идут. Об этом промолчал, похоже, только Отто.  Дима долго отмокает в остывающей воде, тщательно и долго сбривает отросшую за ночь щетину и чуть не пританцовывает от желания приступить к задуманному — рисовать. Он давно не рисовал; то уставал настолько, что сил даже рукой шевельнуть не было, то в его кровати разбрасывало конечности его ван дер Хольтское сокровище, и тогда вообще было не до чего.  Дима сбрасывает полотенце на пол и вытягивается голым поверх одеяла. Собственно, само сокровище он и собирается сейчас рисовать. В конце концов, он впервые увидел его позвоночник целиком и даже не сфотографировал! Нужно запечатлеть, пока картинка еще стоит перед глазами.  Четкие линии черной туши плещут мягкими волнами, раскалывают рисунок острыми шипами резких росчерков — и синий. Яркий ультрамарин концентрируется у хребта и расплывается прозрачным светом по локтям, бедрам и запястьям. Дима успевает нарисовать два рисунка прежде, чем раздается звонок в дверь. Открывать он не собирается — для Отто слишком рано, он должен приехать где-то через час, а ни для кого другого его нет дома. Один рисунок он оставит себе, а другой подарит Августу… Да блядь. Настойчивый звон заставляет все-таки оторвать себя от кровати, разыскать халат и пойти открывать эту чертову дверь.  — Отто?! Что-то случилось? Ты рано… Дима застывает на пороге и с недоумением рассматривает Хольтовского телохранителя, груженого таким количеством вещей, которые мог донести только он… Портфель? Коробка? Чехол со сноубордом?.. Что это вообще?!  — Здравствуй. Я могу войти?  Отто, как всегда безукоризненно вежлив. И, похоже, все время, что они с Августом проводят в постели, он грызет русский язык и с большим успехом. В таких простых словах уже почти не чувствуется акцент, разве что чуть жестче, чем нужно, звучат согласные и окончания слов.  — Извини, конечно, проходи, — Дима отступает вглубь квартиры и, прислонившись к косяку, наблюдает, как его прихожая обрастает новыми вещами. С Августом точно ничего не случилось, иначе телохранитель не был бы так спокоен, но что происходит, он все еще не понимает.  — Это от босса. Еще есть час. Я подожду тебя в машине.  — Не сходи с ума, какая машина. — Дима мысленно вздыхает. Не то чтобы сейчас он жаждал присутствия Отто в своем доме, но это для Августа, наверное, нормально, когда его часами ждут в машине. Да и для самого Отто нормально, но тот на него не работает, и Диме дискомфортно от такой ситуации. — Оставайся. Сделать тебе чай?  — Если это не будет трудно.  — Не будет, — твердо отвечает Дима и кивает на свертки. — Что это?  — Не знаю.  Отто пожимает плечами и выглядит, в общем, убедительно, но Дима уверен — знает. Выбирал Август, конечно, один; Хольт точно не из тех, кто привык с кем-то советоваться. Особенно, в отношении него. Тем более — в отношении него. Но упаковка, или рекомендации по сохранности, или что-то еще… Точно знает.  Расстегнутая кнопка портфеля  внезапно превращает его в портплед. Он ожидал новые принадлежности для рисования, хотя и не представлял, что можно купить еще после их налета на художественный магазин, но это, да, конечно… Он не будет выглядеть тускло рядом с Августом. И непонятно, зачем им еще идти по его дорогущим магазинам, потому что костюм, который виднеется из расстегнутой молнии, выглядит так, словно стоит, как средняя квартира. Дима проводит пальцами по темно-синему лацкану. По внешнему виду ткань кажется жесткой, может даже, грубоватой или колючей, но на ощупь — чистый кашемир, очень мягкий и комфортный. Ну, хотя бы это не смокинг.   — А сноуборд? — Дима поворачивается и натыкается на внимательный вгляд Отто. Небось, Август поручил еще и о его реакции доложить. Странно, что он видео не снимает. «Младший лейтенант полиции распаковывает подарки нидерландского миллиардера», да.  — Oh, it's not a snowboard. — Отто профессиональным жестом заправского коммивояжера распаковывает сверток. — The mirror. Ростовое зеркало в золоченой барочной раме в его скромной прихожей смотрится максимально неуместно. Однако стоит представить, как руки обнаженного Августа ласкают его тело, как совсем недавно… Сейчас он точно покраснеет.  — Господи, как ты это все допер… — бормочет он себе под нос.  — Что?  — Нет, ничего. — Дима направляется на кухню. — Чай, кофе? Сделать тебе бутерброды?  — Не нужно, спасибо. Только чай.  Дима сооружает только чай в самой большой кружке, которая находится в его доме, выставляет на стол завалявшееся печенье, которое частенько заменяло ему завтрак, и баснословно дорогие конфеты, что он недавно купил для своего голландского сладкоежки. И старается не думать о том, что зеркальная рама может оказаться не золоченой, а золотой.  Час на сборы — это, конечно, Август махнул. Впрочем, полчаса он только раскладывает на постели роскошную тройку и не может отвести взгляда. Все продумано до мелочей от сорочки до нагрудного платка и носков. И, естественно, роскошные туфли.  Отто сидит на кухне так тихо, что Дима почти забывает о нем. И все-таки присутствие чужого человека в доме сковывает — в ванную голым уже не пройдешь. Приходится туда идти уже в полном облачении. Укладочных средств у него нет, поэтому он просто смачивает волосы водой и долго пытается уложить непослушные пряди в аккуратную прическу, подобную Хольтовской получается не слишком убедительно, но выглядит это точно лучше, чем обычные его торчащие дыбом волосы.  — Я готов.  — Димитрий, ты отлично выглядишь, — одобрительно гудит Отто.  Не просто отлично — роскошно. Шикарно. Дима рассматривает свое отражение в новом зеркале. Он думал, что увидит там кого-то совершенно незнакомого, чужого, — не себя, но это все еще он, Дима Дубин. Просто одет чуть лучше, чем обычно. Словно собирается на свидание с миллиардером… Он усмехается. Пожалуй, теперь он готов к походу по магазинам чуть больше. Где-то глубоко внутри он опасался, что в одежде класса, к которому привык Август ван дер Хольт, он будет выглядеть не собой, но Август нашел простой и изящный способ напомнить ему, что одежда — это только одежда. Она может украсить, а Августу все еще нужен просто он. Любой.