Реквием

***

Осыпались листья над Вашей могилой, И пахнет зимой. Послушайте, мёртвый, послушайте, милый: Вы всё-таки мой.

Смеётесь! — В блаженной крылатке дорожной! Луна высока. Мой — так несомненно и так непреложно, Как эта рука.

Опять с узелком подойду утром рано К больничным дверям. Вы просто уехали в жаркие страны, К великим морям.

Я Вас целовала! Я Вам колдовала! Смеюсь над загробною тьмой! Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала — Домой.

Пусть листья осыпались, смыты и стёрты На траурных лентах слова. И, если для целого мира Вы мёртвый, Я тоже мертва.

Я вижу, я чувствую, — чую Вас всюду! — Что́ ленты от Ваших венков! — Я Вас не забыла и Вас не забуду Во веки веков!

Таких обещаний я знаю бесцельность, Я знаю тщету. — Письмо в бесконечность. — Письмо ‎в беспредельность — Письмо в пустоту…

— Марина Цветаева: «Осыпались листья».

***

      Осознание того, что отныне находишься в иной плоскости привычной тебе действительности, укладывалось в голову Лань Ванцзи сумбурно. Ступая по направлению к цзинши, он всё никак не мог как следует принять этот факт. Поверить в случившееся всем сердцем не получалось, ведь мужчина в глубине души несказанно боялся того, что это — лишь шутка его больного разума.              Здесь его надежды, его смысл живы. Лань Ванцзи знал — мог хотя бы обоснованно предположить, — что встретит завтрашний день не просто так. Перспективы были более чем радужные, и мужчина ждал их исполнения с некоторым нетерпением. От воодушевлённого предвкушения кровь бегала по венам, насыщая кислородом мозг и прочие органы, тем самым делая его живее во сто крат. Хотя, в том вина принадлежала именно Вэй Ину, столь внезапно вернувшемуся к нему: тогда, когда силы Лань Ванцзи оказались на исходе.              Ноги ступали по мощёным тропкам куда легче, чем в былые лета. Казалось, что Лань Ванцзи не шёл, а летел вперёд. В голове не проносилось и одной унылой мысли. Хотелось лишь улыбаться — так широко, как никогда до этого — и излучать собою свет. Радость охватывала каждую частичку его тела. Ничто, кроме страха исчезновения сего окрыляющего чувства, не было способно повергнуть его в бессильную тоску.              Теперь всё иначе. Теперь у него имелся шанс всё изменить.              От подобного понимания кружилась голова. Не выходило думать о чём-либо другом — не менее важном к тому же, — ибо за столько лет пребывания на задворках собственного бытия Лань Ванцзи донельзя сильно соскучился по состоянию, когда тебе есть к чему стремиться и чего желать. Бесспорно, следовало бы не прыгать в неизвестность нарочито доверчиво.              Одна из сторон Лань Ванцзи — подозрительная, скептично настроенная — считала, что нужно для начала понаблюдать за этой реальностью, в которой ему довелось пробудиться, детально изучить её и только потом заключать: да, я в самом деле дождался исполнения своей мечты.              Другая же сторона Лань Ванцзи не хотела даже думать о том, что в один счастливый миг всё могло рухнуть, вернув его в так называемую серую явь. В его понимании то не было возможно.              Тот осунувшийся затворник Лань Ванцзи умер. На его месте родился некто иной — вернее, восстал.              Голода мужчина не ощущал. Однако впервые за многое время ему захотелось наверстать упущенное. В конце концов, он — растущий организм, живой человек, которому необходимо питание. Пусть его сегодняшний досуг был в какой-то степени ленив, забывать о приёмах пищи не стоило. Мало ли к каким бедам со здоровьем подобные небрежности могли привести.              Оставлять Вэй Ина из-за каких-то недугов Лань Ванцзи не был вправе.              «Меня настигло искажение ци, потому что я глубоко ушёл в скорбь, — размышлял Лань Ванцзи, решительно сворачивая в сторону кухонь. — Лекари неустанно твердили мне об этом. Отпусти я траур, сохранил бы жизнь, — мрачная полуулыбка на мгновение исказила уголок рта. — Но кто сказал, что я жалею о таковом повороте событий?»              Понемногу сгущались сумерки. Наверняка большинство учеников уже омывалось и готовилось ко сну, завершая прочие свои сборы ко следующему дню. Лань Ванцзи следовало делать то же самое, но так уж случилось, что им было упущено немалое количество времени. Приходилось нагонять товарищей и не выбиваться из общего ритма.              Кухни находились на достаточно далёком расстоянии от цзинши, поэтому Лань Ванцзи ждал долгий путь домой после скорого ужина. Мужчина надеялся, что ему всё же позволят поесть там, чтобы не пришлось нести еду с собой.              Подходя, Лань Ванцзи невольно замедлил шаг и с ненаигранным наслаждением вдохнул полной грудью ароматный воздух, отливавший вечерней прохладцей. В его порывах присутствовали нотки так любимых им магнолий, свежести и тёплой домашней пищи. Возведя глаза к небу и проводив ими последние мазки вконец уснувшего солнца, Лань Ванцзи просветлел взглядом.              «В этот раз всё будет иначе. Я знаю о будущем и многое переосмыслил. Не допущу тех же ошибок, и потому… Смогу добиться желаемого. Вэй Ин будет жив. А вместе с ним — и я. С ним исчерпает себя моя тоска, равно как и недуг. А значит, всё будет в порядке».              Выражение лица безо всяких усилий непринуждённо разгладилось; поступь, лишившись всякого цяня притворства, полегчала ещё на тысячу цзиней.              На кухне его встретили со слабым удивлением. Лань Ванцзи не смел винить их за таковую реакцию: всё-таки в юности у него всё раскладывалось по полочкам, а расписание не сдвигалось и на лишнюю секунду. Строго, безукоризненно, непреклонно — такой был Второй Нефрит ордена Гусу Лань.              «И я обязан поддерживать сей образ».              Пребывание в трауре расслабило его. Конечно, он не пустился во все тяжкие, но интерес к соблюдению прошлых привычек заметно поутих. Лань Ванцзи на многое смотрел сквозь пальцы и едва ли испытывал истинную необходимость в том, чтобы всё в его жизни было выверено как по линейке: точно и ровно. Отпустив ситуацию, мужчина плыл по течению, в сердцах надеясь, что когда-то им встретится обрыв.              И он на него наткнулся.              Несмотря на то что поваров и прочих слуг, приставленных к кухням, удивил поздний визит Лань Ванцзи, они и слова не сказали против того, чтобы накормить. Заверив, что не доставит хлопот и тихонечко посидит с краю стола, мужчина наскоро отужинал, помогши впоследствии навести порядок. Слуги порывались отказаться, однако пребывавший в приподнятом расположении духа Лань Ванцзи утихомирил их одним кратким взглядом, пресёкши какое бы то ни было сопротивление на корню, и с искренним рвением вместе с остальными привёл кухни в должный вид.              Продолжив свой размеренный путь в цзинши, Лань Ванцзи, казалось, наконец позволил себе в полной мере получить удовольствие от вечернего спокойствия. Взор, пусть и по-прежнему летящий, подёрнулся задумчивой поволокой: словно мужчина вмиг очутился где-то далеко-далеко.              «Так хорошо, спокойно, — в мысленный тон скользнула улыбка. — И тихо. Неужели здесь было настолько умиротворённо всегда? — Лань Ванцзи качнул головой, отвернувшись от линии горизонта и сбросив с себя мутное наваждение. — Как знать».              По пути не встречалось и фигуры, что не могло не радовать. Лань Ванцзи ухватывался за каждую возможность как следует всё обдумать. Пока он не выберет чёткого курса для самого себя и не разработает ясного плана действий, пересечение со своими «призраками прошлого» обещало неоднозначные последствия, грозящие обернуться головной болью.              «Моё поведение с утра не прошло бесследно. Едва ли брат и дядя просто так выбросят из головы то, как я метался из угла в угол за завтраком. Особенно Сичэнь. Он всегда слишком хорошо понимал меня, — грудь самую малость кольнула вина, стоило вспомнить о том Лань Сичэне. — Что же с ним, в той действительности, будет? Я не сожалею, однако он… Он делал всё, чтобы я уцелел. Но всё равно потерял. И теперь, когда всё так переменилось, у меня всё же есть брат. У него же — нет».              Как бы Лань Ванцзи ни мечтал сбежать оттуда, отбросить глухую тоску по близким не удавалось. Конечно, будь у него выбор, мужчина без колебаний выбрал бы этот прыжок в никуда. Вот только оглянуться в последний раз в сторону тех, кто всей душой болел за него, всё же хотелось.              Лань Ванцзи внезапно обожгли тысячи, а то и миллионы не слетевших с языка слов. В каком-то смысле стало совестно, что он эгоистично покинул свою семью, бросившись в неизвестность, пусть и по незнанию. Наплевав на рекомендации лекарей и мольбы со стороны, Лань Ванцзи обратил пеплом все потуги Лань Сичэня и Лань Цижэня, отчаянно пытавшихся уберечь его от смерти. Они холили, лелеяли его, столько делали ради его благополучия.              А он просто отмахнулся от их стараний.              «Вот только я не просил об этом, — отбрил было Лань Ванцзи, но поверить в искренность своих грубых слов так и не смог. — Мне правда жаль, что всё так получилось. Однако это факт: в том мире мне больше нет места. Ради чего мне следовало жить там? Знаю, брат и дядя заботились обо мне, любили. Я неправ, ведь оставил их, бросил, не поблагодарив напоследок за всё. Но это мой выбор. Если они и впрямь любят меня, то отпустят, — перебрав пальцами воздух, мужчина глубоко вздохнул, переиначивая ток своих чувств. — Здесь я буду счастлив как никогда доселе. Здесь ещё есть надежда, там же — нет. Я тянул их вместе с собой на дно. Кому же от этого легче? Никому. А значит, всё… К лучшему. Без меня им будет проще».              — Ванцзи!              Лань Ванцзи незаметно вздрогнул, стоило смутно знакомому голосу окликнуть его. Сердце ловко кувыркнулось в груди, вынудив его несколько порывисто обернуться в сторону бодро, но не слишком быстро ступающего к нему Лань Сичэня.              — Брат, — кратко кивнул в ответ Лань Ванцзи, с неясными эмоциями во взгляде смотря на виновато улыбающегося ему Лань Сичэня. — Что-то случилось?              — Нет, ничего, — покачал головой юноша. — Ты уже на дежурство?              Лань Ванцзи оторопело заморгал:              — На дежурство?              — У тебя же сегодня по плану вечерний обход, — наводящим тоном напомнил Лань Сичэнь, чуть более цепко всматриваясь в выражение его лица. — Утром был на дежурстве я, вечером — твоя очередь. Мы договаривались с тобой накануне, разбирая смены.              Желудок стянулся в тугой узел, а спазм сдавил мышцы диафрагмы рта. Во рту пересохло, стоило осознать всю степень последствий собственной беспечности.              «Решив остаться в этой действительности, я опрометчиво не ознакомился с её положениями. Как безответственно, — одёрнул он себя. — Кончай витать в облаках, Ванцзи! Убожество!»              — Да, — опустил ресницы Лань Ванцзи, спрятав за ними сильно виноватые краски. — Сейчас пойду.              Должно быть, его тон был более чем красноречив для Лань Сичэня. Едва ли от того укрылось, как Лань Ванцзи построил фразу таким образом, чтобы не солгать и не вызвать при этом подозрений. В прошлом он не допускал небрежностей и ни разу не забывал о своих обязанностях, не выбрасывал из головы данных обещаний. Запамятовать о дежурстве — нонсенс! Тем не менее Лань Ванцзи словно впервые слышал о нём.              — Ты что-то хотел, брат? — осторожно проговорил Лань Ванцзи, вскидывая глаза на внимательно лицо. Сцепив перед собой руки, он сдавил до онемения указательные пальцы, как никогда понадеявшись, что невозмутимость, бывшая в его чертах, в очередной раз несказанно выручит его в казусной ситуации.              Лань Сичэнь тепло улыбнулся ему и, с секунду помявшись, ласково погладил по макушке:              — Ничего чересчур серьёзного, Ванцзи, и срочного. Этот разговор вполне может подождать до утра. Видимо, я вновь немного припозднился.              — Припозднился? — слегка округлил глаза Лань Ванцзи. — Не понимаю.              — Не бери в голову, Ванцзи, — заверил его Лань Сичэнь, убрав руку и спрятав её в широком кармане рукава. — Просто-напросто беспокойства не давали мне покоя в течение всего дня, — юноша кратко прищурился и вкрадчиво понизил голос. — Мне показалось, ты сегодня какой-то растерянный и понурый.              Лань Ванцзи спешно отчеканил:              — Вздор, — забоявшись, что ответ прозвучал нарочито грубо и отрывисто, мужчина шумно вздохнул через нос и выдавил. — Голова болит. Вот и всё.              — Вот как, — понимающе протянул Лань Сичэнь и с ноткой заботливого волнения предложил. — В таком случае я могу пойти на вечернее дежурство за тебя. Ты же ступай отдыхать.              — Не стоит, — отвёл взгляд Лань Ванцзи, однако сразу же вернул его на лицо Лань Сичэня. — Ты точно так же устал.              Лань Сичэнь рассеянно улыбнулся, продолжив участливо взирать на него. Он ничего не сказал: должно быть понял, что за фразой Лань Ванцзи скрывалось нечто большее — то, о чём ему не хотелось бы говорить, — и потому позволил этой теме потонуть в пространстве между ними.              Несмотря на то что разница в росте у них была незначительная, Лань Ванцзи на какой-то миг показалось, что Лань Сичэнь как будто бы возвысился над ним, точно заботливое дерево, обещающее скрыть от любых невзгод и печалей. У мужчины внезапно возникло иррациональное желание запрокинуть голову, дабы так же, как и в далёком детстве, найти глазами тёплые черты, радующиеся ему. Уже много времени прошло с тех пор, когда Лань Ванцзи приходилось вытягиваться всем телом, чтобы доставать до старшего брата. Теперь же они были одного роста, тем не менее привычка осталась.              Лань Ванцзи не знал, какое чувство неожиданно завладело им: то ли вина, то ли нежность. А может, всё вместе. В любом из случаев мужчина мечтал бы, чтобы неоднозначная тишина себя исчерпала; чтобы исчезли все печали, которые имели смелость грызть их все эти годы. Лань Ванцзи вдруг захотелось, чтобы он так же, как и много лет тому назад, мог смотреть на Лань Сичэня и видеть в том беззаботного юношу, видеть, как тот счастлив; видеть, как счастливы они, и не вспоминать при этом, сколько могло плескаться страданий в этих мягких глазах.              — Спасибо за заботу, брат, — прошептал Лань Ванцзи, когда пребывать в безмолвии стало невыносимо. Язык не слушался, и потому слова прозвучали достаточно скомканно. Впрочем, для преданного слушателя не стало чем-то непосильным разобрать то, о чём ему говорили.              — Ты чего это вдруг, Ванцзи? — заглянул к нему в лицо Лань Сичэнь, чей взгляд ощутимо смягчился. Но вместе с тем усугубилось и тянущее ощущение под челюстью Лань Ванцзи. — Если нет сил, не нужно бравировать: иди отдыхать. Старший брат спокойно подежурит за тебя, — сделав улыбку ярче, юноша тыльной стороной пальца аккуратно поддел его нос, играясь. — Мне не в тягость.              Лань Ванцзи выдохнул, пару раз сонно моргнув:              — Мне тоже, — твёрже посмотрев на Лань Сичэня, мужчина выпрямился и отчеканил. — Это всего лишь дежурство. Ничего непосильного.              — Точно? — лукаво протянул Лань Сичэнь, пытливо в него вглядываясь. Он находился так близко, что Лань Ванцзи чувствовал себя прозрачным, как горная река; понятным, как детская книжка. — Ёрничать тебе несвойственно, Ванцзи. Ты точно не хочешь мне что-то рассказать?              Чуть ниже опустив голову, Лань Ванцзи невзначай спрятал за спиной руки, дабы не показать Лань Сичэню, как сильно он сдавливал пальцы. Вероятно, таковой манёвр был лишён смысла, поскольку юноша и так видел насквозь все его попытки. Увиливать не хотелось: Лань Ванцзи мечтал бы поговорить с Лань Сичэнем предельно открыто, поделиться всем без утайки.              В этот миг Лань Ванцзи чрезвычайно остро ощутил, как между ними, громогласно гремя, выросла непробиваемая стена. Вместе с переходом в иную действительность Лань Ванцзи утратил не только скорбь, но и возможность быть абсолютно откровенным с не менее важным человеком в его жизни.              Ключевой момент, являвшийся доселе зыбким, настойчиво вынырнул на поверхность, пустив по успокоившейся было глади нелицеприятную рябь. Глаза при взгляде на неё заныли, неприятно уколовшись, точно о шипы. Лань Ванцзи, на протяжении всего пути наслаждавшийся обилием свежего воздуха, вдруг подавился им, посчитав, что того стало слишком уж много вокруг. Прохладца ущипнула за щёки, сделав их красными наверняка, стыдливыми, виноватыми.              — Ванцзи, — тихонько позвал его Лань Сичэнь. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне обо всём?              — Да, — машинально выдохнул Лань Ванцзи, параллельно замечая кислую истину: конечно, Лань Сичэнь не сделался абсолютно чужим человеком; конечно, он не утратил близкого, готового подставить своё плечо в трудную минуту.              Но Лань Ванцзи определённо потерял своего брата.              «Моё заключение было более чем поспешно, — оказался вынужден признать он. Из-под ресниц посмотрев на Лань Сичэня, что и не думал подавать признаков неугомонного волнения, Лань Ванцзи прикусил щёку со внутренней стороны. — Сичэнь потерял меня в той действительности, я же получил его утешительную альтернативу. Вроде и близко, а вроде и далеко. И лишь Небеса знают, что лучше, а что, напротив, хуже».              Внезапно разошедшийся по окрестностям ленивый гул колокола послужил ушатом ледяной воды. Голова моментально прояснилась, рефлекторно задвинув мысли на задворки сознания. Юноши одновременно обернулись в сторону безликой башни, находившейся в отдалении. Ту скрывал густой ряд елей и сосен: едва ли удалось бы разглядеть её с их точки обзора. Тем не менее, что Лань Ванцзи, что Лань Сичэнь, словно перед собой видели размеренно качающийся колокол, чей язычок, методично болтающийся, на манер строгого учителя нетерпеливо взвывал к порядку.              Противиться местным устоям они никогда не умели. Как бы ни хотелось, что одному, что второму, остаться, отложив дела на потом, они оба знали, что сейчас у них не выйдет расставить недостающие черты в неровно написанных словах.              «Сначала дела, потом остальное, — как заведённый, эхом повторил про себя Лань Ванцзи назубок выученное правило, не акцентировав внимания на оттенке горечи в собственном голосе. — Я должен поддерживать свою роль. Иначе мой приход сюда будет осуществлён зазря. Вэй Ин… Сичэнь… Дядя… Они не должны приобрести той грусти в глазах, которую я помню. Если… Если я постараюсь… Если я стану совершенной версией себя, сделаю всё, что необходимо, правильно…»              Повернувшись к Лань Сичэню вполоборота, Лань Ванцзи неожиданно ласково произнёс:              — Спокойной ночи, брат, — он уважительно поклонился. — Я на дежурство. Ты же — отдыхай.              Уже когда Лань Ванцзи, получив рассеянный кивок от Лань Сичэня, повернулся к тому спиной и двинулся в сторону ворот, юноша предложил:              — Не убегай далеко после завтрака, ладно? Как насчёт чая? Или тренировки совместной? Побудем вместе. Нам так давно этого не удавалось.              Чуть наклонив в его сторону голову, Лань Ванцзи улыбнулся ему уголком рта: бегло, устало:              — Мгм.              Лань Сичэнь больше ничего не сказал, не спросил. Уходя, Лань Ванцзи ощущал на своей спине его взгляд: пытливый, глубокий. Как будто бы он вдруг предстал перед ним совершенно другим, незнакомым. В сущности, то было верно, исключительно справедливо. Всё-таки Лань Ванцзи вернулся самозванцем, пытающимся изображать себя прошлого, играть роль, надеясь, что выйдет удачно и что получится написать иной конец для их трагичных историй.              В каждом жесте Лань Ванцзи прослеживался тот чрезмерно заметный отпечаток, наложенный множеством потерь. Едва ли последствия замолкнут столь скоро, в одночасье. Потребуется немало времени — возможно, эквивалентное тому периоду количество, — прежде чем удастся стереть с лица, из глаз тот тоскливый оттиск.              Слишком многое пережито, но…              «Ещё столько же придётся перенести, — думал Лань Ванцзи, прогуливаясь вдоль опорных пунктов и проверяя фэн-шуй. — И в основном от меня самого зависит, какими чувствами наполнится моё, наше новое будущее. Сичэнь… Мы больше не будем тосковать. А о сожалениях забудем».              Вместе с порывами ветра, лениво гладящим щёки, Лань Ванцзи как будто бы что-то незаметно терял. Он не мог подарить тем чувствам форму, но в том не было нужды.              С каждым шагом, с каждым новым вздохом и взглядом на постепенно выглядывающую луну и загорающиеся звёзды Лань Ванцзи смутно ощущал настойчивый покой. Как будто бы хватало продолжительной молчаливой прогулки, чтобы отбросить всякое сомнение и всякую тягость. Как будто бы опускающаяся на его плечи ночь оказывалась способна подтолкнуть его к наиболее важному — или же, напротив, увлечь оттуда, — чтобы сердце полегчало и успокоилось, перестав томиться в тревожном ожидании неоднозначного «чего-то».              Как бы Лань Ванцзи ни хотел сейчас старательно обдумать каждое из новых положений, как бы ни намеревался он уложить всё в голове по полочкам, сознание стремительно утекало сквозь пальцы, словно песок. Любая мысль обращалась патокой: такой же вязкой. Взгляд понемногу индевел, а интерес представляло лишь намерение с надлежащим тщанием выполнить свои обязанности.              И ничего больше.              «Какое наваждение, — сонно прищурился Лань Ванцзи, рассеянно оглаживая кончиками пальцев нетронутый ствол магнолии, к которой он не смог не подойти по пути домой. Листья шелестели, напевая колыбельную и аккомпанируя воцарившейся безмятежности и тиши. — Почему мне здесь настолько спокойно? Настолько, что не выходит обременить себя думами, — как во сне, Лань Ванцзи покачал головой, дабы, возможно, отбить от неё ноющую боль, и бегло коснулся сердца, размеренно бьющегося в груди. — Быть может, следует отдохнуть? Но я совсем не устал. А ведь надо ложиться спать… Или же нет? Правила не всегда верны. Есть и исключения. Вэй Ин… Ради него я обязан быть собранным, подготовленным. Чтобы он мог обо всём на свете позабыть. Чтобы ничего не ранило. О каком же тогда отдыхе речь?»              Цзинши ощущалась несколько иначе, чем в былые времена. Стоя в абсолютном безмолвии посередине комнаты, Лань Ванцзи невидящим взглядом буравил голую стену, на которой отчуждённо качался косой луч проснувшейся луны. На него отбрасывали свои тени живущие снаружи: то ли заросли, то ли деревья. В них Лань Ванцзи, как бы ни старался, не мог угадать истину. Словно не хватало пространству сил на то, чтобы сделать отображение цвета более детальным, сложным.              Заныла голова. Лань Ванцзи кратко нахмурился и крепко зажмурился, схватившись за прострелившие виски. Едва спала секундная вспышка боли, мужчина с сожалением понял, что мысль, преследовавшая его мгновением ранее, неутешительно исчезла во всём. Гораздо более удручающим являлось то, что ему даже не хотелось заниматься её поиском.              «Днём — думы, ночью — сны, — потерев висок, додумал сдавшийся перед своим бессилием Лань Ванцзи. — Моё самочувствие весьма аморфное. Едва ли я приду к чему-то стоящему. Возможно, так на меня влияет смена обстановки. Всё-таки настолько кардинальное перемещение сознания — это не шутки».              Долгий день встречал своё логичное завершение, но Лань Ванцзи не ощущал удовлетворения. Оставалось, несмотря на всё, смутное кислое послевкусие, которое всё никак не исчезало, сколь часто ни глотай. Однако мужчина считал это временным неудобством, простой причиной резких перемен, а не неким аналитическим сигналом.              Сон не шёл, что неудивительно. Лань Ванцзи проспал большую часть дня, и потому чувствовал себя достаточно бодро. Состояние не подразумевало мыслительную деятельность, вследствие чего мужчина принял решение в который раз отремонтировать дверцу шкафа, дабы чем-то себя занять и дабы это «чем-то» непременно возымело бы смысл.              «Раз я остаюсь здесь на всю последующую свою жизнь, окружение должно соответствовать моим требованиям».              Разбирая впоследствии одежду и раскладывая её на своё усмотрение, Лань Ванцзи невольно замедлился, когда зашла речь о том, что делать с одеяниями небесно-голубых тонов.              «Я так отвык от цветов в своей жизни…» — растерянно стиснул в руках одну из стопок мужчина.              Ткань приятно ластилась к пальцам, будто зализывая исчезнувшие после свершения чуда раны. От неё веяло прохладцей и покинутостью: точно знали они, что когда-то Лань Ванцзи их жестоким образом оставил.              «Однако теперь всё иначе. Пора… Вернуться. Обратить всё вспять. Как я переместился во времена своей юности, так и одежде впору вновь приобрести различные краски. Траур исчерпал себя, — отчеканил Лань Ванцзи, напоминая себе, и решительно задвинул поближе к стенке белые одежды. — Исчерпал. Сейчас я снова живой. Снова вовлечённый в творящееся вокруг. Не наблюдатель, а непосредственный участник. И это, — подчеркнул он, разглаживая покрывшийся мнимой пылью комплект. — Мой второй шаг к тебе, Вэй Ин».       

***

      Несмотря на то что Лань Ванцзи был стойко уверен в своей бодрости, на него внезапно навалилась небывалой степени сонливость. Мужчина даже не заметил, как оказался в кровати и провалился в беспамятство. Это произошло так быстро — словно в тумане! — отчего создавалось впечатление, будто он весь день не мог ни присесть, ни вздохнуть спокойно, а не проспал большую часть времени в поисках подтверждения справедливости своих домыслов.              Пробудившись поутру со звоном колокола, Лань Ванцзи первые мгновения никак не мог осознать себя. Впрочем, состояние раздробленности продлилось жалкие секунды, после чего мужчина с не виданным доселе воодушевлением поднялся с кровати и улыбнулся новому дню.              Сегодня Лань Ванцзи не тратил время на бесполезные глупости. Точно так же, как и в пору юности, он чётко и безукоризненно — как будто по книжке — методично собирался, не допуская рассеивания внимания. Не отклоняясь от выбранного курса, Второй Нефрит клана Лань словно открыл в себе второе дыхание, что чувствовалось с расстояния в тысячу ли.              В цзинши гулял свежий воздух, полнящийся слабым присутствием влаги, сорванной с травы. В ней больше не было мрака и затхлости, пусть даже эфемерной. Сквозь ставни в покои пробивался свет, чьи лучи незатейливо играли на натёртых до блеска поверхностях. Всякий раз, стоило Лань Ванцзи по воле случая наткнуться на их переливы косым взглядом, он не мог не просветлеть.              Двигаясь в зал для трапез, Лань Ванцзи с охотой отвечал на приветствия каждого, кто обращался к нему. Конечно, таковые странности не оставались незамеченными. Приветливость Второго Нефрита клана Лань являлась чем-то вроде сказки, об исполнении которой можно было лишь мечтать. Мужчина чувствовал, какими взорами награждали его спину, стоило только с улыбкой во взгляде ответить на пожелания доброго утра и хорошего дня.              Теперь уж Лань Ванцзи не искал двойного дна там, где, по его мнению, того не присутствовало. Нынче мужчина, окрылённый благими переменами в жизни, без единого сомнения летел, при этом не нарушая установившихся в доме правил, по дорожкам, заполненными адептами, без капли усилий лавируя между учениками и не задевая их даже краешком своих рукавов.              — Доброе утро, дядя, брат, — точно ураган, вынырнул Лань Ванцзи из белоснежно-голубой толпы и, не утрудившись подобрать лишние послесловия, подсел к дожидавшимся его Лань Цижэню и Лань Сичэню.              — Доброе, Ванцзи, — степенно кивнул Лань Цижэнь, млеющий в солнечных лучах, постепенно увеличивающих свою силу. Обратив на юношу свой ясный взгляд, мужчина с ощутимым довольством в чертах кивнул. — Сегодня, вижу, ты куда бодрее, нежели вчера.              — Я отдохнул как следует, спасибо.              Лань Сичэнь, казалось, аналогично своему дяде просветлел, стоило ему заметить улучшившееся настроение Лань Ванцзи. Однако мужчина не обманывался: наверняка тот ещё спросит о его вчерашнем поведении: так или иначе. Желая отсрочить наступление сего скользкого момента, Лань Ванцзи наводящим тоном спросил, акцентировав внимание на другом:              — Брат?              Расправив и без того идеальный подол, Лань Сичэнь бегло улыбнулся, тепло сверкнув глазами:              — Я в порядке. Спасибо за заботу, Ванцзи.              Взявшись за палочки, Лань Ванцзи незаметно поёрзал на месте и усилием воли заставил себя приняться за еду, ведь правилами запрещалось вести беседы за столом. Грудь распирало от желания завалить Лань Цижэня вопросами по поводу приезжающих в скором времени учеников, однако мужчина справедливо понимал, что его повышенный интерес вызовет подозрения, которые объяснить будет достаточно сложно. Всё-таки в юности его не слишком волновали подобные мероприятия.              Тем не менее Лань Ванцзи искренне наслаждался трапезой, ничуть не огорчаясь из-за вынужденного промедления. Вкус пищи ощущался в полной мере, и не создавалось впечатления, будто пытаешься протолкнуть в себя грубую бумагу. Он уже и забыл, каково это — есть не потому, что надо, а потому, что это приносит тебе удовольствие.              По окончании завтрака отодвинув в сторону тарелки и отложив палочки на подставку, Лань Ванцзи, как бы между прочим, максимально отчуждённым тоном издалека начал:              — Дядя, ты вчера просил меня проверить список пособий.              — Так? — оживился Лань Цижэнь. Когда дело доходило до работы, мужчина проявлял чрезмерную заинтересованность, что замечалось невооружённым глазом.              Про себя улыбнувшись возвратившейся вовлечённости дяди, Лань Ванцзи, сложив вдвое салфетку, опустил ресницы, дабы не смотреть на Лань Цижэня, и прохладно заметил:              — Слишком много простых сборников. Вопросы в них детские.              Накануне утром Лань Ванцзи тщательно вспоминал те времена, когда в его жизни ещё не было Вэй Ина. В голове по-прежнему были пусть смутно, но всё же достаточно свежи те дни, в которых дядя спрашивал о его мнении, о сборниках, которые, в отличие от минувшего раза, Лань Ванцзи со всем пристальным вниманием прочёл. Памятуя о своей прошлой оценке, он решил её придерживаться:              — Я бы включил более серьёзные трактаты. Ученикам будет полезно их изучить, — слова сорвались с языка непринуждённо: так, чтобы ни у кого не возникло сомнений: Лань Ванцзи немало времени потратил на взвешивание всех за и против для справедливого лаконичного заключения. Вот только против воли под конец фразы тон Лань Ванцзи сбился, понизился до вкрадчивых оттенков. Словно ему было что сказать в дополнение.              Разумеется, Лань Цижэнь данную нотку в его голосе заметил.              — Ты бы хотел добавить что-то ещё, Ванцзи?              То, что пришло на ум Лань Ванцзи, не хотелось озвучивать. Данная тема как нельзя волновала. Она отзывалась глухой болью, мнимым привкусом крови. Раньше времени Лань Ванцзи даже слышать о ней не хотел, но…              «Потом может быть слишком поздно, — впив ногти в ладони до появления тёмно-красный полукругов, Лань Ванцзи прикусил язык, сорвав на нём не имеющие выхода чувства. Полость рта тотчас обожгло импульсом трезвости и железистой кислинкой, от которой закружилась голова. — Тогда Вэй Ин не желал даже слушать меня. Не то что внимать каким бы то ни было наставлениям. Если… Если заставить его задуматься о вреде тёмного пути заранее — тогда, когда он ещё способен слышать, — то это может принести свои плоды».              Обретя пусть шаткое, но всё же равновесие, Лань Ванцзи прямо посмотрел на Лань Цижэня и отчеканил:              — Да, — согласие выдалось достаточно твёрдым, но продолжение по неясным причинам прозвучало несколько тише. — Я бы хотел затронуть практики тёмного пути.              — Практики тёмного пути? — слегка вытянул лицо Лань Цижэнь. Казалось, от внезапного вопроса вся какая бы то ни было сонливость моментально улетучилась, вынудив его в срочном порядке собраться. Пригладив бородку, мужчина озадаченно нахмурился. — Почему ты вдруг заговорил о нём?              Лань Ванцзи гулко сглотнул и предельно равнодушным тоном произнёс:              — Меня взволновала эта тема, — он осторожно объяснил. — Необходимо донести до слушателей важность противостояния запретным практикам. Дать понять… Насколько они опасны.              — О том, что тёмный путь вредоносен, знают все, — протянул Лань Сичэнь, точно витая в облаках. Глядящий куда-то далеко юноша, казалось, не замечал никого вокруг, ибо, по всей видимости, пребывал глубоко внутри себя. — Это безусловно важная тема. Тут ты прав. Но… Почему вдруг мы должны заговорить об этом?              — Потому что другие могут забыть, — отведя глаза, ответил Лань Ванцзи. От увеличившейся силы пальцы хрустнули, отчего мужчина поспешил разжать их тиски. — Если мы не заговорим, если мы хотя бы не попытаемся объяснить, кто-то может пострадать. Я не слышал, чтобы данной теме придавали широкую огласку. Невежество, подкреплённое безрассудством, породит слепоту и хаос, который будет ничем не остановить. Потом может стать поздно надрывать голос в попытке докричаться.              Лань Ванцзи замялся, поняв, что слова начинали полниться всё большим количеством эмоций. Кашлянув, он качнул головой и нарочито неспешно поднялся на ноги:              — В любом случае я всего лишь предложил, — поклонившись Лань Цижэню, что никак не мог отпустить своей бородки, Лань Ванцзи обратился к Лань Сичэню. — Брат? Как насчёт медитаций?              Лань Сичэнь моргнул и куда более осознанно посмотрел на Лань Ванцзи, после чего приподнял уголки рта:              — Почему бы и нет? — точно так же поднявшись, он спрятал кисти в рукавах. Едва сменилась тема разговора, юноша, видимо, вспомнил о чём-то исключительно волнующем, потому как глаза его загорелись немалым огнём воодушевления. — Впоследствии можно попрактиковаться в фехтовании. Недавно я нашёл в пособиях новый выпад. Ванцзи, ты будешь от него в восторге!              — Мгм, — сдержал улыбку Лань Ванцзи и вполоборота повернулся к Лань Цижэню, дабы попрощаться, однако тот перебил его:              — Как скажешь, Ванцзи, — кончиком пальца отодвинув от края стола пустую чашку, мужчина сверкнул глазами. — Я точно так же считаю, что о тёмном пути стоит говорить почаще. В конце концов, молодёжь сейчас пошла, как ты и сказал, безрассудная. Считают, что им всё по плечу. За заблуждением, пропитанным глупостью и незнанием, тянется кровавый хвост… — отбив рассеянную дробь по деревянной поверхности, Лань Цижэнь хмыкнул, ответив некоторой мысли, мелькнувшей в его ещё не поседевшей голове, и с довольством в голосе поблагодарил. — Спасибо, Ванцзи. В самом деле, достойное исправление. Я и не сомневался в тебе.              Не обратив внимания на невесть отчего свернувшийся желудок, Лань Ванцзи ограничился уважительным кивком и без единого лишнего комментария поплыл в сторону выхода, ступая чуть позади Лань Сичэня.              «Зря я об этом заговорил, — прикусил он губу со внутренней стороны. — Не стоит вовлекать других людей. Даже вторым планом. Это… Касается лишь меня и Вэй Ина. Я должен достучаться до него, я должен предостеречь его, а не кто-либо другой. В конце концов, это мой возлюбленный, а не чей-либо ещё. Именно я несу ответственность за его сохранность».              — Такая жара стоит, — вздохнул Лань Сичэнь, заправив прядь за ухо. Взглянув на Лань Ванцзи поверх плеча, юноша прощебетал. — Как потренируемся, можно будет побаловать себя чем-нибудь вкусным, так?              — Мгм, — ускорил Лань Ванцзи шаг, поняв, что за размышлениями чуть отстал от Лань Сичэня. Поравнявшись с ним, он всё же решился. — Брат, можно вопрос?              Брови юноши слегка выгнулись:              — Конечно, Ванцзи, — произнёс он так, словно его удивляло, что Лань Ванцзи нуждался в дозволении.              — Как скоро приедут ученики? — понимая, что его могут спросить касательно его интереса, Лань Ванцзи опередил Лань Сичэня, добавив. — Хочу понять, к какому сроку мне надо быть готовым.              С юных лет Лань Ванцзи был нелюдим. Ему не нравились шумные места, суета. Уединение импонировало, а тишина и порядок приводили мысли в должный вид. Иное привносило сумятицу, вынуждало чувствовать себя не в своей тарелке. В той жизни Лань Ванцзи, узнав о том, что к ним приедут чужаки, пускай внешне и не выказал и тени недовольства, внутренне чрезвычайно сильно рассердился. Представляя, сколько будет шума от тех, кто не знал о правилах со Стены Послушания, он «предвкушал» обилие головной боли.              Сейчас же им преследовалась иная цель, а хаос и шум, и чужое вмешательство были более чем желанны. Лань Ванцзи ждал с замиранием сердца того часа, в котором ураган, созданный живостью одного конкретного человека, в очередной раз заставит его забыть о спокойном сне и одухотворённом безмолвии.              Но знать об этом Лань Сичэню не нужно.              Играло на руку то, что юноша оценивал его мотивы сквозь призму Лань Ванцзи пятнадцатилетнего: того, кем он должен был, по идее, быть. Расплывчатая формулировка помогала не добавлять деталей, не утруждать себя поиском подходящих витиеватых фраз, могущих убедить, но в то же время и насторожить.              — Через месяц, — прикинув в голове даты, спокойно ответил Лань Сичэнь и пытливо прищурился. — Ты разве не помнишь?              — В голове путаница, — честно признался Лань Ванцзи, радуясь, что хотя бы в этом вопросе ему не приходилось прибегать к разного рода ухищрениям, дабы позволить развернувшемуся спектаклю не обвалиться на манер карточного домика. Немного погодя он, не сдержавшись, пробормотал. — Прости.              Лань Сичэнь улыбнулся и качнул головой, после чего извернулся так, чтобы смочь в шутливой манере поддеть кончиком пальца нос Лань Ванцзи:              — Нашёл из-за чего извиняться, — отойдя на пару шагов и приблизившись к стойке для мечей, Лань Сичэнь приставил к ней Шоюэ и лениво размял наверняка затёкшие за время сна плечи и кисти.              — Я рассеян, — виноватым тоном возразил Лань Ванцзи, искренне сердясь на собственную несобранность. — Это неправильно.              — Ванцзи, — со смешком взглянул на него из-под ресниц Лань Сичэнь, после чего плавно стёк в позу лотоса. Циновка, расстеленная на полу беседки, казалась возмутительно тонкой, отчего можно было предположить, что даже после краткого промежутка времени, проведённого на ней, непременно взвоешь. Лань Сичэня же, похоже, это неудобство нисколько не волновало. Юноша сонливо щурился, едва ли не мурлыча себе под нос, и лениво потягивался. — Все мы люди. Если тебя что-то тревожит, если что-то мешает тебе выполнять свои привычные обязанности как следует, об этом не стоит молчать. С этим нужно разбираться, а не стыдиться.              Намёк был более чем ясен: Лань Сичэнь побуждал его наконец поделиться тем, что привносило смятение в душу.              «И снова мы об этом заводим разговор, — досадливо прикусил язык Лань Ванцзи, усаживаясь на циновку напротив Лань Сичэня. — Брат не отступит от этой темы, пока я не заставлю его поверить, что всё в полном порядке. Несмотря на то что сегодня я более чем подвижен и похож на себя в юности, он не забыл произошедшее вчера. Вдобавок брат всегда видит дальше собственного носа, зрит вглубь, — длинно выдохнув, мужчина сухо констатировал. — А в глубине сидит кто угодно, но точно не тот, кого он ищет».              — В последнее время я неважно себя чувствую, — медленно проговорил Лань Ванцзи. — И от этого в голове словно туман.              Лань Сичэнь со всей доступной ему серьёзностью нахмурился:              — Если тебя подводит здоровье, нужно немедленно обратиться к лекарям. Ни в коем случае не затягивай, — он ласково поинтересовался. — Что тебя беспокоит?              — Как будто бы всё вместе, но в то же время ничего, — Лань Ванцзи прикрыл глаза, как бы намекая, что пора бы погрузиться в медитацию. — Не тревожься, брат, я наведаюсь к врачевателям.              Со стороны юноши повеяло некоторым успокоением. Вероятно, заверения Лань Ванцзи его несколько утешили, но до конца ясность не внесли. Оно и верно: знать, что твоему близкому нездоровится… Мало ли в чём крылась причина.              «В таком случае я в самом деле навещу больничное крыло, — принялся выполнять дыхательные техники Лань Ванцзи, параллельно размышляя и вслушиваясь в обстановку вокруг. — Лгать я не смогу. К тому же проверить состояние тела также не помешает. Если у этой версии меня имеются необнаруженные раны, они могут обернуться преградой для достижения целей. Чего я ни в коем случае не могу допустить».              Во время медитации сознание становилось как будто бы чище. Время меняло свою форму: оно удлинялось, но вместе с тем и укорачивалось. Лань Ванцзи, внимая внутренней гармонии, по которой успел истосковаться за годы траура, наслаждался как никогда трезвым разумом.       «Удивительно, что я заметил это только сейчас, — про себя нахмурился спохватившийся Лань Ванцзи. — В состоянии бодрости мой рассудок словно покрыт туманом беспечности: и это отнюдь не метафора. Я не могу думать о чём-либо значимом: касающемся моего перемещения сюда. Всё, что занимает мои мысли, крутится вокруг рутинных обязанностей: самосовершенствования, патруля. Но ничего из того, над чем действительно следовало бы поломать голову. Стоит только свернуть в сторону дум о Вэй Ине и нашем будущем, внимание смещается на совершенно иные темы. Что за наваждение?..»              Абстрагируясь от окружающего его мира, Лань Ванцзи подначивал себя не отвлекаться и разгадывать данную странность, пока не пришёл Лань Сичэнь с предложением поупражняться.              «Есть вариант, что это связано с расхождением действительности и меня, не вписывающегося в её ток. Всё-таки в этой плоскости «Лань Ванцзи» и впрямь должен думать о культивировании и дежурствах, но никак не о том, что произойдёт в будущем. Вероятно, нынешнее бытие оказывает на меня давление, под которым я подстраиваюсь под него».              Стоило допустить таковое предположение, Лань Ванцзи не смог не почувствовать, как сердце ускорило свой бег, а дыхания стало не хватать. Внутренности стремительно заледенели, заковав его в цепи ужаса.              «Неужели, если поддамся, то всё забуду? — мужчина напрягся всем телом, отчего его лицо наверняка ужесточилось. — Нет. Этому не бывать! Я… Я не поддамся. Если воспротивлюсь, настою, то в скором времени это тело привыкнет, сольётся со «мной», подчинится. Его просто лишь нужно закалить».              — Всё в порядке, Ванцзи? — эхом ворвался в поле восприятия взволнованный голос.              Лань Ванцзи почувствовал себя так, будто его ударили чем-то тяжёлым по затылку: так происходит всегда, когда чересчур резко выходишь из расслабленного состояния. Сонно заморгав и кратко поморщившись от ударивших в глаза солнечных лучей, мужчина переспросил:              — Что?              — Ты хмуришься, — пояснил Лань Сичэнь, прямо глядящий на него и выглядящий достаточно бодро. — Тебе нехорошо?              «Как долго он смотрит?.. — гулко сглотнул Лань Ванцзи. — Нет, не об этом нужно думать. Почему Сичэнь внезапно решил посмотреть?»              — Всё хорошо, — усилием воли возвратив на лицо невозмутимость, мужчина всё же полюбопытствовал. — Неужели прошло много времени?              Лань Сичэнь призадумался, прежде чем ответить:              — Не слишком. А что?              — Почему ты не медитируешь?              Щёки Лань Сичэня тотчас заалели, словно его поймали за чем-то неприличным. Юноша кашлянул и виновато потупился.              — Знаю, что должен был медитировать. Но твои слова о плохом самочувствии меня взволновали! Ты же очень редко хвораешь. Вдруг это что-то серьёзное? Я всё не мог обрести внутреннего покоя, как неожиданно с твоей стороны повеяло напряжением. Я не смог не обратить внимания, — он вскинул взгляд из-под ресниц и неловко улыбнулся. — Прости, я не должен был. Отвлёк тебя, наверное?              — Ничего, — качнул головой Лань Ванцзи, вздохнув. — Не тревожься. В самом деле, ничего серьёзного. Я сегодня схожу к лекарям и сразу же поставлю тебя в известность.              Казалось, подобное обещание смогло привнести умиротворение в душу Лань Сичэня. Всё-таки Лань Ванцзи никогда не лгал. Заверение о том, что он не пустит всё на самотёк и уже сегодня займётся своим здоровьем, помогало развеять сомнения и страхи.              — Договорились, — улыбнулся выдохнувший Лань Сичэнь и предложил. — Что-то у нас обоих не выходит медитировать. Поупражняемся с мечом?              — Мгм.              «Помедитировать я могу и в цзинши. Закалить его физически также важно. Сичэнь лучший в этом помощник, — разминая затёкшие мышцы, Лань Ванцзи подсчитал оставшееся до их встречи время и составил примерный план действий. — К приезду Вэй Ина я должен твёрдо знать обо всём, что касается моего теперешнего бытия. Никаких неожиданностей, подобных тому открытию. К тому же мне следует понять, как вести себя с ним, чтобы не допустить хаоса. Важна мера».              Стоило почувствовать под пальцами прохладу Бичэня, все беспокойства как ветром сдуло. Могло показаться, что Лань Ванцзи даже улыбнулся.              «Всё будет в порядке».       

***

             Поход к лекарям выдался недолгим. Адепты клана Лань и прочие жители Облачных Глубин славились тем, что подходили к вопросу без пустой болтовни и делали свою работу чётко и по списку. «Сверив часы» и убедившись, что его тело по всем показателям было более чем здорово, Лань Ванцзи вконец выдохнул, перестав даже подсознательно тревожиться.              Спросив также и о головных болях, резкие наплывы которых уже настигали его здесь, мужчина получил ответ: «Поменьше трудитесь, второй молодой господин Лань, и чуть больше отдыхайте. Точно так же сведите волнения к минимуму. Порой душевные тяготы накладывают значительный отпечаток на само тело. Если не получается, попробуйте пить каждый день успокаивающий чай».              «Об этом я слышал уже очень много раз, — сухо заметил Лань Ванцзи, покидая покои Лань Сичэня, который настоятельно отправил его отдыхать, попросив не задерживаться. — Но теперь мне нужно к ним прислушаться, — глубоко вдохнув и выдохнув, мужчина хмыкнул. — Вот только нынче это не станет проблемой».              К вечеру его желание рваться вперёд и что-то делать, лишь бы не простаивать на месте, поутихло. На место жажды деятельности пришло ленивое умиротворение.              «Радует, что после настойки моя голова прояснилась. Совсем как в момент медитации. Теперь нет неотступного ощущения, что что-то оттягивает меня от добычи ответа на свой вопрос».              Посуровев, Лань Ванцзи легко притворил дверь цзинши, отрезав весь остальной мир от себя и вновь оказавшись на собственной территории, где исчерпывала себя необходимость держать мысли и выражение лица в узде.              «Несмотря на моё первоначальное заключение, странности по-прежнему имеют место быть. Действительно ли вина за моё рассеянное состояние лежит на перемещение в это «тело»? Или усталость? Или же дело совершенно в другом?»              Присев за столик для гуциня и пристальным взглядом смерив молчаливый «Ванцзи», мужчина дрогнул уголком брови, чуть сощурившись.              «В этот раз у меня нет идей, как добраться до истины. Всё слишком запутано и сложно. Искажение ци и его последствия не изучены досконально. К сожалению, мне неоткуда взять пример. Остаётся лишь один вариант: ждать и присматриваться. Наблюдение — самый безопасный способ хоть что-то понять. Также придётся неустанно пребывать в тонусе, иначе могу «просесть» и потеряться в этом хаосе, наступить в одну и ту же яму дважды».              Руки сами потянулись к гуциню. Когда Лань Ванцзи чувствовал, что, невзирая на все ухищрения, постепенно начинал, походя на маятник, качаться из стороны в сторону, то неизменно обращался к «Ванцзи». Струны, казалось, шли вровень с нитями, из которых была соткана его собственная душа, а извлекаемые мелодии являлись олицетворением голоса его сердца. Не имелось нужды что-либо говорить. Песня делала всё за него.              Пальцы ущипнули гуцинь, и первая нота сорвалась, чтобы охватить своим плывущим звучанием пространство. Она понемногу таяла, исчезая так же, как и беспокойства. В конце концов непродолжительное начало мелодии стихло, уподобившись капле, встретившейся с водной гладью, и не оставив после себя ничего, кроме усталой улыбки в уголках прикрывшихся глаз. Невзирая на то что это, со стороны отчуждённого наблюдателя, был не более чем краткий звук некоторой песни, сердце Лань Ванцзи дрогнуло так, словно его только что шаловливо поколебали чьи-то нежные руки.              «Забыть о сожалениях».              В течение дюжины лет он играл эту песню для него. С тех самых пор, как прогремела радостная для всей Поднебесной весть, несущая на своём хвосте подтверждение столь желанной слепым большинством смерти. Повсюду громыхали чокающиеся кубки, кружились песни, радующиеся закату алчного зла. И только он один, снедаемый болью, сидел, прислонившись израненной спиной к косяку понурой цзинши и безучастно смотрел сквозь муть, свесившуюся с ресниц, на магнолию, на глазах увядающую.              В Облачных Глубинах всегда было тихо. Ничего не изменилось и двадцатого января. Но Лань Ванцзи тогда казалось, что стало во сто крат безмолвнее: как будто выкачали все звуки из пространства и ничего — совершенно ничего — после своего набега не оставили. Лишь собственное дыхание — такое тяжёлое, вынужденное, свистящее — царапало барабанные перепонки, буквально оглушая.              Тогда, когда глаза невесть отчего жгло, а тело отчаянно старалось ухватиться за болевые ощущения, доставляемые ожогом от тавра и порезами от дисциплинарного кнута, дабы не позволить ему ещё в ту ночь встретить трагичный конец, Лань Ванцзи думал, что больше никогда и ни за что не сможет что-либо услышать впредь. Думал, что точно так же, как и он, навеки замолчит, остынет: ещё больше, чем когда-либо до этого.              И только эта песня смогла его пробудить.              Лань Ванцзи уже не помнил, как именно пришёл к тому, чтобы сесть за «Ванцзи». Не помнил, как обрёл в том утешение и как понял, что именно гуцинь сможет его подарить. Однако же факт оставался фактом: мелодия, резонировавшая с разрывающимся на мельчайшие кусочки сердцем, ворвалась в его сознание, перебив вязкую пустошь, поглощающую его, потопляющую; обволакивающую собой податливое беспристрастное вместилище куклы.              «Быть может, Вэй Ин услышит её? Услышит так же, как и я? — думал в ту ночь Лань Ванцзи, сгорая от скорбной лихорадки. — Быть может, если я сыграю для него, сыграю не единожды, а многократно, то найду его душу? Найду… Успокою… Утешу…»              Но он не нашёл. Пообещав себе, что непременно обнаружит — везде, где бы то ни было, — Лань Ванцзи играл для него каждый год, надеясь, что однажды Вэй Ин даст о себе знать. В иное время он бывал везде, где творился хаос; внимал каждой из странностей, в глубине души уповая на то, что сможет выведать хотя бы чуть-чуть.              Чтобы понять, что ничего не было зря.              Вот только ответом для него всегда было молчание: отражающееся от стен то ли усыпальницы, то ли цзинши, то ли природного купола. Как бы Лань Ванцзи ни пытался докричаться, дозваться, мир призраков оставался глух к его прошениям.              «Теперь-то Вэй Ин жив, — практически заставил себя исполнить следующую ноту Лань Ванцзи, заметивший, как сложно стало смотреть на что-либо: картинка замутилась, потонув в солёной влаге. — Я непременно сыграю ему эту песню. И на этот раз он услышит её. А через мелодию услышит и меня».              Пальцы не гнулись: будто впервые видели струны. Те точно так же отказывались покорно проминаться под подушечками, чтобы колыхнуться и пустить по пространству волну. Но Лань Ванцзи шаг за шагом продвигался вперёд, заставляя их работать; заставляя рождающуюся музыку внедряться в его рассудок, чтобы уже там обращаться его мыслями и, как следствие, им самим; в лёгкие, чтобы обращаться воздухом, которым он дышит, и в каждую частичку тела: чтобы обращаться тем, за счёт чего он жив.              Если эта реальность желает заставить его забыть, если эта реальность жаждет помешать ему, воспользовавшись невежеством, Лань Ванцзи жестоко разочарует её. Возможно, он и впрямь донельзя слаб: всё-таки он не больше чем человек. Вот только эта песня… Их песня… Она преодолеет всякое забвение, всякое наваждение, всякую преграду. «Забыть о сожалениях» расскажет обо всём, о чём умолчит разум; подскажет, куда двинуться, чтобы миновать допущенные прежде ошибки.              В конце пути его будет ждать он — Лань Ванцзи знал это наверняка. Неважно, в каком амплуа: как возлюбленный, друг, приятель или же просто случайный прохожий. Он был готов стать для него кем угодно, лишь бы грудь грело понимание: Вэй Ин живёт, его сердце бьётся, а лёгкие наполняет такой нужный кислород; лишь бы знать, что Вэй Ин любит и любим.              Для этого Лань Ванцзи готов сделать всё что угодно…