Реквием

***

Высокое небо давит

Седой периной облаков.

Оно от грусти отекает,

Не дарует осени стихов.

Ветер душит, принимает

Торг не розданных долгов.

Он в окно стучит: «Светает».

Но обитель не оставит снов.

Она всё ждёт, всё ждёт и ищет,

Когда сквозь ставни юркнет свет.

Вот только знает стылый ветер:

Не рассмотрено в сюжете:

Сказки юности и ласки,

Приключений розовых шаги;

Лета шумного мазки

И любви нежной очаги.

Дождь смоет наши краски,

Наши фразы и мечты.

Он обманет наши глазки,

Расскажет лести редкой чистоты…

***

      Небо лило слёзы. Остро заточенные капли вонзались в строгие подоконники, ставни, коньки крыш, грозясь разрезать их на мелкие составляющие, раскрошить. Лань Ванцзи слышал их предельно чётко — как никогда доселе. Казалось, вода попадала прямо по нему, а не по отвлечённым предметам.              Лань Ванцзи стоял напротив окна и подставлял лицо дуновениям стылого ветра. Сырость шептала ему что-то на ухо, но мужчина всё никак не мог разгадать смысл вкрадчивых фраз. Распущенные волосы, не стесняемые лентами и гуанем, мягко качались из стороны в сторону, щекоча непроницаемое лицо. Пронизывающие глаза, покрывшиеся дымкой мрачной задумчивости, смотрели в никуда — далеко за горизонт — и невесть что выискивали.              Облака плотно затянули небосвод. Не осталось и одного голубого пятнышка. Изобилие белого било по сухим глазам, но Лань Ванцзи не спешил опускать веки или отворачиваться. По некоторой причине, неизвестной даже самому себе, мужчина чувствовал, что попросту не может оторваться от созерцания подкравшейся практически вплотную осени. До неё было рукой подать, однако лето всё ещё гуляло по округе. Для дождей было ещё слишком рано. И тем не менее они не прекращались уже который день.              Два тонких слоя одежд не давали согреться и почти что не ощущались. Лань Ванцзи и вовсе порой чудилось, что стоял он нагим. Обнажённый перед природой, взирающей на него свысока, и перед таинственным зрителем, к чьему ненавязчивому присутствию мужчина успел несколько привыкнуть.              Вэй Ин послушно восседал за столиком и заполнял принесённую из библиотеки книжку своими впечатлениями о проведённом в Облачных Глубинах времени. В размашистом тексте, чьё начертание искренне желало выглядеть прилично и изящно, подробно излагались воспоминания об их нежных встречах, наполненных буйством эмоций и юного трепета. Лань Ванцзи, даже не оборачиваясь и не опуская глаз на бумагу, мог сказать с абсолютной уверенностью, что Вэй Ин в красках поведывал отрешённым страницам обо всём, что их обоих волновало на протяжении особенного лета.              Их лета.              Постепенно оно встречало своё завершение, равно как и пребывание Вэй Ина в Облачных Глубинах. Третий месяц угасал, неутешительно намекая, что пора бы им на неопределённый срок расстаться. Лань Ванцзи от одного только понимания неизбежности разлуки неминуемо погрязал в унынии, начиная скучать уже сейчас.              Лето полнилось великим множеством событий, каждое из которых Лань Ванцзи холил и лелеял в своём истерзанном сердце. Он досконально знал, что, как только ровная спина скроется в низине, они прорастут в его душе, чтобы в будущем налитые бутоны тоски живописно расцвели.              «Совсем скоро от нашего лета и нашей любви останется лишь тишина. Неизвестно, как часто мы сможем видеться, — всё же отвернувшись от окна, от которого немилосердно веяло могильным холодом, Лань Ванцзи блеклым взглядом уставился на Вэй Ина, со всем увлечением писавшего. Сердце слабо дрогнуло, а проблеск робкой улыбки мелькнул в уголках рта мужчины. — Что, если наваждение ничего не оставит от твоих чувств ко мне, Вэй Ин? Что, если твои обещания останутся не больше чем словами, являющимися смутным отголоском чего-то невзрачного, притихшего на задворках сознания? Неужели действительность вытеснит всё то, что ты ко мне испытываешь, и заменит тепло враждебной отчуждённостью либо же сухим безразличием?»              Лань Ванцзи поджал губы и закрыл ставни так плотно, что не осталось даже малейшего зазора. Побежавшие на манер беспокойной реки мысли толкнули его к тому, чтобы загореться недюжинным страхом, чьи ростки уже давно показали свои головы в чутком сердце. Благодатная почва без единого сопротивления поддалась на провокации, и теперь Лань Ванцзи при всяком удобном случае вспоминал о своих опасениях и чувствовал, что попросту не может думать здраво.              «Я так не хочу отпускать тебя, — костяшки на поджавшихся руках глухо щёлкнули, выдав шаткое состояние Лань Ванцзи. Изгиб брови дрогнул, позволив зародиться небольшой складке на переносице. Ресницы наполовину скрыли пестрящий многоцветием переживаний взгляд, вследствие чего помогли мужчине хотя бы на немного утаить буйствующий внутри себя разлад. — Что, если отпущу, больше никогда не верну? Не увижу? Вэй Ин… Впереди столько неизвестности, несмотря на то что всё вроде как предельно очевидно. Тягости, лишения, война… Не иссушит ли она чарку, наполненную мной и тобой? Не изранит ли взращенное мной и тобой древо до той степени, что ни единого цветка не родится вовек?»              Либо незамечающего, либо предпочитающего делать соответствующий вид Вэй Ина и Лань Ванцзи разделяли какие-то чи. Но они представлялись Лань Ванцзи непреодолимой пропастью, что в обход его глаз протянулась, запятнав доселе идеально чистую и гладкую тропу. Не перешагнуть, не перепрыгнуть, не перелететь. Лань Ванцзи, глядя на безмятежные черты лица Вэй Ина, сравнивал настигнувшее его ощущение с нахождением на диаметрально противоположных друг от друга частях света. Теперь им только и оставалось, что ловить чужой взгляд издалека, без возможности дотронуться и почувствовать живое тепло.              «Почему у меня такое ощущение, будто я уже — прямо сейчас — тебя теряю? Несмотря на все старания, палимпсест не покрывается новым текстом. Сколь долго ни тёр я блеклую тушь».              Зубы бесшумно скрипнули, и огонь упрямства едва не смёл всё на своём пути. Несогласие выжигало в Лань Ванцзи замысловатый узор, за которым так хотелось укрыть всё, чего удалось достичь.              «Возможно, это не больше чем домыслы, ведь нет мотивирующих доказательств пагубному влиянию на тебя. Возможно, я просто лишь накручиваю себя. Но что мне сделать?.. Я так боюсь, так боюсь, Вэй Ин… — сделав пару робких шагов, Лань Ванцзи прикусил губу до появления солоноватого привкуса на языке. — Молю, дай мне основание полагать, что я ошибся, в который раз!..»              Оказавшись за спиной Вэй Ина, Лань Ванцзи рухнул на колени и навалился на юношу, который не помешал свершению несвоевременных объятий. Наверняка руки мужчины сковывали движения, равно как и упёршийся в изгиб шеи лоб. Ленты на нём не было, так что ничего не препятствовало прямому соприкосновению с кожей. Вэй Ин мог ощущать на себе его лихорадку, внимать дрожи, прошивающей каждый цунь тела Лань Ванцзи, и это по-любому отвлекало.              Кисть перестала шелестеть, вырисовывая иероглифы на бумаге. Голова Вэй Ина шевельнулась, и щека чуть коснулась макушки Лань Ванцзи. Рука, неустанно писавшая, отложила все дела в сторону и легонько похлопала по тыльной стороне ладони мужчины.              — Что такое, Чжань-Чжань? — нежно поинтересовался Вэй Ин.              Лань Ванцзи не ответил. Вместо этого он потёрся лбом о спину в районе седьмого позвонка и зарылся носом в волосы, которые не удосужился убрать в сторону. Он зажмурился, когда глаза заболели от выступившей на них влаги. В носу защипало, мышцы диафрагмы рта принялись рвано сокращаться, мешая Лань Ванцзи сглатывать без труда. Мужчина съёжился в плотный комок и облепил собой Вэй Ина со всех сторон, страстно желая поглотить его без остатка и спрятать внутри себя, чтобы никто не смог причинить ему вред и забрать у него.              Как будто почувствовав что-то, Вэй Ин не стал больше ждать ответа на свой вопрос. Более того, он наверняка понял, что тот всё же прозвучал, пусть и не через рот. Юноша беззлобно цыкнул и извернулся, дабы погладить его по макушке:              — Ты же в курсе, что всегда можешь приехать ко мне? В любой день и в любой час. В том числе и я. Без предупреждения, не удосуживаясь выдержать формальности и приличия.              Лань Ванцзи и здесь не сказал ни слова, однако Вэй Ин не соскользнул с темы, посчитав её закрытой, и устало вздохнул. Его пальцы зарылись в волосы Лань Ванцзи, после чего стали массировать кожу головы:              — Лань Чжань. Я никуда не денусь. Обещаю, что буду присылать тебе письма. Каждый день! Обязательно научусь писать лучше всех в Поднебесной, чтобы твои глаза не болели. Пренепременно буду рассказывать обо всём на свете, чтобы каждый раз получалось по несколько листов — с двух сторон! Обещаю, что в скором времени навещу тебя. Как только докажу мадам Юй, что сделался исключительно прилежным молодым человеком, и заслужу её доверие, тотчас вырвусь к тебе. Ты мне веришь?              Лань Ванцзи согласно кивнул, хоть и не избавился от мерзкого привкуса на языке. Хотелось выть — даже скулить — во весь голос, позорно просить, чтобы Вэй Ин не уезжал от него, оставался вместе с ним. Рациональная часть Лань Ванцзи прекрасно понимала, что на данный момент это невозможно, что придётся выждать ещё некоторый промежуток времени. Но… Заключившие в тиски сердобольность и чувствительность не желали так просто сдаваться. Той стороне Лань Ванцзи стойко казалось, что если прыгнуть как нельзя высоко, то получится дозваться до тех, кто способен исполнить его самое заветное желание.              «Но ведь никто не ответит, — сухо подумал Лань Ванцзи, чья громкая ненависть ко всему миру и к себе в том числе давно померкла. — Никому в мире нет дела до моих желаний, до моего рвения быть подле него. Каждому интересно только то, что лелеет собственное сердце. Брат, дядя, Старейшины… Никто из них не будет со мной милосерден. Бесполезно ждать сострадания и поддержки от других, высиживая на месте. Нужно брать судьбу в собственные руки! Этот урок я усвоил давно. Стоит ли повторять старые ошибки и ждать повторение материала? — Лань Ванцзи отчеканил. — Ни за что!»              — Вэй Ин, — прохрипел мужчина.              Под руками трепещущей птицей забилось чему-то обрадованное юное сердце. Вэй Ин ощутимо просиял и защебетал:              — Неужели Чжань-Чжань наконец-то заговорил со мной? Не думал, что сей сладкий миг всё же наступит! — он захохотал, усладив слух Лань Ванцзи и подействовав на него как самое лучшее на свете лекарство. — Я весь внимание. Что ты сообразил?              Сильнее сжав Вэй Ина в своих объятиях, Лань Ванцзи надломившимся шёпотом выдавил:              — Забери меня с собой в Пристань Лотоса.              Вэй Ин на миг окаменел, прежде чем осмыслил услышанное.       — В Пристань Лотоса? — в голосе отчётливо зазвучало удивление, которое достаточно скоро сменилось поддразнивающим мурлыканьем. — Что, не терпится выйти за меня замуж? Это безусловно хорошо. Я бесконечно рад, что Чжань-Чжань держит в голове наш договор. Однако…              «Ох уж это «однако», — болезненно просипел Лань Ванцзи и снова потёрся лицом о спину Вэй Ина. — Не бывает ничего просто так, так ведь?»              — …Однако?              — Лань Чжань, — заметно посерьёзнел тон Вэй Ина. Пальцы до онемения стиснули прижимающуюся к животу ладонь. — Я не меньше твоего желаю не расставаться с тобой. Ни на миг. Меня самого не прельщает идея оказаться вдали от тебя. Однако… У меня есть предельно ясное понимание того, что нынче я… Неровня тебе.              Подобное откровение определённо не являлось тем, что ожидал услышать Лань Ванцзи. Изумление оказалось настолько ярким, что вместе с ним, подскочившим к горлу, выпрямился и сам мужчина. Перестав жмуриться, Лань Ванцзи во все глаза уставился на Вэй Ина, что, освободившись, смог повернуться к нему лицом.              Брови юноши сдвинулись понурой дугой, взгляд заметно смягчился. Улыбка из нарочито заигрывающей сделалась ласковой и в равной степени грустной. Огладив правую половину лица поражённого до глубины души Лань Ванцзи, Вэй Ин отчеканил:              — Не знаю, чему именно ты удивлён, однако это истина, Лань Чжань, — словно из желания быть привычно радостным для него, Вэй Ин сощурил притворно озорные глаза. — Сын слуги не может стоять рядом с сыном главы ордена, даже если трижды первый ученик и умелый мечник.              — Что за ерунду ты говоришь?.. — проскрипел Лань Ванцзи, скользя застывшим взором по лицу Вэй Ина, который и не думал сомневаться в правильности того, о чём заявлял.              — Это не ерунда, а известный всему миру порядок, — невозмутимо возразил Вэй Ин. — Впрочем, во всякое правило возможно внести коррективы. Просто лишь придётся постараться.              — Постараться?..              — Конечно. Такой, как ты… Заслуживает всех стараний мира. Лань Чжань, мне хочется быть по-настоящему достойным тебя. Пусть ни ты, ни я не женщины, мне хочется, чтобы ты гордился мной, чтобы мой статус не порочил тебя. Мне хочется, чтобы ты и твоя семья не испытывали стеснения, говоря, кто твой супруг. А для этого… Нужно совершить сотню подвигов, завоевать тысячу городов и победить ровно столько же исключительно опасных зверей. Лань Чжань, если я стану прославленным воином, чья доблесть не ставится под сомнение, то никого не станет волновать, что я всего лишь сын слуги. И ты…              Доселе молчавший Лань Ванцзи не сдержался и воскликнул, всплеснув руками:              — Вздор!              Вэй Ин, не ожидавший, что на него повысят голос, вздрогнул и оторопело воззрился на Лань Ванцзи. Впрочем, его оцепенение долго не продлилось — просто не могло оно! — и юноша восхищённо присвистнул:              — Я уже говорил, какой ты… — он гулко сглотнул. — Не такой, когда злишься? Весь такой… Величавый! Аж коленки дрожат.              Пропустив заигрывания мимо ушей, Лань Ванцзи вцепился в плечи Вэй Ина и припечатал, грозно нахмурившись:              — Навсегда выбрось эту дурь из головы!              — А что, если нет? — хмыкнул Вэй Ин, не сопротивляясь. — Между прочим, я тоже упрямец, каких свет ни видывал! Не всё тебе бодаться со мной. Я тоже, может, хочу своё не терпящее возражений слово вставить.              — Вэй Ин! — переведя дух, Лань Ванцзи с нажимом произнёс. — Мне не нужно, чтобы ты из кожи вон лез, чтобы быть для меня достойным. Ведь я уже горжусь тобой! Просто потому, что существуешь в этом мире, живёшь. Ты прекрасный человек, происхождение которого нисколько не зазорно. Я люблю тебя, люблю твой род — всё, что с тобой связано. Не смей думать, будто я могу стыдиться данную часть тебя!              Выражение лица Вэй Ина на миг застыло, после чего тот с тихим смешком и порозовевшими скулами покачал головой:              — Ты, может, и не будешь стыдиться, но твоя семья… Как минимум Лань Цижэнь терпеть меня не в силах. Уверен, как только мы огорошим его намерением пожениться, у него случится искажение ци!              Напоминание о недуге вызвало у Лань Ванцзи нервный тик, но он не заострил на нём внимания. Вместо этого мужчина бесцветно отрезал:              — В Облачных Глубинах прекрасные лекари.              Вэй Ин прыснул со смеху и махнул на него рукой:              — Мне без разницы, если меня не любят. Однако… Не без разницы тебе. Орден, дядя, брат… Они важны для тебя, — линия рта юноши шаловливо изогнулась, а слова зазвучали вкрадчивее. — Я не хочу, чтобы мой Чжань-Чжань разрывался между мной и своими близкими, пытаясь нас подружить. Это большой труд.              Услышав собственные слова уже из уст Вэй Ина, Лань Ванцзи испытал двойственные чувства. С одной стороны, они повлияли на него как мятный бальзам, пролитый на сердце. С другой, вызвал усталость.              — Мои слова на меня не распространяются, — отплатил той же монетой Лань Ванцзи. Из-под бровей уставившись на Вэй Ина, он отчеканил. — Глупости!              Лицо Вэй Ина исказилось в дразнящихся эмоциях. Юноша надул губы и заломил брови «домиком», после чего язвительно пропел:              — Ой-ой, какие мы!..              Лань Ванцзи шумно втянул воздух сквозь плотно сжавшиеся зубы и порывисто повалил Вэй Ина навзничь. Тот, стараясь не превышать допустимой громкости, завизжал и шутливо забарабанил руками по спине мужчины, силясь выбраться на волю:              — Отпусти-отпусти!! Щекотно же!! — когда зубы Лань Ванцзи сомкнулись на шее Вэй Ина, тот затрепыхался гораздо яростнее. — Ай-яй-яй-яй-яй!!! Чего кусаешься?!              Долгое время они катались по полу, пиная друг друга и портя причёски. Одежда давно сбилась, равно как и дыхание. Только лишь выдохшись и выпустив пар, юноши развалились на полу — точно так же, как полюбилось им ещё в самом «начале» их истории. Конспектирование воспоминаний сместилось в списке приоритетов с первой позиции на вторую, уступив место поцелуям как в последний раз и отчаянной хватке ледяных пальцев.              Никто из них не думал о том, что вскоре в цзинши перестанет звучать смех; что причин для улыбки Лань Ванцзи станет куда меньше; что нужное лицо не получится встретить случайным образом по пути с завтрака. Никто из них не считал нужным омрачать драгоценный момент пребывания наедине больше положенного. Они знали, что не хотят отпускать руки и разделять губы. Юноши мечтали остаться в объятиях друг друга на вечность. Возжелай мир неожиданно обрушиться на манер карточного домика, испуг не посетил бы их сердец, ведь они были бы вместе. А это, безусловно, куда важнее всего остального.              Лань Ванцзи и Вэй Ин целовались так, будто ещё мгновение — и они потеряют друг друга навечно. Будто вместо нежных свиданий их обрекут на вечные скитания вдали. Движения языков, рук не полнились страстью или пошлостью, нет. Те искрили от жажды запомнить, чтобы было ради чего вернуться.              — Лань Чжань… — вздохнул в кратких перерывах Вэй Ин, заломив брови. Снизу вверх посмотрев на Лань Ванцзи своими блестящими от влаги глазами, он подрагивающим голосом прошептал. — Поцелуй меня. По-настоящему. Не отдаляйся от меня даже на немного, прикрываясь ненужным «рано». Я… Желаю тебя.              Отказать данной мольбе — даже не просьбе — Лань Ванцзи не мог. Тем более что сам испытывал схожие чувства. Хотелось позволить себе быть самим собой — Лань Чжанем, который не считал, что их разделяли разные ступени в данный миг. Чересчур суровый прагматизм обращался оковами, встающими на пути Лань Ванцзи неуместной преградой.              Задачу «сдаться» облегчало на удивление непоколебимое понимание Лань Ванцзи, что сейчас… Конкретно в этот момент… Он полностью владеет собой. Несмотря на то что ему казалось, будто от малейшего дуновения ветра рассыпется несчётным числом песчинок, мужчина знал как дважды два: сейчас его тело принадлежало ему одному.              И никому больше.              Без лишних слов Лань Ванцзи вновь припал к губам Вэй Ина, разрешая себе сделать это так, как хотелось больше всего на свете. Мужчина вжался в него, жаждая запомнить это ощущение близости — именно присутствия: трепещущего, открытого, — чтобы никакое наваждение не встало на пути, не дало повод забыть, пошатнуть уверенность в том, что нужно, а что — нет. Следовало вбить в свою хлипкую голову, похожую на решето, это чувство, чтобы все силы мира померкли по сравнению с ним.              Покрыв лицо Вэй Ина порхающими поцелуями, Лань Ванцзи, как кот, надрывно молящий о ласке, потёрся носом о щёку юноши и вцепился в него так крепко, что никто в Поднебесной не смог бы оттащить.              — Не забывай меня, Вэй Ин… — подставляясь ответным быстрым поглаживаниям, Лань Ванцзи зажмурился до появления пёстрых кругов под веками. Виски простреливало напряжением неизвестной природы, но боль — последнее, что беспокоило его. — Обещай, что, что бы ни случилось, будешь помнить… — рука, блуждавшая по груди, слабо скребнула ногтями по области над сердцем. — …Чувствовать. Так же, как и сейчас. Обещай, что в будущем не посмотришь на меня как на…              — Ну что за глупости!.. — дрогнул голос Вэй Ина. Юноша прижал Лань Ванцзи как нельзя близко к себе, обвил нижнюю часть тела ногами, а верхнюю — руками. — Разве могу я забыть тебя? Забыть то, что связывает нас? Не неси ерунду!..              Речь Лань Ванцзи зазвенела от утрамбованной скорби, когда он превозмог себя и на одном дыхании выдавил:              — Обещай.              От тона, которым была вознесена к нему мольба, Вэй Ин крупно вздрогнул. Лань Ванцзи явственно почувствовал, как качнулся его кадык, стоило только протолкнуть в желудок ощутимо вставший поперёк горла ком. Пальцы стянули волосы на затылке Лань Ванцзи до приятной боли, и Вэй Ин с немалым усилием произнёс как можно ровнее:              — Обещаю!..              Губы Лань Ванцзи мелко затряслись, равно как и он сам. Выдох рвано выбрался наружу, пустив по коже Вэй Ина мурашки. Мужчина растёкся по юноше, утонув в его крепкой хватке — не менее отчаянной, нежели у него, — и расслабил веки, перестав жмуриться нарочито упрямо.              — Хорошо, — просипел Лань Ванцзи в конце концов. — Хорошо…

***

      День отъезда наступил быстрее, чем они ожидали, хотели. Лань Ванцзи и Вэй Ин не расставались ни на секунду после взаимных признаний, осмыслений. Оба понимали как никогда отчётливо, что выдержать разлуку — испытание, которое грозилось их обоих разломить надвое: чтобы стало возможно вверить в руки возлюбленного часть себя и хотя бы так отправиться вслед.              Лань Ванцзи чувствовал, что взаправду, отнюдь не метафорично, разваливается на кусочки и цепляется ими за Вэй Ина, не собираясь оставаться на месте. Всё, чего он желал, — наплевать на всё и вся и без оглядки убежать вместе с ним. Прочь из Облачных Глубин, прочь из обители скорби! Прямиком… В Пристань Лотоса. Туда, где жила его радость. Туда, где будет жить и он сам.              Слёзы, которые так и не рождались, душили Лань Ванцзи, отчего выражение его лица казалось ещё холоднее и суровее, чем обычно. Он ощущал себя на распутье между «хочу» и «надо» и понимал, что возвращение в прошлое — одновременно и благословение, и проклятие. Ведь вместе с Вэй Ином был жив орден Цишань Вэнь, чьи войска в обозримом будущем возьмут на себя смелость затоптать священные земли Гусу. Бросить свой дом Лань Ванцзи не мог, как бы ни хотелось иного.              «Уничтожим орден Вэнь, защитим наши дома, Вэй Ин, и я обязательно уеду к тебе. Даю своё слово», — заверил немой Лань Ванцзи, глубоко вдыхая аромат тела юноши, обнимая как в последний раз. Тень ниши надёжно скрывала их, равно как и пушистые магнолии, чьи причёски ещё не начали редеть.              — Лань Чжань, если ты не приедешь сразу же, как поговоришь с дядей, я разгромлю Облачные Глубины самолично! — демонстративно дерзким тоном пробормотал Вэй Ин куда-то ему в плечо. — Если ты не приедешь и не погостишь у нас как можно дольше — ровно столько же, и не меньше! — я… Я…              — Хорошо, — без колебаний согласился Лань Ванцзи. Прочертив кончиком носа тонкую полоску вдоль шеи Вэй Ина, мужчина подобрался к щеке и расцеловал каждый её цунь, отчаянно жалея, что нельзя взаправду оставить на ней свои следы. Чтобы всякий знал! Чтобы никто не смел сомневаться в «них»!              Плечи Вэй Ина заметно подрагивали, когда Лань Ванцзи сжимал их. Не укрывалось от глаз мужчины и то, как не могли держаться ровными вечно смешливые уголки губ. Непринуждённость складывалась хрупкой — такой, что один неосторожный выдох оказывался способен всё разрушить.              — Передавай от меня Капустке и Морковке привет!.. — не переставал давать указания Вэй Ин. — Корми их чем-нибудь вкусным. Не только одной травой. Ты же знаешь, они очень любят овощи…              — Хорошо.              — Непременно чеши их за ушком перед сном. Знаю, меня они не любят, но от твоих пальцев прямо-таки тают. Будем считать, что твоими руками их ласкаю и я тоже!              — Хорошо…              Вэй Ин на несколько мгновений замолчал, но Лань Ванцзи не торопил, прикрываясь необходимостью явиться к главным воротам вовремя. Ибо видел, насколько тяжело давались юноше слова. Тем более что и самому хотелось оттянуть момент прощания на максимально возможные дали.              — Продолжай исполнять «Забыть о Сожалениях» каждый вечер, как делал всё это время. Пусть я не буду сидеть рядом с тобой, не обманывайся: я услышу твою игру для меня и за тысячу ли! Наша мелодия… Способна докричаться даже до мёртвого. Не переставай исполнять её, слышишь? Не переставай!..              — Хорошо!..              Ивовые пальцы Вэй Ина жестоко вонзились в бока Лань Ванцзи, встав аккурат между рёбер. Но тот не почувствовал неприятной боли.              — Я непременно узнаю, если всё же солжёшь! Слышишь? Перестанешь играть — и я тут же примчу к тебе, чтобы напомнить о твоём обещании!              — В таком случае я перестану играть, — припечатал Лань Ванцзи.              — Почему это?!.. — задохнулся было Вэй Ин, правда, достаточно быстро смекнул, что к чему, и потому клацнул челюстями. Юноша закусил губу, а глаза стремительно намокли. Голос сделался исключительно жалобным, ломким. — Лань Чжань…              Лань Ванцзи вмиг пожалел о своих словах, ведь сделал ими только хуже. Запирать внутри себя всю ту грусть, что так терзала, давалось потом и кровью. Что у него, что у Вэй Ина, силы близились к абсолютному минимуму.              — Тише, тише… — зашептал Лань Ванцзи, вытирая щёки Вэй Ина кончиками пальцев.              Вэй Ин схватился за его запястья до появления красных следов на коже и всхлипнул:              — Какой же ты!.. — он дико закачал головой. — Невозможный ты человек!.. По-настоящему бесстыжий! И… И…              — Именно он, Вэй Ин, — соглашался с каждым из обвинений Лань Ванцзи. — Не плачь. Я обязательно приеду!.. Не единожды. Буду навещать тебя так часто, как только смогу.              Шумно втянув воздух, Вэй Ин часто задышал, силясь привести себя в порядок, и закивал, давая понять, что услышал. Размякать ни в коем случае не стоило, ибо через считанные минуты им обоим следовало предстать перед посторонними. Но так тяжело… Так… Невозможно!..              — Вот ведь… — усмехнулся Вэй Ин и шмыгнул, пихнув его в бок. — Я наверняка весь красный. До чего жалкое зрелище! А ты… Такой же идеальный, как и всегда.              — Вэй Ин прекрасен, — возразил Лань Ванцзи, легко поцеловав его в лоб и на долгие секунды так замерев.              Снаружи ниши послышались спешные шаги, и Лань Ванцзи поспешил прижаться к стене. Мужчина нахмурился, закрыв Вэй Ина собой, и враждебно уставился на полоску света, являвшуюся щелью, сквозь которую при желании их могли без труда рассмотреть.              — Вэй Усянь! — раздался тихий, по всем очевидным признакам взволнованный голос Цзян Ваньиня. — Где ты? Я же видел, как ты сбегал в эту сторону! Выходи же, нам выезжать пора!              Немного погодя Вэй Ин произнёс одними губами:              — Похоже, нам и впрямь пора уходить, — юноша обернул рот натянутой линией и уставился на его окаменевший профиль. Глаза предательски заблестели, а голос подвёл. — Я не хочу…              — Мгм, — стерев последние капли с линии челюсти Вэй Ина, Лань Ванцзи чуть нагнулся, чтобы без единого шороха запечатлеть на искусанных губах целомудренный поцелуй. Мужчина прижался к ним, более не сделав ничего, и на растянутые мгновения застыл, после чего отпрянул, не позволив Вэй Ину опомниться и податься навстречу. — Мы обязательно будем вместе. Обещаю.              Цзян Ваньинь всё удалялся и удалялся, даруя влюблённым шанс на то, чтобы незаметно выскользнуть из своего укрытия и исчезнуть в нужном направлении. Погода царила холодная, сырая, а путь до ворот предстоял долгий. Лань Ванцзи украдкой поглядывал на Вэй Ина, сдавливая своим мизинцем чужой. Постепенно тон лица юноши присмирел, сделавшись из красного бледноватым, что несколько успокаивало, но в то же время вселяло понурые настроения. Лань Ванцзи знал, что и его собственное не ушло далеко.              К тому моменту как они пришли в назначенное место, им удалось выровнять дыхание и мимику, вследствие чего для окружающих юноши представлялись скучающими молодыми господами, для которых сегодняшний день не больше чем морока.              Шаги на подходе замедлились и ускорились вновь лишь тогда, когда их заметила столпившаяся на крохотном закутке ребятня. Не Хуайсан расплылся в улыбке и отрывистыми взмахами веера принялся подзывать Вэй Ина к себе, намекая на необходимость срочного обсуждения тет-а-тет.              Вэй Ин застопорился, впервые на памяти Лань Ванцзи не зная, что делать. Он искоса глянул на мужчину и лишь после ободряющего взмаха ресницами двинулся. Юноша в последний раз сжал его палец и не без сожаления отступил.              Лань Ванцзи остался на своём месте, более не сделав и шага. Ему только и оставалось, что с самой верхней ступеньки наблюдать за тем, как Вэй Ина обступают юноши и что-то взбудораженно вещают. Они толкали друг друга в плечи, явно желая перетянуть внимание Вэй Ина на себя. Лань Ванцзи не мог сказать, в чём заключалась причина подобного ажиотажа, но, ежели быть честным, даже не пытался строить догадки.              Он настолько увлёкся неотрывным созерцанием Вэй Ина, что совсем не заметил, как рядом с ним встал Лань Сичэнь. Тот точно так же ничего не говорил, но его участие ощущалось предельно отчётливо. Ему не требовалось говорить что-то, чтобы Лань Ванцзи смог считать его сочувствие. Флюидами юноша как будто говорил: «Не грусти. Всё поправимо».              Кожа скрипела от натуги, когда Лань Ванцзи сжимал руки в кулаки. Ногти впивались в чистую кожу ладоней до появления тёмно-красных — почти что чёрных — полукружий, но не спасали как прежде. Лань Ванцзи с внутренней стороны закусил губу и окаменел, обратившись нефритовым изваянием, которое не смогли бы сдвинуть с места ни ветра, ни грозы, ни метели. Мужчина стоял на возвышении, застывшим взглядом буравя одну конкретную спину; одни конкретные поникшие плечи. Вэй Ин всё удалялся, удалялся… А вместе с ним исчезали и звуки, и любимый запах земли и хвои. Окружение пустело, теряло свои краски и специфические параметры, становясь заурядным фоном, в котором не на что даже посмотреть.              Ни погода, ни благоухания, ни красоты — ничто больше не волновало Лань Ванцзи. Ураган из чувств, распиравший грудь, обернулся водной гладью, по которой не расходилось и слабой ряби.              Стихло.

***

      Дни слились в одну смутно различимую муть. Лань Ванцзи не помнил себя, уходя с промокшей под ливнем площадки. Не помнил любезно поднятого над головой зонтика из промасленной бумаги — Лань Сичэнь подкрался незаметно, не окликнув, не спросив. Лань Ванцзи не знал, когда тот оставил его, чтобы впоследствии возвратиться. Не знал, сколько прошло времени с тех пор, как звуки потонули в общем ворохе таковых.              Уединённая медитация, должная уместиться в неделю, растянулась на целых две. Лань Ванцзи помнил лишь, как закрыл глаза, а открыл их только тогда, когда пребывать в атмосфере абсолютной пустоты стало невыносимо и тоскливо — даже там. Особых воспоминаний об этом канувшем в Небытие времени у Лань Ванцзи не осталось. И мгновения, в которое бы обратился весьма продолжительный промежуток дней, не запечатлелось в его памяти. Настолько Лань Ванцзи не считал его интересным.              Одно радовало: Лань Ванцзи ощущал некоторое успокоение и равновесие. Несмотря на то что мирная пора таяла, позволяя посмотреть на сокрытое снежной завесой, мужчина не дрожал, не колебался, а смотрел вдаль со зрелой воинственностью, готовностью дать яростный отпор.              Солнце не резало глаза по выходе из медитации, хоть и помнил Лань Ванцзи, как неприятно попервой выбираться на улицу. Подобное смутно радовало, пусть и не настолько, чтобы лишний раз сей загадочный феномен комментировать.              Слабый ветер качал начинающие лысеть кроны, но Лань Ванцзи не слышал соответствующего шелеста. Присевший с краю беседки мужчина равнодушным взглядом глядел сквозь чащобу, по-прежнему настороженно присматривающуюся к нему, и не находил тех песен, которых желал обнаружить. Душа, хоть и не в явном виде, требовала музыку природы, родных Облачных Глубин, дабы вырваться из подвешенного состояния, в котором не чувствуешь ни себя, ни других — чего-либо вовсе. Вот только не получала. Окружение оставалось глухо к нему так же, как и он – на протяжении всего остального времени.              «Когда рядом был Вэй Ин, всё вокруг пело, неумолимо бежало куда-то, — отмечал Лань Ванцзи, досадливо поджимая пальцы и ни с чем откланиваясь в цзинши. — Сейчас же так тихо, что от этого безмолвия можно оглохнуть. Связано ли это с моим субъективным восприятием действительности или это в самом деле её особенность?»              Заострять на этом внимание Лань Ванцзи не посчитал нужным, но всё же нашёл в себе мотивацию для того, чтобы наблюдение записать. Мало ли в какой момент то сможет сыграть в его пользу. Кто знал — быть может, оно внезапно обернётся той самой недостающей деталью обширной головоломки? В конце концов, из осколков ваза и собирается.              «С моей стороны было бы огромным упущением пренебречь крупицей сведений, даже самой абсурдной. Я не располагаю должным запасом знаний, чтобы с лёгкостью отбрасывать сомнительные факты, — бесшумно захлопнув книжку, Лань Ванцзи убрал ту в карман и следом достал исписанный почерком Вэй Ина дневник. — Когда их накопится достаточное количество, они начнут друг другу противоречить либо голосить в унисон. И тогда всё станет ясно, непременно. До тех пор необходимо запастись терпением».              Лань Ванцзи поднял книжку на уровень лица и бегло перелистнул страницы, жаждая услышать характерный звук. Тот навеивал воспоминания об их последних совместных вечерах, в которых Вэй Ин по его просьбе делился с бумагой своими впечатлениями, мыслями, рассекречивая каждый собственный взгляд и жест.              «Когда я только попросил об этом, Вэй Ин поинтересовался, не собираюсь ли я перечитывать его записки по ночам, как влюблённая барышня, — с неоднозначным фырканьем подумал Лань Ванцзи и уложил книжку на стол, так и не добившись от неё прилива ностальгии. — Полагаю, он бы обрадовался — может, даже рассмеялся, — узнай, что попал в точку».              — …Сегодня Чжань-Чжань в очередной раз угостил меня Улыбкой Императора! Верите или нет, но этот его жест чрезвычайно милый! Он такой щедрый. Кто в Поднебесной может похвастаться тем, что у него во владении неиссякаемый запас самого лучшего во всех Трёх Мирах вина? Никто! И точно так же никто не посмеет заявить, что в его руки вверено сердце самого замечательного на свете мужчины! Ха-ха, если честно, я сам себе завидую!..              Огладив кончиком указательного пальца давно высохшую тушь, Лань Ванцзи почувствовал, как потеплело в груди. Чем дальше он читал, тем быстрее кружили подушечки над словами, чья исцеляющая сила была невообразимо велика. На миг посреди налитого грустью неба образовался мизерный просвет, сквозь который показали свои носы робкие, но такие яркие и ласковые лучи солнца.              — …Иногда я задумываюсь: человек ли он? Настолько красиво играет на гуцине, что всё внутри дрожит! В последнее время Чжань-Чжань исполняет «Забыть о Сожалениях» гораздо чаще, каждый вечер. С чего бы? Хочет, чтобы я как нельзя хорошо запомнил её? Но с такой точки зрения нет необходимости в том, чтобы утруждать свои пальцы на протяжении суток! Ведь эта песня уже давно заняла особое место в моём сердце. Как её забыть?..              Лань Ванцзи бережно подцепил уголок страницы и не заметил, как начал играться с подвешенным на бечёвку камушком.              — …Сегодня павлин настолько сильно раздражал меня, что я сгорал от жажды вмазать по его жеманной физиономии! Он так много гадостей наговорил про шицзе, что волосы встали дыбом. Как можно быть таким противным? И за что она только любит его? Возмутительно! Этот идиот даже представить себе не может, какую ему оказали честь, и вместо того, чтобы целовать ей руки, он… Он… Редкостный болван! Жаль, что я не познакомил его со своими кулаками. Радует, что это всё же сделал Цзян Чэн, воспользовавшись моим промедлением. Иначе было бы совсем грустно!..              «Интересно, почему Вэй Ин не ударил его? — призадумался Лань Ванцзи, задержавшись на странице. — Как я помню, в прошлой жизни его ничего не сдерживало. Облачные Глубины стояли на ушах, перешёптываясь о том, с какой яростью Вэй Усянь из Юньмэн Цзян бил наследника именитого ордена. Здесь же он «медлил». Отчего?»              Лань Ванцзи глубоко ушёл в себя, вспоминая всё, что говорил ему Вэй Ин, ведь никак не мог оставить без внимания подобную странность, вдруг объявившуюся в поведении юноши. Столь очевидное отклонение от прежнего курса вызывало волнение, и мужчина желал как можно скорее отыскать объяснение ему.              «Вэй Ин упоминал, что хочет, чтобы мадам Юй поняла, какой он стал прилежный после завершения учёбы в Облачных Глубинах, — спохватился Лань Ванцзи. — Если вспомнить, после того как у нас завязался роман, Вэй Ин ни разу не был замечен в шалостях. В то время как остальные юноши то и дело попадались либо за распитием алкоголя, либо за брожением посреди ночи, либо за прочими нарушениями, Вэй Ин являлся одним из образцов подобающего поведения. Дядя попервой относился к неожиданному послушанию главного озорника с подозрением, ведь оно могло означать серьёзные проблемы в будущем. Однако впоследствии успокоился, подумав, что Вэй Ин наконец взялся за ум. Я не спрашивал, но… Что, если причина в этом? Вэй Ин ради меня хочет быть лучше, и потому…»              Тяжко вздохнув, Лань Ванцзи покачал головой. С одной стороны, его радовало, что в сторону Вэй Ина бросалось меньше недовольных взглядов, появление которых, как бы ни пытался мужчина, не получалось пресечь. С другой, Лань Ванцзи невероятно расстраивало, что Вэй Ин не позволял себе баловаться и быть собой просто потому, что желал кому-то угодить.              Пусть даже ради него.              — …Когда Чжань-Чжань улыбается, он такой душка! Я не могу отвести от него глаз. Интересно, до этого он не радовал мир своим тёплым выражением лица только чтобы я не ревновал или нет? Очень надеюсь, что он берёг запас своих улыбок для меня одного!..              В тишине спящей цзинши Лань Ванцзи фыркнул носом, обозначив тем самым смешок, и закрыл книгу так медленно, будто обращался с творением из хрупчайшего на свете материала. Сдув с поверхности обложки мнимые пылинки, Лань Ванцзи пригладил её ладонью и тронул лёгким поцелуем, убрав в карман, поближе к сердцу.              «Твои записи удержат меня на стороне яви, Вэй Ин, не позволят утонуть в смятении. Благодаря ним я не оступлюсь, не собьюсь с единственно верного пути. Благодаря ним я буду знать: ничто не было ложью и сном. «Мы» были».              Дождевые капли стекали со ставней и разбивались о подоконник. Лань Ванцзи проводил взглядом несколько крупных шариков, прежде чем втянул ртом воздух, вобрав кружащую снаружи сырость. Не находя себе места, он чуть помедлил и вытянул на улицу руку, собрав ладонью холодную воду, чьи укусы неприятно жалили.              «Соревнование лучников состоится через год и три недели. Осталось совсем чуть-чуть до рубежа между покоем и бездной хаоса, из которой не получится выйти без потерь даже с учётом моих знаний о будущем, — на лицо Лань Ванцзи набежала тень, и ладонь вмиг сгруппировалась в суровый кулак. — После него рукой подать до сожжения Облачных Глубин. Вэй Ин на тот момент будет в безопасности, ибо орден Вэнь начал с нас. Обнадёживает. Я смогу разобраться с одним, не беспокоясь о другом».              Как бы ни хотел Лань Ванцзи отягощать себя думами о мрачном и неизбежном, воспоминания, полыхающие тысячью солнц, пронеслись перед глазами, словно мгновение. Лань Ванцзи как никогда остро почувствовал, что это всего лишь кошмар, отгремевший в ночи и растаявший ближе к утру. В пазухах встал привкус пороха и сажи, который не мог вымыться даже спустя вечность и барьер жизни и смерти.              «Сейчас кажется, что это всё далёкое, не имеющее ко мне никакого отношения. Нет ощущения, что набег ордена Вэнь — нечто реальное, обязанное случиться в обозримом будущем. Отчего? Как знать. Едва речь зашла о приезде Вэй Ина, я не сомневался в том, что это произойдёт, воспринимал это как действительность. Но нынче… Нынче на моих плечах воздушной шалью висит полудрёма, в которой нет места беспокойствам. Точно так же я чувствовал себя поутру в прошлой жизни, во сне вспомнив о каждой капле пролитой крови».              Лань Ванцзи повёл плечами и спрятал руку в комнате, после чего потёр той о подол спальных одежд. Заиндевевший взор прошёлся по рядам возвышенных елей, не пропустив ни одну. Воспоминания филигранно наслоились друг на друга, и на секунду Лань Ванцзи почудилось, что уже сейчас он стоял перед горящим лесом, снедаемый дрожью и не меньшим огнём ярости в груди.              «Не имеет значения, что я чувствую. Важно то, что я обязан сделать. Наваждение уже давно дало о себе знать, нет смысла уделять ему больше внимания, чем оно заслуживает. В этот чудный вечер и впрямь ни к чему обнажать клинок, но совсем скоро…»              Лань Ванцзи скрипнул зубами:              «Завтра отправлюсь к отцу. Сейчас он — глава ордена, от чьего приказа многое зависит. Хоть дядя и заправляет здешним порядком, формально власти не имеет. Если я донесу необходимость подготовки обороны, притом втихомолку, дядя не вставит своё слово поперёк. Когда он поймёт, что всё не являлось необоснованной паранойей, будет слишком поздно. Счёт идёт на жизни. Я не намерен в деле подобной серьёзности мириться с его твердолобостью, признающей лишь факты, а не домыслы».               В порыве размышлений Лань Ванцзи не заметил, как перестал контролировать силу. Он настолько сильно вытирал руки о подол, что пропустил момент, в котором кожа покрылась красными пятнами и вспыхнула саднящей болью. Лань Ванцзи прикусил губу и нарочито резко дёрнул руку вверх, и задел ею уголок записной книжки с тезисами, призванными разгадать суть нынешней действительности. Он оставил на коже Лань Ванцзи размашистый порез, и местами выступили крупные бусины крови.              Мужчина нахмурился и промокнул платком руку, принудительно обуздав воинственные настроения и приказав себе сидеть на месте.              «Пока что ничего не случилось. Спешка только навредит. Если дадим другим орденам повод думать, что мы «ни с того ни с сего» начали укреплять оборону, спровоцируем волну неудобных вопросов. Цишань Вэнь на пике своего величия, и в одиночку, будучи неподготовленными, мы ничего не сможем противопоставить им. Терпение, осторожность, хладнокровие — основной залог успеха».              В холодной воде застирав платок и избавив его белизну от алых цветов, Лань Ванцзи, несмотря на упрямое нежелание спать, отправился в кровать. Отбой давно наступил, за окном сгустилась глубокая ночь. До утра, казалось, рукой подать, и если Лань Ванцзи не уснёт сейчас, то не сможет соображать.              «Днём — думы, ночью — сны. Я и так достаточно уклонился от графика. Мне нужен ясный ум. В противном случае не смогу убедить отца и тот посчитает мою несвязную болтовню не больше чем бредом».              Пальцы нащупали рёбра кулона, гладкость которых помогла вмиг расслабиться. Лань Ванцзи казалось, что он, прикасаясь к украшению, чувствует тепло рук Вэй Ина. Неизвестно, сколько часов тот потратил на то, чтобы придать невзрачному камушку бесценную красоту. Мужчина догадывался, что много. И потому ощущал запредельную нежность, рисуя в воображении картину, в которой юноша гнёт в пламени свечей спину и старается максимально сгладить неровности горной породы.              «Дай мне сил, Вэй Ин», — Лань Ванцзи прикрыл глаза, и под веками возник любимый образ. Улыбка сверкала ярче тысячи солнц, прогоняя взашей баснословно великие тревоги и опасения, оставляя лишь уверенность в завтрашнем дне, успехе.              В этом фантазийном видении Вэй Ин заливисто смеялся и манил его за собой. Лань Ванцзи не знал, куда его звали, но даже не пытался избавиться от неосведомлённости. Он просто лишь шёл, шёл… Впоследствии бежал, преследуя изящную фигуру, словно в детской игре. В вышине лениво плыло солнышко, вокруг них раскинулось море ультрамариновых цветов. В этом видении не было боли и тоски, не было преград, которым оказалось бы по силам встать у них на пути. Лань Ванцзи просто лишь смеялся в ответ и беззаботно бежал, вытягиваясь всем своим естеством, дабы коснуться руки, спины, пряди волос Вэй Ина, почувствовать его присутствие — существование — и оставить позади всё.              Вообще всё.

***

      Новый день встретил Лань Ванцзи всё теми же опротивевшими невзрачными цветами. Казалось, всё вокруг резко отступило на второй план, оставило Лань Ванцзи на передовой в томительном одиночестве. Возможно, таким образом он отрекался от всего прочего, совсем как в последние годы своей прошлой жизни. Либо же нынешняя действительность больше не принимала его как часть себя? Как знать.              Лань Ванцзи не слишком беспокоило отсутствие звуков, голосов, доносящихся до него как из-под воды. Он не считал нужным вслушиваться в перешёптывания учеников, радующихся тому, что наконец-то в Облачных Глубинах установился мир и покой. Мужчина просто лишь шёл… Шёл и шёл по своим делам, минуя толпы, не обращая ни на кого и ни на что внимания. Неожиданно маска равнодушия и невозмутимости обернулась истинным выражением лица, отражением творившегося внутри.              В Облачные Глубины возвратился Ханьгуан-Цзюнь.              Завтрак походил на некий сатирический спектакль, имевший исключительно нелепое содержание. Лань Ванцзи сидел в окружении людей, представлявшихся серыми мимиками, чьи действия и слова не имели определённости и конкретики. Механически двигая палочками и неспеша опустошая тарелку, Лань Ванцзи видел себя посреди урагана, который хаотично беснует вокруг, но не затрагивает сердцевину, которой как раз таки и являлся он сам.              Ожидаемо, дядя и брат не разговаривали, равно как и все остальные присутствующие. После того как на протяжении долгого времени подле него круглые сутки находился излучающий неутихающее движение Вэй Ин, подобный контраст особенно сильно бросался в глаза. Лань Ванцзи не смотрел ни на кого, ибо знал, что увидит в чужих безликих чертах свои собственные.              Жизнь обещала вернуться в прежнее русло. Закутки садов по-настоящему опустели, теперь в них не будут прятаться маленькие хулиганы. Фонари пообещали гаснуть ровно в начале часа Свиньи, и не позже. И лишь Лань Ванцзи знал, что отнюдь не скоро площадку Почитания Мудрости осветит мирное солнце.              По окончании трапезы Лань Ванцзи как всегда второпях поднялся, дабы побыстрее скрыться с глаз дяди и брата. Их нарочито безмятежные выражения лиц отталкивали, не резонируя с его собственными настроениями. Пусть и не винил он тех за беззаботность, внутри всё сворачивалось в тугой узел злобы, неясно на что сердившийся. Однако тот был мал — смехотворно. Лань Ванцзи практически не ощущал его. Наличие некоторого «осадочка» выдавал лишь привкус под языком, от которого всё никак не избавиться.              Вот только ему не дали далеко уйти. О его уединении знали абсолютно все — для Лань Ванцзи то не являлось секретом, — и он был уверен, что многие обсуждали его внезапный повторный уход. Дядя не спросил, однако его вопрос читался между строк в мельком брошенном проницательном взгляде, лишнем взмахе руки. Вместо него это сделал Лань Сичэнь, что нагнал его в десяти шагах от Зала Трапез.              — Ванцзи!              — Брат, — кивнул Лань Ванцзи, повернувшись к Лань Сичэню. Он не стал торопить того наводящим междометием, ведь спешка могла привести к новым расспросам. Хоть и хотелось спровадить несвоевременного собеседника.              Юноша окинул его неоднозначным взглядом. Под роговицами плескалась смесь сочувствия и переживаний, которой он, очевидно, намеревался дать выход. Лань Ванцзи не прельщала перспектива окунуться в воды чужих смущённых чувств, ведь собственные только недавно пришли в относительное, ещё очень хрупкое равновесие.              — Почему ты не зашёл вчера? Мне доложили, ты задолго до отбоя покинул медитацию.              — Не хотел, — незамедлительно ответил Лань Ванцзи. Слова сорвались так быстро, что можно было невольно подумать, будто он заранее приготовил объяснение.              Лань Сичэнь оторопело заморгал, явственно растерявшись. В отличие от Лань Ванцзи, он не умел мастерски скрывать эмоции — особенно в случае близких, — и потому являлся предельно понятной книгой для того, кто к тому же умел на данном языке читать. Находя справедливым дополнительное разъяснение, Лань Ванцзи вздохнул и добавил:              — После отъезда Вэй Ина мне сложно. Я не хочу говорить.              — Вот как, — немного погодя промямлил Лань Сичэнь и потупился. Он надолго замолчал, то открывая, то закрывая рот. Было видно, что без тех слов, что так крутились у него на языке, юноша попросту не сможет отпустить его, вследствие чего Лань Ванцзи страдал от навязчивого желания поторопить брата. — Мне жаль, что вы оказались вынуждены разъехаться.              Принимая сострадание, Лань Ванцзи опустил ресницы и пробормотал любимое ёмкое: «Мгм», — которое оставляло пространство для фантазии и позволяло собеседнику самостоятельно развить фразу.              — Выпьем вместе чай? — мягко предложил Лань Сичэнь, заглянув к нему в лицо. — Мы давно не виделись. Понимаю, для тебя две недели как миг, но для меня это внушительный срок. Вдобавок последние месяцы ты только и делал, что пропадал в учёбе и упражнениях.              Лань Ванцзи набрал в грудь воздуха, намереваясь отказаться под предлогом посещения отца, однако передумал. Вопреки тому, что не хотелось лишний раз взаимодействовать с кем-либо в столь напряжённое время, когда Лань Ванцзи ощущал себя до боли дёрганным и взвинченным даже с учётом двухнедельной медитации, он не нашёл обоснованных причин для отказа. Вдобавок так некстати вспомнилось и подумалось, что Лань Сичэнь из прошлой жизни навсегда оказался лишён своего младшего брата. Нынешний же обозначил, что две недели разлуки дались ему непросто. А что говорить о том… Кто в принципе потерял возможность встречи с ним?              Язык свело судорогой, когда Лань Ванцзи безжалостно прикусил его. Обнажённые участки кожи за считанные миллисекунды мнимо обросли инеем, похоронившим его за своеобразным частоколом, как за непробиваемой стеной. В конце концов взгляд, то показывающийся из-под ресниц, то снова прячущийся, пусть и с сопротивлением, но подтаял.              — Хорошо.              От его согласия, которого, по всей видимости, уже не ждали, Лань Сичэнь просиял. Плечи пусть и не слишком заметно, но всё же расправились, придали осанке уверенности и бодрости. Юноша улыбнулся гораздо искреннее и счастливее, нежели до этого.              — Замечательно! — воскликнул Лань Сичэнь и тут же кашлянул, как бы одёрнув себя. Всё-таки не подобало будущему главе ордена быть излишне эмоциональным. — Я рад, что ты нашёл для меня время.              Несмотря на то что обстановка разрядилась, Лань Ванцзи почувствовал себя ещё хуже. Вина осела на стенках внутренностей, повиновавшись тёплой улыбке Лань Сичэня. Стало совестно от того, что хотел позорно сбежать, не имея на то достаточных оснований.              «Каков эгоист, — буркнул Лань Ванцзи, ступая за Лань Сичэнем и старательно вслушиваясь в его рассказы о происходившем в течение его уединения. — Брат столько делал и делает для тебя, а ты с таким пренебрежением относишься к нему. Крайнее убожество! Вэй Ин уехал, и тебе грустно, но это не повод рычать на тех, кто в этом не виноват! Хотя бы где-то присутствуй в жизни брата, Ванцзи».              За утренней разминкой и последующим чаем Лань Ванцзи усердно внимал болтовне Лань Сичэня, который на удивление сделался куда разговорчивее. Возможно, мужчина недооценил его тоску и желание поделиться со своим младшим братом новостями, радостями и успехами. Лань Сичэнь рассказывал о забавных казусах в ордене Не и о том, как Не Минцзюэ со всей строгостью отчитывал Не Хуайсана, не добравшего по одному предмету нужный балл. Рассказывал, что освоил новое упражнение с мечом и нарисовал картину, которую особенно оценили старейшины.              Во многом таковые подробности являлись сущими мелочами, о которых Лань Сичэнь вполне мог промолчать. И тем не менее Лань Ванцзи слушал его так, словно от этого зависела его жизнь.              — …Старейшина Шэньчжи отметил, что об этом труде стоит доложить отцу. Всё-таки тот, пусть и пребывает в уединении, обязан знать о достижениях своих сыновей, — бегло произнёс Лань Сичэнь, выглядя смущённым. Он поскрёб указательным пальцем щёку и хмыкнул. — Вот только не знаю, стоит ли.              — Стоит, — отчеканил Лань Ванцзи, с силой поставив чашку на поднос и выжидательно на него воззрившись.              — Ты так думаешь? — с тихой улыбкой задал риторический вопрос Лань Сичэнь и усмехнулся, сменив тему. — Ванцзи, поднос скоро убежит от твоего напора.              Осознав, что выдавал себя, Лань Ванцзи отпустил несчастную посуду и отвёл от неё глаза, перестав сверлить испытующим взором, как бы призывающим что-то совершить.              — Не думаю, что ему будет интересно слушать про картины, — тем временем махнул рукой юноша, оставляя безобидное подтрунивание. Лань Сичэнь обратил своё рассеянное внимание на лес, со стороны которого веяло въевшейся по самую сердцевину сыростью, и пробормотал. — У отца всегда множество забот.              Лань Ванцзи отрезал:              — Вздор, — мазнув глазами чащобу и найдя её скучной, он отвернулся. — Он всё ещё наш отец, и потому, хочет или нет, ему следует выслушать нас. Тем более мы дети его любимой женщины.              Уголок рта Лань Сичэня приподнялся. Пальцы невпопад постучали по столику, а по ощущениям — по черепу Лань Ванцзи.              — …Поражаюсь тому, как сильно ты повзрослел за это лето, Ванцзи, — немного погодя проговорил Лань Сичэнь, обратившись неясно к кому.              Несмотря на то что фраза прозвучала безобидно, спина Лань Ванцзи вспыхнула словно от вонзившегося в неё штыря. Распрямившись, мужчина превозмог сковавшее челюсти напряжение и, как мог, ровно переспросил:              — Повзрослел?              — Мгм, — улыбчиво мыкнул Лань Сичэнь, как бы отзеркалив его манеру, после чего повернулся к нему лицом и вздохнул, с нежностью посмотрев на него сверху вниз. — Когда ты успел? Вроде как только вчера ты безвылазно сидел в библиотеке и знать никого не желал. А теперь говоришь такие зрелые вещи. Притом со столь серьёзным выражением лица.              Лань Сичэнь прыснул со смеху, не замечая, как окончательно окаменела мимика Лань Ванцзи:              — Впрочем, ты всегда был такой: строгий. Даже будучи ребёнком, постоянно сердился, когда тебя дразнили. А становясь старше, во многом старался походить на дядю, во всём слушался. Теперь же погляди на себя!.. — он покачал головой. — Споришь с ним, бунтуешь. Совсем как настоящий юноша пятнадцати лет. Даже завёл себе друга.              Поймав недоумевающий взгляд Лань Ванцзи, Лань Сичэнь, видимо, посчитал необходимым пояснить:              — Молодой господин Вэй. Кто бы мог подумать, что ты найдёшь в лице такого, как он, друга. Если быть честным — ты уж не сердись, — мне всегда казалось, что если ты и отыщешь родственную душу, то только среди точно таких же идеалистов.              Лань Ванцзи беззвучно кашлянул, пропуская мимо ушей подобную характеристику их отношений от Лань Сичэня. Тот, в свою очередь, продолжал изливать мысли, которые, очевидно, уже давно крутились на языке:              — С другой стороны, это даже хорошо. Как мне кажется, с ним ты стал живее. Меня очень радует, какие изменения с тобой произошли. Ты перестал цепляться за правила ордена как за единственную опору в своей жизни, начал обращать внимание на то, что происходит вокруг.              Лань Сичэнь ласково улыбнулся, склонив голову набок. От этого его взгляд сделался самую малость хитрым, заговорщическим. Лань Ванцзи помнил, что он смотрел на него так лишь в далёком детстве, когда пытался подбить на непозволительную шалость.              — Что бы ни говорил дядя, я ничего не имею против вашей дружбы, — о чём-то подумав, юноша кратко рассмеялся. — Если и жену себе отыщешь с похожим нравом, я сделаю всё возможное, чтобы дядю не настигло искажение ци, обещаю!              Несмотря на то что правила вежливости требовали от него благодарности в ответ на рьяную поддержку со стороны брата, Лань Ванцзи не сказал ни слова. Да что там — он не смог даже вздохнуть! Постановка фразы чрезвычайно грубым образом ударила его под дых, немилосердно лишила дара речи лучше всякого заклинания тишины. Лань Ванцзи только и оставалось, что, ощущая себя облитым ушатом ледяной воды, сидеть на лавочке и глупо моргать. Казалось, он прирос к стылому дереву, став его продолжением либо же полноправным жителем омертвевшего исполина. Для более правдоподобного исполнения роли Лань Ванцзи оставалось только каркнуть.              «Жену?.. — подавился воздухом мужчина. — Женщину?..»              В какой-то момент воцарившегося «уютного» безмолвия Лань Ванцзи захотелось ощупать собственный лоб, дабы убедиться, что его не лихорадило, а заодно — и лоб Лань Сичэня, дабы удостовериться, что тот не городил в бреду околесицу, за которую впоследствии будет стыдно.              «Вероятно, я что-то не так истолковал… — искал Лань Ванцзи в услышанном отголосок здравого смысла. — Вот только не думаю, что слова «если и жену отыщешь с похожим нравом» и «молодой господин Вэй друг» можно было неправильно понять».              Пусть это и не было свойственно ему, Лань Ванцзи про себя нервно хохотнул.              «В его понимании, после тех поцелуев, которым он стал свидетелем, я найду себе женщину? — Лань Ванцзи внутренне передёрнулся в омерзении. — Какой вздор!»              Лань Сичэнь тем временем вовсю разглядывал его, по всей видимости наслаждаясь целым спектром эмоций. Вполне вероятно, что интерпретировались они неверно, но Лань Ванцзи не считал сей факт недостатком. В его владении имелась дюжина скелетов, припрятанных в шкафу, о которых не хотелось бы распространяться. Посмеивающийся над его «смущением» Лань Сичэнь — последнее, что смогло бы расстроить оказавшегося в столь непростой ситуации Лань Ванцзи.              — Похоже, в чём-то ты остался тем же, — с улыбкой покачал головой Лань Сичэнь, очевидно довольный своим невольным поддразниванием. Оправив подол одежд, он плавно поднялся и наклонился к нему, совсем как к детстве, и шепнул. — Не загорись, Ванцзи.              Немного помедлив, юноша всё же отважился и похлопал его по плечу, после чего двинулся в неведомом направлении. Правда, совершив всего пару шагов, застыл и повернулся к Лань Ванцзи, до сих пор изображающему дерево:              — Я всё-таки решил послушаться твоего совета и навестить отца, — голос Лань Сичэня, маячившего где-то за спиной Лань Ванцзи, слабо дрогнул. — Пойдёшь со мной? Тебя он точно так же давно не видел. Как наследник, я бываю в его обители немного чаще.              Вынужденно отмерев, Лань Ванцзи чуть резче обычного поднялся на ноги и буркнул:              — Я и так собирался к нему.              — Вот как? — выгнулись брови Лань Сичэня, затерявшись под лентой, когда мужчина повернулся к нему лицом. — С чего бы вдруг?              Лань Ванцзи уклончиво ответил:              — Хочу поговорить наедине об одной важной задаче.              Должно быть уловив нотку запредельной серьёзности в его тоне, Лань Сичэнь последовал его примеру и растерял всякое озорство, сделавшись привычно благопристойным молодым господином своего клана:              — Мне расскажешь?              — …Позже, — подумав, пообещал Лань Ванцзи.              Заверение порядком успокоило Лань Сичэня. Пребывать в неведении тому жутко не нравилось — особенно когда дело касалось чего-то баснословно важного. Очевидно, юноша догадывался, что вопрос, который Лань Ванцзи намеревался обсудить, своим нерешением сулил катастрофы, иначе зачем тот стойко вознамерился отправиться аж к отцу?              Их отношения не то чтобы получалось назвать тёплыми. А ежели не лукавить, то попросту… Никакими. С ранних лет они не видели от него ничего, кроме равнодушия. Сколько Лань Ванцзи себя помнил, Цинхэн-Цзюнь никогда не смотрел в его глаза так, как надлежало отцу. Создавалось впечатление, что ты не больше чем кусок мебели, вдруг поставленный посреди ещё секунду назад пустовавшего пространства. Вследствие чего мужчина недоумевал: «Откуда же он взялся здесь?»              С годами Лань Ванцзи перестало трогать безразличие того, кого следовало называть ласковым словом «отец». Ему было прекрасно известно, на какое преступление пошла мама, во что вылилась их не взаимная любовь. Наверняка Цинхэн-Цзюнь на самом деле прикидывался, просто лишь отбивая своей игрой всякое желание приходить на порог его темницы. Лань Ванцзи не брался предполагать, что творилось на душе у того, кто подарил ему жизнь. Но задним числом чувствовал: видеть лица своих детей от той, чья судьба ножом проходилась по сердцу, являлось сродни бесчеловечной пытке.              Вспоминая смерть отца в будущем прошлом, Лань Ванцзи обнаруживал горечь утраты, слёзы и тоску. Будучи юношей, он тяжело переживал потерю родителя, не участвовавшего в его взрослении. Отец — это отец, пусть даже такой. Лань Ванцзи не находил в себе злости, хоть и пытался в каком-то смысле загореться яростью — даже ненавистью — по отношению к нему. Тогда бы всё стало очевидно — как по книжке. У него имелись на руках все основания для того, чтобы презирать отца за отсутствие, за пленение матери, за… За всё.              И тем не менее Лань Ванцзи не ненавидел. Он вспоминал о нём с тихой грустью, со вздохом: «А что было бы, не встреться они?». Мужчина мог сказать наверняка, что не было бы ни его, ни Лань Сичэня. Возможно, вместо них родились бы другие наследники клана Лань. А может, Цинхэн-Цзюнь до конца своих дней так и не зачал бы детей.              Лань Ванцзи не представлял, что за человек его отец. О многом он знал по обрывочным рассказам посторонних; по балладам, воспевавшим утраченный шанс на великую историю. Цинхэн-Цзюнь подавал большие надежды, но не оправдал их впоследствии, погибнув по вине любви. До чего ужасная трагедия! Воистину, достойная пьянок байка.              Он всегда чувствовал себя сиротой при живом отце. И даже с учётом этого глубоко скорбел, стоило узнать неутешительную весть, прилетевшую на хвосте иволги с другого конца Поднебесной. Смерть неустанно следовала за ним по пятам, поочерёдно врывалась на порог его жизни, забирая то одного, то другого.              Мать… Отец… Он…              Иногда Лань Ванцзи думал: отчего смерть не забрала брата и дядю? Если она оказалась настолько безжалостна, что обрушила своё могущество даже на того, без кого он не представлял себя, то почему не продолжила начатое? Почему… Обратила свой взор на него самого?              С другой стороны, это несказанно радовало, обнадёживало. Лань Ванцзи по некоторой причине верил, что теперь-то его близкие смогут прожить свои оставшиеся дни достойно, не переживая о том, что конец наступит внезапно.              Казалось бы, вечный путь до укромного домишко посреди леса был обречён растянуться до гибели всего и вся, но Лань Ванцзи обнаружил себя на пороге одинокого строения уже спустя какое-то моргание. По всей видимости, он настолько глубоко ушёл в себя, что попросту не заметил, как мизерные шаги, словно желающие оттянуть неизбежное, сложились в пройденный ли.              Ответственность за заявление об их визите взял на себя Лань Сичэнь, занёсший руку над дверью. Лань Ванцзи, не желая смотреть на позабытую церемонию приветствия, осмотрел прилегающую к домику полянку, на которой качались сонные горечавки. Точно такая же имелась во «дворе» у мамы. Подобная схожесть напоминала едкую насмешку, плевок в лицо и последующий за тем удар по всё той же щеке.              Небольшой закуток земли опоясывал глухой лес, позволяющий на миг подумать, будто ты отрезан от всего мира. По сути, так оно и было. Вокруг не стояло стражи, не ощущалось человеческого присутствия. Только редкие птицы перескакивали с ветку на ветку да звери раскидывали по тонким тропкам опавшую листву.              — Это мы. Отец, — так и не получив ответ, пробормотал Лань Сичэнь.              Из дома послышалось приглушённое: «Мгм», — которое могло означать всё что угодно. Лань Сичэнь и Лань Ванцзи переглянулись и решили воспринять это как дозволение войти. В конце концов, их не прогоняли взашей при помощи заклинаний, так что не возникало причин истолковывать лаконичный звук как требование уйти.              Дверь тихо скрипнула, царапнув сердце Лань Ванцзи не слишком приятным воспоминанием о чём-то далёком, кажущемся сном. Полумрак коридора, в котором никто не встречает, удручал, и тем не менее ни Лань Сичэнь, ни Лань Ванцзи не повели и бровью, прежде чем смело ступили в мечущуюся из угла в угол черноту.              «Владения» Цинхэн-Цзюня не поражали своим размахом, и потому юноши совершили всего два широких шага, после чего оказались в затхлой комнате. Несмотря на видимую чистоту, хотелось задохнуться от количества пыли, крупицы которой не попадались в поле зрения даже в редких лучах света. Лань Ванцзи всегда поражался тому, как в состоянии столь педантичного порядка складывалось чувство, будто воздуха нет совсем, а повсеместно с потолка на макушку свисает густая паутина.              Из мебели в комнате находились лишь кровать, идеально заправленная и наверняка остывшая; истончившаяся с годами циновка, низкий столик, на котором не виднелось ни оставленной по вине плохой памяти чашки с мазками почерневшего чая на бледных стенках, ни крох догоревших дотла благовоний.              В углу, как Лань Ванцзи и помнил, стояла ваза с голыми ветками неких цветов, сорт которых не приходил на ум, как ни ищи. По всей видимости, растение давным-давно выпило всю воду, не оставив на фарфоровом дне и капли. Листочки опали и истлели на холодном полу. И пусть хрустящей бахромы не осталось у подножия расписной вазы, Лань Ванцзи отчётливо видел их наличие. Угольные прутья, раньше блиставшие своей живостью, теперь были готовы развеяться по мнимому ветру от случайного выдоха на них. Кора свернулась, походя на морщинки старика. Ветки, изогнувшись в неестественные узлы, склонились к земле, словно опустив от вечной грусти «плечи». И не замечал Лань Ванцзи, что те, в противовес его видению, смотрели точно вверх.              У окна, снабжённого полупрозрачными белыми занавесками, сидел мужчина. Несмотря на отдых возле ставней, он не открывал их, чтобы впустить в свою обитель свежий воздух. Голова была повёрнута в сторону окна, но мужчина не одёрнул ткани, мешающие любоваться красотами, и оставил их нетронутыми после ночи. Осанка его, как всегда, не давала усомниться в статусе. Плечи расправлены, руки благопристойно сложены на коленях — в каждом несделанном жесте отчётливо угадывался вбитый по самые кости непреложный стандарт.              Таков был глава клана Лань, Цинхэн-Цзюнь.              Какой бы бодрой ни была поступь пришедших на порог чужой обители юношей, она легко утихла — как пламя свечи, которое бегло задули без нужды. Казалось, даже дышать стали тише, осторожнее. Точно невидимая опасность подкралась к ним сзади и теперь сопела в загривки. Пусть и не имелось, в сущности, никакой угрозы.              Лишь тишина.              — Отец, — неровно улыбнувшись, проговорил Лань Сичэнь и приблизился ещё на несколько шагов, после чего, остановившись на некотором расстоянии от не шелохнувшегося Цинхэн-Цзюня, опустился на колени и в пол поклонился. — Доброго тебе дня. Как твои дела?              Вопреки тому, что был задан вопрос, мужчина не повернул голову, не вздохнул малость резче, обозначив, что их прибытие оказалось замечено, а слова — услышаны. Будто Лань Сичэнь являлся не больше чем мухой, неожиданно залетевшей внутрь, либо же пустым звуком: настолько незначительным, что не стоило даже оборачиваться, чтобы проверить, чем или кем был его источник.              Лань Ванцзи отмер далеко не сразу, и потому пожаловал в комнату сильно после Лань Сичэня. Подходя неторопливо, он видел выделяющиеся на молочном фоне занавесок ресницы отца, которые не колебались от моргания. Будто тот не двигался совсем. Лань Ванцзи поджал губы и присел подле Лань Сичэня, точно так же поклонившись. Стоило ему выпрямиться, он взглянул на брата, выражение лица которого стремительно приобретало неловкие, неуверенные оттенки.              — На днях я сделал заслуживающие уважения успехи на пути самосовершенствования. Меня отметили Старейшины, — опустив заминку, продолжил как ни в чём не бывало нарочито непринуждённый Лань Сичэнь. Его пальцы, лежащие на коленях, дрогнули и спрятались в кулаках. — Сказали, ты непременно будешь гордиться мной.              — Мгм, — то ли и вправду отреагировал на вести Цинхэн-Цзюнь, то ли просто-напросто выдохнул на тон громче.              Но Лань Сичэню было достаточно даже этого. Его глаза вмиг загорелись, стоило послышаться краткому отклику от отца. Юноша прерывисто вздохнул и поёрзал, заговорив чуточку быстрее:              — Ещё нарисовал картину! Её хотят включить в убранство нового храма для медитаций. Сказали, она наталкивает на размышления о высоком.              — Мгм.              — Недавно я разобрался с бездонным омутом. Не без помощи Ванцзи, правда, — защебетал Лань Сичэнь. — Он у нас такой умница! Даже не взглянул на положение дел в посёлке Цайи, а уже предложил верный ответ, равно как и решение. Дядя не устаёт нахваливать его.              — Мгм.              Лань Сичэнь чуть повернулся к Лань Ванцзи и качнул ресницами, как бы намекая самостоятельно поделиться своими радостями с отцом. Всё-таки их встречи являлись до жути редким событием. Не стоило Лань Сичэню перетягивать одеяло драгоценного внимания на себя. Хоть Лань Ванцзи и не считал, что оно ему необходимо, он не посмел пренебречь заботой юноши, и потому медленно произнёс:              — В большинстве своём я уступаю брату, мне ещё многому предстоит научиться. Успехи есть, однако есть над чем поработать.              — Мгм.              Лань Ванцзи обернул губы тонкой линией, но отнюдь не из-за разочарования. Чего-то похожего он и ожидал. Отец никогда не проявлял какой бы то ни было заинтересованности, пусть и убеждали «нянечки» в далёком детстве, что достопочтенный глава ордена внимательно слушает доклады об их с Сичэнем взрослении. Быть может, в том и впрямь имелись ростки истины. Всё-таки в Облачных Глубинах запрещено лгать. И тем не менее в подобное верилось с трудом — с очень большим трудом.              Разговор, если его можно было назвать таким образом, неумолимо стих. Не раздавалось и писка, пусть и предвкушал Лань Ванцзи неприметное пение леса. В конечном итоге откликалось лишь абсолютное безмолвие, в котором слышалось только собственное дыхание, вследствие чего хотелось оглохнуть навсегда или вовсе перестать существовать.              В какой-то момент Лань Ванцзи показалось, что он смотрел на призрака. В сущности, так оно и было. Вот только… Ощущения от приключившейся встречи накладывали несколько иной, более тяжёлый, отпечаток, нежели после стычек с реальными неупокоенными душами.              В конце концов Лань Сичэнь не выдержал и, гулко сглотнув, поклонился:              — Отец, мне нужно идти. Прости, что побыл у тебя так недолго, — когда Цинхэн-Цзюнь не сказал ничего в ответ, юноша сам себе покивал и вновь поклонился. — Но не беспокойся. Ты не останешься один. Ванцзи хотел что-то обсудить с тобой.              Юноша поднялся и посмотрел на выпрямившегося по струнке Лань Ванцзи ободряющим взглядом. Отвернувшись, он пропел как можно ровнее, пусть и не укрылось от мужчины, как дрогнул его голос:              — До свидания, отец. Я обязательно навещу тебя вскоре.              Лань Сичэнь кончиками пальцев коснулся плеча Лань Ванцзи, как бы попрощавшись, и без единого шороха удалился. Сколь угодно ни вслушивался мужчина, так и не смог определить, когда именно за тем закрылась дверь. Благо, Цинхэн-Цзюнь не торопил его — тот, в принципе, не считал, что какому-то обсуждению суждено случиться. Он по-прежнему глядел в окно сквозь «дымку» и витал в своих мыслях, не замечая ни людей, ни тока времени, ни даже самого себя.              Лань Ванцзи какое-то время молча наблюдал за ним, вспоминая позабытые чувства. Когда-то давно он точно таким же образом сидел подле него, жаждая взглядом, словом, жестом обратить внимание отца на себя. Впоследствии прекратил, но не перестал приходить. Неизвестно, чего именно тогда ещё юноша ждал от отчуждённого мужчины. Внезапного просветления? Радушия? Жизни? Как знать. Быть может, Лань Ванцзи никогда не уставал надеяться, что в сердце отца теплилась любовь по отношению к нему — пусть скудная, но теплилась.              Теперь же, спустя годы разлуки и опыт, обратившейся пропастью — а может, и мостом? — Лань Ванцзи видел его совершенно иначе. В будущем прошлом он никогда не мог понять, что у того на уме; почему отец всегда молчит и не отвлекается от созерцания окна. Он всегда у него сидел. Когда-то Лань Ванцзи наивно подумал, будто это потому, что он ждал их, вот и не покидал чётко очерченных пределов. Вот только иллюзии достаточно скоро развеялись, стоило Лань Ванцзи несколько раз наткнуться на привычную отрешённость. Его снедали обида и чувство покинутости, что с годами истлели. Настоящее тоже не было лишено тоски. Однако теперь её разбавляло абсолютное понимание.              Как бы прискорбно ни звучало, но Лань Ванцзи унаследовал судьбу своего отца. Не нужно далеко ходить за справедливой догадкой: именно такую картину видели Лань Сичэнь и Лань Цижэнь, навещая его в цзинши. Сколько он помнил, Лань Ванцзи за эти десять лет не покидал окна своей комнаты, стоило выдаться свободной минутке. Он больше не посещал библиотеку, холодные источники и храмы для медитаций. Едва себя исчерпывали рутинные обязанности, Лань Ванцзи исчезал из поля зрения адептов и прятался в цзинши. Прочь от всего мира, прочь от суеты.              В такие мгновения Лань Ванцзи не хотелось кого-либо видеть, слышать. Он желал лишь одного: сидеть, не дыша, и смотреть, смотреть… Словно в ожидании чуда. Могло показаться, будто он спятил. Быть может, так оно и было. В любом из случаев Лань Ванцзи взаправду ощущал, как кололо грудь всякий раз, стоило робкому смеху случайного ученика донестись до его ушей. В такие редкие мгновения в голове проносилась тысяча мыслей — одна абсурднее другой. Лань Ванцзи вмиг воображал себе невозможное, готовился сорваться на противоположный конец света, чтобы дотянуться до морока и в конечном итоге нащупать пальцами пустоту.              С годами блеска в глазах не осталось — даже редкого, кратковременного. Надежды таяли, словно дым. Реальность обрастала иглами то ли инея, то ли крепчайшего льда, усыпая тонким слоем кожу и внутренности. Лань Ванцзи больше не вздрагивал, не искал. Но ждал. Всё сидел вечерами у набившего оскомину окна и смотрел вдаль, будто это могло принести нужный результат. Словно от его пристального наблюдения там, на горизонте, обязательно должен был показаться конкретный силуэт. Словно мир должен был содрогнуться, перевернуться с ног на голову и сдаться под его напором.              Но всему приходит конец. В итоге Лань Ванцзи надоело и окно, не способное дать ему того, чего он так желал. Оно являлось олицетворением его несбывшихся надежд, похороненных в золе мечтаний. Смотреть на него, в него опротивело — до тошноты. А находиться в цзинши, даже жалкую секунду, стало сродни нестерпимой муке.              Уход из Облачных Глубин обернулся спасением для него. Так создавалась видимость, будто не всё потеряно, будто ноги в конце концов приведут его к тому, кого он так долго ждал и искал. Прославленный Ханьгуан-Цзюнь обзавёлся титулом того, кто всегда там, где творится хаос. И лишь немногие знали, что в том побеге Лань Ванцзи обрёл глоток свежего воздуха, что уберёг его от смерти хотя бы на пару лишних лет.              Мог ли похвастаться подобной панацеей Цинхэн-Цзюнь?              Разумеется, Цинхэн-Цзюнь, глава ордена, несчастный, связавший жизнь с преступницей, никак не мог покинуть навязанного уединения. По всем канонам он обязан был сидеть лицом к стене и думать над ошибками, второпях, по глупости допущенными. Темница, ласково именуемая домом, не могла рассыпаться в пыль, пусть и желал этого Цинхэн-Цзюнь — наверняка желал. Лань Ванцзи доподлинно знал, что в какие-то дни, особенно тяжёлые и гнетущие, Цинхэн-Цзюнь проклинал всё и вся, а после выл, выл, выл, сгибаясь в три погибели и съёживаясь так плотно, как только возможно, чтобы лишить себя воздуха насовсем.              О чём он думал, глядя на него? На Лань Сичэня?              Возможно, Цинхэн-Цзюнь думал о том же, о чём и Лань Ванцзи при беседе с Лань Сычжуем. Наверняка мужчину посещали воспоминания об их редких ночах, которые невесть почему приключились; о промахах, непростительных и фатальных. Глядя на них, он вспоминал черты лица женщины, с которой остался врагами, как бы ни желал обратного. Жалел ли Цинхэн-Цзюнь о своём решении взять её в жёны? Как знать. Лань Ванцзи был уверен наверняка, что если бы его поставили перед схожим выбором, то предпочёл бы умереть вместе с ним, но никак не соглашаться на подобные страдания. Хотя бы ради него.              Лань Ванцзи облизнул пересохшие губы и низко опустил голову, страдая от настигнувшей его ломоты. Мысли скручивали его тело по своему усмотрению и доставляли не меньше боли, чем настоящие пытки и причиняемые раны. Напротив, они ощущались даже сильнее, бесчеловечнее. От самого себя уйти не получится, как ни беги.              — Отец, — хрипло позвал Лань Ванцзи, когда знакомая скорбь сдавила лёгкие до онемения и потери голоса. В глазах заплясали чёрные точки, а слизистую носа защипало позабытым терпким запахом. — Мне необходимо обсудить с тобой оборону Облачных Глубин.              Он как никто другой понимал, что Цинхэн-Цзюня не взволновали бы откровения Лань Ванцзи о скором нападении на Гусу. Какое может быть дело до разваливающегося мира, когда сам ничем не отличаешься от него? И тем не менее это был глава ордена Лань, который по-прежнему был предан своему дому, где родился и вырос. И тем не менее это был Цинхэн-Цзюнь, который вместе с остальными учениками защищал Облачные Глубины, когда на них опустился гнев солнца, жаждущий испепелить воспоминания в ничто.              Казалось, только после этого вопроса неожиданного содержания Цинхэн-Цзюнь по-настоящему услышал, увидел его. Голова мужчины качнулась, точно от пробуждения, и он повернулся к нему лицом. На нём Лань Ванцзи увидел выражение сна, оковы которого только-только, притом нехотя, рушились. На глазах плавала пелена, чьи объятия были до того крепки, что разорвать её удалось бы лишь смерти.              Завладев вниманием отца, Лань Ванцзи набрал в грудь воздуха и торопливо отчеканил:              — В мире неспокойно. Мощь ордена Цишань Вэнь растёт, равно как и его аппетит. Не далёк день, в котором над Облачными Глубинами нависнет смертельная опасность. Нужно быть к нему готовыми. Небрежность станет причиной смерти многих, если не всех. Опрометчиво полагать, будто всё иначе! Отец…              — С чего ты так решил? — перебил его Цинхэн-Цзюнь, снисходительно взирая на него блеклым взглядом. Казалось, и без того скудный интерес, который неожиданно быстро вспыхнул в нём, стремительно таял, грозясь вновь вырастить между ними стену. Только на этот раз Лань Ванцзи определённо намеревались игнорировать до тех пор, пока у него не кончится терпение.              Лань Ванцзи нахмурился, и в голосе его зазвенела сталь:              — Слушал бы ты внимательнее, что рассказывал тебе Сичэнь, — он шумно вздохнул и развил мысль, когда изгиб брови Цинхэн-Цзюня дрогнул. — Бездонный омут. Его пригнал к нам именно орден Цишань Вэнь. Вдобавок слышны вести о подчинении мелких кланов. «Солнце» кичится могуществом, не ставит четыре ордена как равных себе.              — Цишань Вэнь уже давно не считает нас равными, — бесцветно возразил Цинхэн-Цзюнь, не найдя в его доказательствах необходимый вес.              — Однако подчинять кланы — с той скоростью, что заметна сейчас — начал относительно недавно, — отрезал Лань Ванцзи и, не дождавшись какой-либо реакции на свои убеждения, чуть повысил голос, с нажимом произнеся. — Отдай приказ оборонять Облачные Глубины!              Отрывистые слова разрезали пространство, заставив его в возмущении загудеть. Звон, порождённый ими, таранил головы и сводил с ума, но никто из них не двигался. Лань Ванцзи замер изнутри в ожидании чего-то: вздоха, хмурости, вердикта. Однако Цинхэн-Цзюнь молчал, смотря на него с нечитаемым взглядом, и невесть о чём думал. Глядя в эти глаза, Лань Ванцзи отчётливо видел равнодушие, которое не смыть и тысячью доводов. Казалось, его не воспринимали всерьёз; не считали необходимым даже попытаться понять его точку зрения; задаться вопросом: «Что дало тебе повод так подумать?»              Осознание того, что ничего не последует за его эмоциональными речами, вызвало горькую усмешку. Как бы ни желал Лань Ванцзи биться до последнего и приводить великое множество объяснений, способных доказать свою правоту, он как нельзя полно понимал: отец не нуждался и в одном. И Лань Ванцзи простил бы ему его отчуждённость, не стой вопрос о жизнях невинных. Холод в отношении других, небрежность и вопиющая халатность злили до красной пелены. Хотелось схватить отца за грудки и хорошенько его встряхнуть, дабы тот наконец прозрел и увидел, в самом деле услышал его, перестал отмахиваться от крика о помощи до тех пор, пока не станет поздно.              В груди заклокотала ярость: липкая, ядовитая. Лань Ванцзи теснее сжал руки в кулаки и сдавил челюсти до онемения, из последних сил удерживая в себе каждое из мнений. Всё-таки перед ним сидел отец, а не кто-либо ещё. Он не смел быть непочтительным. Однако… Чужое безразличие сорвало с него оковы самоконтроля. Мужчина неприязненно шикнул:              — …Если тебе всё равно, не хорони остальных!              Несмотря на то что в глубине души Лань Ванцзи не ждал отклика и здесь, именно эти слова смогли сколько бы то ни было задеть Цинхэн-Цзюня. В глазах, таких похожих на его собственные, мелькнула практически незаметная искра укоризны, точно упрёк со стороны Лань Ванцзи выглядел для него как нечто исключительно недопустимое.              — Лань Ванцзи, — отчеканил тот. — Следи за языком.              — Я всего лишь говорю истину, — в тон ему ответил Лань Ванцзи и сощурился. — Поздно махать крыльями, находясь в пасти питона.              Обвинение было более чем ясно Цинхэн-Цзюню, медленно повернувшемуся к нему всем телом. Брови его свелись на переносице, а пальцы сдавили колено, отчего кожа на худых руках неприятно натянулась. В глазах более явно проступили искорки недовольства.              — Молоко ещё на губах не обсохло, чтобы приказы отдавать, — немного погодя отбрил Цинхэн-Цзюнь.              Лань Ванцзи вспыхнул и процедил быстрее, чем успел сообразить:              — Кому-то же приходится.              — Лань Ванцзи! — подскочил Цинхэн-Цзюнь на ноги, нависая над ним неумолимым исполином. Несмотря на худобу и оседлый образ жизни, он по-прежнему выглядел устрашающе, когда хотел.              На лице Лань Ванцзи загуляли желваки. Вопреки тому, что отец намеревался воззвать к его чувству детского страха и трепета, а после прогнать взашей, он ничуть не испугался и не дрогнул. Минуло время, когда он был ребёнком. Теперь он — взрослый в теле юноши, который не мог смириться с тем, что приходилось внимать бездействию лидера, не желающего заботиться о своих доверенных людях.              Лань Ванцзи в тон отцу неспешно поднялся на ноги и выпрямился, расправив плечи. Взгляд налился свинцом и помрачнел от набежавшей на него тени, стоило ему сильнее сощуриться. Пусть его рост в нынешнем времени значительно уступал Цинхэн-Цзюню, не создавалось впечатления, будто разница между ними была налицо. Лань Ванцзи вкрадчиво шагнул навстречу отцу, и на удивление тот отступил на всё тот же шаг. В выражении черт напротив мелькнуло настороженное непонимание.              — Отдай. Приказ, — выделил каждый звук Лань Ванцзи тоном, не терпящим возражений. — Не гони в могилу жаждущих жить. Сделай хотя бы то, что должен: защити.              Цинхэн-Цзюнь часто дышал, видимо не на шутку разволновавшись: то ли от гнева, то ли от растерянности. Он долго бегал по его лицу пронизывающими глазами, прежде чем в дрогнувшем взгляде проступили воинственные нотки. Невесть отчего мужчина посмотрел на него как на объявившегося из ниоткуда врага. Будто Лань Ванцзи являлся угрозой неясно чему и кому. Несмотря на то что Лань Ванцзи всего-навсего дерзил, Цинхэн-Цзюнь реагировал так, словно он приставил к его горлу клинок и оскорбил семью вплоть до пятого колена, параллельно наступив на каждую больную мозоль.              В конце концов Цинхэн-Цзюнь прищурился и прошелестел:              — Ты не мой сын, — он медленно закачал головой, по-прежнему не отрывая от него глаз, и развил мысль, прежде чем Лань Ванцзи истолковал его слова неверно. — Кто ты такой? Как посмел заявиться сюда под личиной моего сына?              «…Ясно, — оправившись от удивления, хмыкнул Лань Ванцзи. — Он посчитал меня подстрекателем, лазутчиком, — мужчина сплюнул. — Убожество».              — Убожество, — презрительно шикнул Лань Ванцзи и вдавил ногти в истерзанные ладони. — Будь ты с нами чаще, знал бы, что я уже давно не ребёнок, — он слегка скривил угол рта. — Брат говорит, я повзрослел.              На это Цинхэн-Цзюню нечего было ответить. Лань Ванцзи не собирался ждать ответных слов, ибо знал, что сделал достаточно, чтобы отец при следующем визите старейшин отдал соответствующий приказ. На данный момент Лань Ванцзи оставалось только поклониться:              — До свидания, отец, — и, более не задерживаясь даже на секунду, уйти. Убеждать отца не имелось нужды. Тот и сам прекрасно понимал, к чему шло время. Акцентирование внимания от Лань Ванцзи послужило лишь толчком к действию, не более того, а резкие фразы — керосином, способным сжечь дотла недругов.              Покидая «дом», Лань Ванцзи чувствовал, как в его спине пытались проделать дыру своим изучением. Наверняка Цинхэн-Цзюнь в те мгновения строил целую вереницу из домыслов и со всем тщанием отделял истину от лжи.              Пусть в конечном итоге и оставался ни с чем.

***

      Несмотря на нарочитую храбрость, на душе скребли кошки. Лань Ванцзи как никогда хотелось недостойно плеваться, дабы наконец-то избавиться от горечи, щипавшей слизистую. Дышать было нечем, но Лань Ванцзи упрямо пытался. Он заставлял свои лёгкие сокращаться, совсем не замечая режущей боли, что приходила с каждым сделанным против воли вдохом.              Разговор выдался до смешного коротким, но именно таким, каким в своих лучших мечтах его видел Лань Ванцзи. Находиться в том «доме» больше положенного было выше его сил. К тому же спорить с тем, кто в принципе ничего не хотел, — задача не из лёгких. После подобной «беседы» Лань Ванцзи чувствовал себя сухим и безжизненным; так, будто из него разом выкачали всю радость, на протяжении многих лет скрупулёзно собираемую.              «Неудивительно, что так называемое обсуждение не заняло много времени. Отец и, что ожидаемо, я не любим пустословие. Вдобавок его внимание не может задерживаться на разговоре долго. По крайней мере, пока он в него не вник. Я свалился ему как снег на голову. Скажу наверняка, он ощущает себя растерянным. В такое достаточно мирное время внезапно заговорить об обороне ордена, тем более с младшим сыном, по идее должным быть далёким от серьёзных дел… Его точно так же можно понять».              Лань Ванцзи замедлил шаг, после чего остановился в тени ели и прислонился спиной к шершавому стволу. Чувствуя слабое головокружение, он потёр грудь, в которой загнанной в угол птицей билось сердце. Воздуха катастрофически не хватало, отчего Лань Ванцзи поспешил самую малость оттянуть ворот.              «Моих скудных слов должно быть достаточно для того, чтобы отец как следует об этом подумал. Наверняка он и сам уже предполагал, к чему в обозримом будущем придёт сообщество совершенствующихся. Не сказал бы, что отца удивила настоятельная просьба в срочном порядке начать укрепление территорий. Его поразило, что её высказал я».              Покачав головой и ущипнув переносицу, Лань Ванцзи зажмурился и принялся выполнять дыхательные техники, так как чувствовал, что перед глазами начинало мутнеть.              «Не думал, что так сильно переволнуюсь. Отец умеет нагнетать. Вдобавок… Возжелай он отказать, отказал бы. И тогда я ничего не добился бы. Дядя ещё более упёртый, чем отец, равно как и старейшины, — Лань Ванцзи гулко сглотнул. — Точно так же сыграло на руку то, что он в уединении. Иначе не получилось бы соскочить, — мысль вызвала кислую усмешку. — Поразительно то, как человек, с которым я виделся раз в несколько месяцев, смог распознать во мне самозванца после каких-то нескольких слов. В отличие от тех, кто находится подле меня ежедневно».              Дождавшись, пока дыхание придёт в норму, а чёрные искры перестанут вспыхивать перед глазами, Лань Ванцзи отклеился от дерева и чуть шатким шагом направился в цзинши. После пережитого срочно требовался отдых, равно как и игра на гуцине. В столь подвешенном состоянии, как сейчас, легко укатиться в пропасть, чего он не вправе допустить.              Дорога до дома заняла не так много времени, как он предполагал. Путь, раньше занимавший бесконечность, внезапно сократился до считанных мгновений, которые отслеживались Лань Ванцзи с трудом. Словно он наблюдал за всем и за собой в том числе со стороны — точно незаинтересованный зритель, который всё ждал, когда сюжет сменится на более захватывающие виражи.              Бесшумно закрыв за собой дверь, Лань Ванцзи перво-наперво умылся, после чего сразу же сел за гуцинь. «Забыть о Сожалениях» нужна была как воздух; без неё не получалось о чём-либо — даже о малом — думать. На какое-то время Лань Ванцзи почувствовал спасительную лёгкость и безмятежность. Будто все тревоги вмиг отступили на второй план — прямо к нему, за кулисы. Теперь и они затесались в ряды зрителей, позволяя «сюжету» быть истинно спокойным.              Но Лань Ванцзи не мог позволить себе прохлаждаться дольше положенного. Отодвинув от себя гуцинь и устроив руку на краю стола, мужчина невидящим взглядом уставился на чёрную поверхность дерева. Выражение лица сделалось до того отрешённым, что могло показаться, будто дух оставил его тело.              «На самом деле, многое наводит на мысль, что ничего не идёт гладко, как я считал в начале. Наваждение, пусть и кажется безобидным, покорным, не желает быть обузданным. Слова брата не дают мне покоя. Что бы они могли значить? Он ведь не дурак. Он всегда понимал больше, чем я, и видел дальше, чем я. Брат прознал о моём интересе к Вэй Ину гораздо скорее меня. Теперь же… С учётом увиденного… Он не мог не сложить в своей голове два и два. Я полагал, брат в скором времени вызовет меня на откровенный разговор. Однако…»              Лань Ванцзи подогнул пальцы, оставив на столе мнимые царапины. Пробуравив натянутым взором невидимые борозды, мужчина прикусил щёку и невольно задержал дыхание.              «Однако он заговорил о жене и назвал Вэй Ина моим другом. Невозможно».              Неизвестно, сколько времени Лань Ванцзи просидел посреди цзинши, затаившейся в ожидании неведомого «что». Звуки смолкли — даже цикады притаились в траве. Казалось, всё в заинтригованном волнении вытянулось, привстав на цыпочки, и приготовилось ловить каждое его слово.              Не оставляя шанс на предисловия, заболела голова. Выбитый из колеи Лань Ванцзи уронил её на упёртые в стол руки и сдавил едва ли не до треска. Сжав зубы, мужчина зажмурился и нахмурился, впивая пальцы в виски и почти что сдирая с себя кожу.              «Не отвлекайся! — одёрнул он себя. — Не отвлекайся! Не отвлекайся! Не отвлекайся!! Контролируй себя! Кон-тро-ли-руй!!!»              В полузабытьи Лань Ванцзи отметил, что двигался в верном направлении, раз столь неоднозначная подсказка в виде очередного приступа внезапно дала о себе знать. Мужчина завалился на бок и подтянул колени к животу, но даже это не помогло убавить напряжение, от которого хотелось взорваться. Лань Ванцзи вмиг почувствовал себя так, словно шёл против течения: вязкого, упрямого. Каждый шаг давался с баснословным усилием, сгонял с него по семь потов, однако отступление совершалось с завидной лёгкостью: Лань Ванцзи едва ли не летел в обратную сторону.              На секунду так захотелось покориться. На секунду мужчина успел подумать, что больше не может сей агонии выносить. Ему казалось, что взявшееся из ниоткуда пламя в действительности выжигало его изнутри, не оставляя после своего набега ни одного живого клочка. Оно сводило с ума. Раздирало его душу на рваные обрубки, чтобы впоследствии соединить в хаотичном порядке. Чем являлись эти приступы? Что именно их вызывало? Лань Ванцзи не знал. По правде говоря, он ничего толком не знал — и это злило до невозможности. Как раз таки по причине гнева не меньшей силы Лань Ванцзи и отказался так просто сдаваться.              Прежде чем отпустить поводья контроля и рухнуть во власть наваждения, вылепливавшего из него требуемый эталон, он дрожащими руками достал из кармана необходимую книжку. Перед глазами плыло не только от напряжения, но и от слёз, бежавших ручьём. Кое-как открыв последнюю использованную страницу и обнаружив чистый участок, Лань Ванцзи не без рёва сожаления осознал, что не находилось под рукой ничего, чем можно было записать. Слабость накатывала неумолимыми волнами, удерживать себя в стоячем положении удавалось всё сложнее. Лань Ванцзи выл, сжимая до скрипа зубы, и исцарапывал пальцы в кровь, оставляя под ногтями крупные занозы.              Когда под ладонями стало влажно, Лань Ванцзи шумно втянул носом воздух и размазал между подушечками вязковатую жидкость, после чего, насилу разбирая слова, принялся излагать свои лихорадочные мысли. Задним числом он догадывался, что когда трезвость остудит его пыл, то ничего не поймёт, ибо иероглифы получались кривыми, едва различимыми, а смысл — обрывочным.              И тем не менее этого было более чем достаточно. Уж лучше так, чем ничего! Лань Ванцзи прикусил язык и всхлипнул, оставив на побежавшей буграми бумаге новую каплю влаги.              Мгла сгущалась всё ярче и ярче — до тех пор, пока не поглотила собой всё пространство, в котором так некстати очутился Лань Ванцзи. Мужчина толком не видел ничего, но всё равно продолжал писать, считая, что если не получится оставить текст на листе, то хотя бы на полу. Тело изнашивалось, последние силы иссякали. Лань Ванцзи сотрясала дрожь, вследствие чего он катался из стороны в сторону. Но всё равно писал. Даже когда сознание угасало, Лань Ванцзи старательно удерживал в нём всё то, что так хотелось будущему себе сказать. Он и сам уже не знал, что именно изливал на «бумагу». Мысли напоминали топь и вязь, через которую не заметен и один вразумительный элемент. А рука всё двигалась, не останавливаясь, не задерживаясь.              Пока Лань Ванцзи не лишился чувств.       

***

      Пламя боли без единого предупреждения сменило себя на беспамятство, которому Лань Ванцзи чрезвычайно обрадовался. Жар исчез, точно его не было и в помине, а прохладца — такая приятная зудящей коже — заботливо дула на уязвимые участки. Лань Ванцзи чудились ласковые касания пальцев ко лбу, не обременённому наличием ленты. Чудилось присутствие, к которому так хотелось прибиться. И вместе с тем Лань Ванцзи доподлинно знал: вокруг не было и души.              Приходил Лань Ванцзи в себя урывками, тяжело. Сознание собралось по крупицам тогда, когда вовсю цвела глухая ночь. Было тихо. Спокойно. Не чета тому ужасу, что нагрянул без объявления войны. Пол леденил мокрую от пота спину, но Лань Ванцзи не замечал неудобств. Вероятность заболеть нисколечко не пугала. Мужчина лежал, широко раскинув руки, и из-под прикрытых наполовину уставших век взирал в пустоту, именуемую потолком. На том не мелькало и пятнышка света, но Лань Ванцзи не переставал пытаться его отыскать.              Сердце больше не грозилось вырваться на волю и теперь мирно стучало на своём положенном месте. Тук-тук. Тук-тук. Лань Ванцзи слушал, как оно отдаётся в виски, каждый цунь его тела. Пульс убаюкивал.              Выдохи срывались нехотя, но мирно, отнюдь не прерывисто. Лань Ванцзи глубоко дышал, насыщая кровь, а заодно и мозг кислородом, окончательно приходя в норму. Ощущение, что кожу колют иглы, испарилось вместе с лихорадкой. На какой-то миг показалось, что приключившееся являлось не больше чем очередным кошмаром.              Вопреки умиротворению, что воцарилось в нём после отгремевшего урагана, на душе сгустилась тоска, бесконечная грусть. Одиноко. Лань Ванцзи не двигался и частичкой своего тела, но явственно чувствовал, как оно в глубине своей дрожало, отчаянно моля кого-нибудь — хотя бы одного человека в мире! — прийти к нему и утешить. Объятия, беглые касания к остывающему лбу и щекам. Неужели он просил так много? Никто так и не ворвался к нему в цзинши. Безмолвие оставалось его верным спутником, не подпускающим никого. Оно ревностно стерегло его, защищая от возможной встречи с кем-то посторонним.              Лань Ванцзи быстро заморгал от щекотки, ущипнувшей уголки глаз. Он шмыгнул и с силой зажмурился, дабы капли слёз быстрее упали с ресниц и скатились по скулам, разбились о половицы. Мужчина гулко сглотнул и подавил жалобный скулёж. Руки, обернувшиеся плетьми, волоком прокатились по полу и забрались на плечи, чтобы обхватить их и из последних сил стиснуть. Скудное тепло окутало Лань Ванцзи, даровало спасительную иллюзию. Хоть и ложь, но всё же утешение. Вскинув ввысь мокрые ресницы, мужчина застыл на долгие мгновения, пока глаза не начало жечь сухостью. Только тогда он моргнул, правда, после этого повторил ровно то же самое. И так по кругу.              Губы мелко тряслись, выдавая неясно что. Лань Ванцзи оказался разбит настолько, что небольшие сигналы, дающие полезные подсказки, не распознались им. Но он не испытывал по этому поводу грусти. Нечто, превалировавшее над всем остальным, грызло его настолько увлечённо, что переживаний касательно собственной беспомощности к данной секунде просто-напросто не осталось. Лань Ванцзи не мог не сравнить охватившее его ощущение с состоянием, когда от тебя отрывают по маленькому кусочку и, растягивая удовольствие, демонстративно погружают к себе в рот, наблюдая, как скоро ты сломаешься и воспротивишься.              Вот только Лань Ванцзи всё не сопротивлялся. Он лежал, лежал, бесцельно смотря в потолок, и проигрывал чувству, знающему наперёд.              — Цинь гудит чуть-чуть протяжно. Тает. Оттепель. Февраль. Типографской краской влажной пахнет новый календарь… — хрипло зашептал Лань Ванцзи, тихо-тихо напевая. — В мышеловке улиц тесно, сырость, слякоть, морось, дым... В царстве Чу с весенней песней праздник девам молодым…              Лань Ванцзи запнулся, ибо горло сдавило спазмом. Стенки глотки сжались настолько прочно, что ни словечку не удалось прорваться вовне. Мужчина не стал идти наперекор себе и замолчал, погладив плечи большими пальцами.              — В небо огненным драконом взмыл огней весёлых рой, пляшут стены фанзы-дома, пляшут звёздочки с луной… — всё же довёл Лань Ванцзи колыбельную до конца. Мама пела её для него, когда он был маленьким. И тем не менее не сказать чтобы он часто её вспоминал. Но сегодня… Сейчас… Почему-то вспомнил.              Лань Ванцзи вспомнил, как одеяло — плотное и до невозможности тёплое — укутывало его со всех сторон. Он был настолько крошечным, что буквально утопал в его объятиях. Поверх одеяла лежали женские руки. Как Лань Ванцзи считал, именно их жар так ревностно грел его в особенно холодные и страшные ночи, когда больше некуда было идти. Лань Ванцзи вспомнил, как лежал, прижимаясь щекой к груди мамы, как та низко вибрировала от неспешного тихого мотива, призванного убаюкать. Тогда все страхи убегали прочь, и Лань Ванцзи проваливался в сон, лишённый тягот и забот, пусть даже детских.              Сейчас же, кроме него самого, некому было спеть колыбельную. Равно как и обнять никто не мог.              В голову пришёл — вернее, влетел — Вэй Ин, от которого не поступило и строчки. Возвратившись из уединения, Лань Ванцзи первым делом проверил почту и, к своему превеликому огорчению, обнаружил, что ни письма не было получено. Тот, кто обещал высылать по весточке в день, не написал и одну.              Покатав ноющий затылок по жёсткому полу, Лань Ванцзи длинно выдохнул через нос.              «Быть может, он занят? Или обиделся? Но я предупреждал, что уйду медитировать, — только высказав предположение, Лань Ванцзи сразу же отклонил его. — Нет. Вэй Ин не мог обидеться. Он обещал, что если я не буду писать, то он примчит в Облачные Глубины, чтобы напомнить мне о моём нарушенном слове. Вэй Ин не из тех, кто отмалчивается».              Сил думать над загадками, сыплющимися на него как из рога изобилия, не хватало. Лань Ванцзи, несмотря на великое желание, не мог чисто физически взяться даже за одну. Разум сделался свободным и летучим, точно облако. Тело отказалось подчиняться и растеклось по половицам, возопив с просьбой о передышке.              Хотелось спать. Лань Ванцзи покосился в сторону кровати и нащупал неутешительный факт того, что добраться до неё не выйдет. Ноги и руки не слушались, под последними хлюпала загадочная субстанция при попытке за что-то схватиться. Не сосредотачивающийся ни на чём конкретно взгляд мельком замечал оставляемые пальцами мазки на белой рубашке, безнадёжно прилипшей к телу. Всё намекало на необходимость закрыть глаза и отключиться, позабыв обо всём на свете и не попросив мир ни о чём. И тем не менее Лань Ванцзи чувствовал, что если сейчас не обернёт себя в одеяло, то точно умрёт. Оно являлось якорем, способным удержать на плаву.              Лань Ванцзи тяжело перевернулся на живот и ползком приблизился к кровати, после чего потянул на себя уголок одеяла. Ткань зашуршала, ведомая его махинациями, и грузно свалилась вниз, образовав собой пушистую белую кучу. Лань Ванцзи невольно сравнил ту с облаком: мягким и уютным. Улёгшись обратно на спину, мужчина накрыл себя одеялом и завернулся в него, словно гусеница — в кокон.              «Как хорошо… — с наслаждением втянул аромат свежей постели Лань Ванцзи. Разумеется, ткань холодила, но он не считал сей факт недостатком. Достаточно было шероховатости волокон и воздушности, облепливающей защитным слоем. В подобном укрытии казалось, что никто и ничто до него не достанет. — И тихо…»              Пальцы невесть отчего онемели, но Лань Ванцзи всё же заставил их подоткнуть объёмные края под своё не прекращающее дрожать тело. Лишь после этого он угомонился и наконец уснул. Мужчина не помнил, что именно ему снилось. Однако чувствовал, что в том далёком и желанном «что» ему было запредельно спокойно и тепло.              Не чета тому, что в дряблом «здесь».

***

             Редко когда случалось такое, что Лань Ванцзи просыпал звон колокола и завтрак. Минул час Змеи, когда он наконец пробудился и нащупал первую, пока что эфемерную вереницу мыслей. Те не желали складываться в ясную цепочку, но её зародыш уже внушал справедливую уверенность в сегодняшнем дне.              Приподняв тяжёлые веки, Лань Ванцзи дёрнул кончиком носа, потому как глаза саднило. Не было нужды смотреть в зеркало, чтобы знать, насколько те красны. Точно так же мужчину не отпускало настойчивое предположение о том, что они бессовестно опухли, вследствие чего являли собой до безобразия жалкое зрелище.              Лань Ванцзи пошевелился и неловко завалился на спину. С губ сорвался тяжёлый выдох, который ознаменовал своё существование обличьем пара. Малое облако вскоре растворилось, но Лань Ванцзи продолжил неотрывно смотреть на ту точку, будто ожидая, что оно снова там объявится.              От сна на полу мышцы ныли. Следовало бы размять их, но Лань Ванцзи не предпринимал ни попытки для того, чтобы двинуться в данном направлении. Курс на рутину вызывал тошноту, так что мужчина предпочитал валяться на своём нагретом куске цзинши и отказываться подавать признаки жизни.              «Такого приступа у меня не было давно, — подумал Лань Ванцзи спустя несколько минут, на деле способных оказаться часами либо же какими-то секундами. — И с чего бы вдруг? Связан ли он с моими успехами в построении домыслов? Я уже приходил к тому, что «реальность» жаждет отдалить меня от ответа на поставленный вопрос. В таком случае я и вправду нащупал верный путь».              Подушечки пальцев покрылись коркой, вследствие чего Лань Ванцзи начинал страдать от назойливой жажды расцарапать их. Так и не вспомнив, в чём успел их испачкать, мужчина достал обе руки из-под одеяла и сухо хмыкнул:              «Всё в крови и занозах, — он выругался. — Блеск».              Предвкушая поход к лекарям, Лань Ванцзи нехотя сел. Голова гудела и кружилась, казалось, будто по ней стучат не слишком дальновидные птицы. Мужчина ущипнул переносицу, силясь таким образом обрести крупицу концентрации, но встретил поражение и здесь. В конце концов ему ничего не осталось, кроме как подняться на ноги и, опираясь плечом на стену, доковылять до бочек с водой.              «Помнится мне, я гадал над причиной, по которой брат забыл такую важную деталь, как наши с Вэй Ином поцелуи, — продолжал размышлять Лань Ванцзи, промывая пальцы от крови и по возможности освобождая их от тонких кусочков дерева. — Я всегда считал, что наваждение способно воздействовать только на эмоции и таким образом заставлять нас что-то забывать. Однако подобное не выбросить из головы — по крайней мере, так просто. Таковой факт не забудешь. Это не та мысль, которой можно пренебречь. Напрашивается вывод, что всё гораздо сложнее, чем я изначально думал».              Умывшись и насухо вытерев руки и лицо, Лань Ванцзи зашаркал к столику, чтобы убрать следы ночного инцидента.              «Вэй Ин… Почему от него нет вестей? Неспроста».              Присев на корточки, Лань Ванцзи склонил голову набок, с иного ракурса всматриваясь в свой неровный почерк. Ожидаемо, бумага поплыла, равно как и иероглифы, и потому едва ли удавалось большую часть текста различить. Несмотря на то что авторство по праву принадлежало ему, Лань Ванцзи раз через раз узнавал в причудливых кляксах отчаянные слова.              «Из моих лихорадочных заметок следует, что реальность и вправду не желает, чтобы я отклонялся от нужного курса. События должны идти в том же порядке, что и в прошлом будущем. Без исключений. Действительность намерена беспрекословно искоренять последствия моих поступков тем или иным способом. Значит ли это, что брат возвращается к «прежнему» себе и задвигает изменённый вариант «истории» в дальний угол сознания, не вспоминает о нём? — всё же стирая кровь с пола, Лань Ванцзи нахмурился. — В таком случае затишье от Вэй Ина имеет смысл. Ещё в его нахождение здесь началось неладное. Взять, к примеру, его внезапное желание побыть побольше с друзьями. К тому же, по его словам, он считал, что я его презираю».              От нехорошего предчувствия, затопившего лёгкие, Лань Ванцзи чересчур сильно сжал тряпку, отчего та с треском порвалась.              «Подобное можно было допустить в прошлой жизни. Но никак не сейчас. Сбросить вину на Цзян Ваньиня, способного настроить Вэй Ина против меня, будет кощунством и вопиющей безответственностью, глупостью. Вэй Ин не дурак и никогда не идёт нога в ногу с чужим мнением, если оно расходится с его собственным».              Убрав мусор и застелив кровать, Лань Ванцзи прикусил губу, мельком задумавшись над тем, как починить пол, и вышел на улицу, дабы попросить лекарей дать мазь для пальцев, пострадавших от «изнурительных упражнений за гуцинем».              «Если я прав, то… То Вэй Ин постепенно возвращается к «прошлому» себе, и потому не пишет, — вернувшись с больничного крыла, Лань Ванцзи с глухим ударом прислонился спиной к двери цзинши, закрывшейся за ним, и до онемения в руках сдавил несчастную баночку. — Он слишком далеко от меня, я не могу на него воздействовать. Если я прав, постепенно Вэй Ин начнёт упускать из виду то, что нас начало связывать».              Бунтарство и несогласие взбеленились в груди, подтолкнув его к тому, чтобы прямо сейчас сорваться в Пристань Лотоса. Однако Лань Ванцзи решительно покачал головой, удерживая себя на месте.              «Ещё ничего не ясно наверняка. Всё может оказаться не больше чем домыслами. Нужны доказательства, а не теории, построенные на суете и испуге. Только по поведению Вэй Ина я смогу рассудить о том или ином. Без исключений».              На лицо Лань Ванцзи набежала тень, ужесточив и без того заострённые, измождённые черты. Мужчина поднял на уровень глаз баночку и осмотрел её как нечто чересчур любопытное. Краснота стёртых в мясо ногтей ярко контрастировала со светлым оттенком ёмкости.              «Остаётся лишь понять, каково влияние реальности. Либо она притупляет воспоминания, заменяя их фоном «нужных»; либо навеивает дымку, ибо попросту не может избавить человека от памяти; либо… — зубы Лань Ванцзи скрипнули. От приложенных усилий крышка баночки резко съехала вбок и отлетела в сторону. Со звонким бряцаньем она рухнула на пол и покатилась к стене, возле которой и замерла. Не обратив на неё никакого внимания, Лань Ванцзи отрезал. — …Начисто уничтожает воспоминания».