Return to me

Середина августа. С каждым днём ветер становится всё холоднее, некоторым деревьям уже не терпится сменить свои изумрудные дышащие кроны на золотистый убор, а солнце заходит раньше, чем в прошлых месяцах. Лето кончается. Начинается осень. Такую естественную смену сезонов Сабито наблюдает ровно двадцать один раз. И каждый раз юной и полной сил душе становилось так тоскливо от мысли, что всё прекрасное, рано или поздно, превратится в голые ветви, прогнившие листья и завянувшие бутоны. Двор перед входом в больницу был самым обычным: идеальный газон, округлые кусты, посаженные ровной изгородью, невысокие деревца, в тени которых может спрятаться разве что белка или какая-нибудь миниатюрная птичка, которой суждено в скором будущем переждать ещё одну холодную токийскую зиму — в общем, всё максимально искусственное и бездушное. На одной из деревянных лавок возле входа сидит и выкуривает тлеющую сигарету мужчина, внешность которого так необычна среди прочих посетителей, медперсонала и пациентов: длинные волнистые распущенные волосы, струящиеся водопадом по изрядно поношенной джинсовке; неаккуратный большой шрам на правой щеке, который натягивается каждый раз, стоит парню сунуть между ровных зубов сигарету; густые фигуристые брови, сведенные к переносице, говорящие о том, что их обладатель погружен в раздумья с головой. Дым тонкой струйкой вытягивался всё выше и выше, растворяясь в ритме городской суеты. Так и сидел он, выворачивая пальцы от предвкушения скорой встречи, пока из корпуса не вышла на крыльцо молодая медсестра в белоснежном халате и убранными в пучок волосами. Жестом руки девушка пригласила ожидающего проследовать за ней. Заметив её, мужчина вытянулся струной и, потушив сигарету и бросив её в мусорное ведро поблизости, направился в сторону входа в отделение. Прошло больше восьми лет, с тех пор как Сабито посещал подобные ненавистные ему места. Несмотря на годы, все больницы оставались такими же серыми, лишенными ярких красок жизни, и тоскливыми. В голову непроизвольно приходили мысли, что в стенах этого здания мучительно умирало в день десятки человек— все они тяжело дышали, хватаясь бледными ослабевшими руками белое больничное одеяло, медленно поворачивали голову, лежащую на твёрдой, как бетонная плита, подушке и смотрели тусклыми, лишенными привычной искры, глазами; все они хотели побыстрее покинуть эти стены, но они не знали, что эти самые стены станут последним, что они увидят перед встречей с безжалостной старухой-смертью. Он знал. Он видел это. Своими глазами. Двери палат резко появлялись и тут же убегали перед сиреневыми глазами. Тишину коридора нарушали уверенные шаги мужчины и его провожатой. Остановившись у нужной двери, девушка повернулась к посетителю: — Вот палата, которая вам нужна. Полчаса для посещения вас устроит? — Устроит,— последовал низкий уважительный поклон. — Спасибо большое за то, что уделили время. Ответно поклонившись, медсестра ушла дальше выполнять свои обязанности. Дождавшись, когда белый халат скроется за углом, Сабито потупил рыжую голову и, вдохнув полной грудью, тронул дверную ручку.

***

Солнечные лучики озаряли комнату своим ярким светом; настежь открытое окно пропускало ветер, который играл роль посредника между уличной суматохой и палатой, в которой тишина оглушала сильнее всех самых громких и истошных воплей. Воздух играл среди занавесок кремового цвета, раздувая и расправляя их. Всё помещение озарено теплом и яркими, но в тоже время нежными, красками. Лишь лежащий здесь человек был полной противоположностью среди этой радостной атмосферы: тихий, мрачный, отчужденный и холодный. По крайней мере, так показалось гостю. Мужчина с того рокового дня всё время чувствовал на своих сильных плечах громоздкую ношу под названием вина; всю неделю она, словно червь, пожирала изнутри и не давала покоя. Но Сабито направил свой бурный поток мыслей на то, как, во-первых, извиниться, во-вторых, помочь, чем только сможет и, в-третьих, если всё хорошо сложится, оставить приятное впечатление о себе; ведь он привык нести ответственность за свои поступки, как настоящий мужчина. И пока парень молча стоял и ожидал, когда на него обратят внимание, брюнет лежал, смотря на балет занавесок; лицо закрывали взлохмаченные от природы чёрные, словно дёготь, пряди; бледные ладони теребили белоснежное больничное одеяло. Поняв, что в комнате он не один, мужчина перестал терзать одеяло, но не прекратил держать его, сжимая пальцами. Голова медленно повернулась в сторону двери, сверля грудь "гостя" своими бездонными глазами – садом потухших звёзд, которые когда-то светились детской наивностью и трепетной надеждой на завтрашний день, полным любви и радостей. Всё в этой сценке напоминало брюнету о их первом знакомстве: когда он, лёжа уже на футоне, а не на койке, боялся впервый раз взглянуть на Сабито. Большинство таких людей, как Томиока, выбрали охранять чужое счастье, полное неведения и житейских мелочей. Пусть и разрушая в конечном итоге своё. И вот, он предстал перед человеком, что отдал жизнь ради других. Гию помнил Сабито рано повзрослевшим мальчишкой с великими стремлениями и несгибаемой силой воли, которой может похвастаться не каждый. Сейчас же перед ним стоял окрепший широкоплечий парень немного ниже самого столпа. Лицо утратило детских черт, но в нём осталось что-то родное глазу, такое неуловимое. Но, не смотря на поразительную схожесть, он всё-таки другой человек, который никогда не затмит собой память о, может быть, не самых лучших, но таких тёплых воспоминаниях, где Сабито всегда озарял мир вокруг себя светом, подобно солнцу. А Гию всегда смиренно выжидал момента, когда тёплые лучи накроют его, подобно шёлковому покрывалу. Умозаключением он пытался если не утешить себя, то хотя бы обмануть щемящее чувство, заточенное под рёбрами и мышцами. Не успел брюнет и слово вымолвить, как посетитель резко поклонился, держа руки по швам и выпалил, чуть ли не крича: — Мне ужасно жаль, пожалуйста, позвольте загладить вину перед вами! Со стороны слышна решимость в раскалённых честностью словах, но лазурный проницательный взгляд ухватился за одну едва заметную деталь, которое сдали уверенного с виду мужчину с потрохами — побелевшие костяшки на сильных пальцах. Стыд волной накрыл Томиоку с головой. Как же давно он не был для людей...

Обузой

— Вам не за что извиняться. Я виноват. Не вы. Мужчина, явно поражённый до глубины души произнесенным, робко приподнял голову в сторону койки. Пробирающий до костей своим холодным светом закат в чужих глазах вцепился своей ледяной мёртвой хваткой в широкие крепкие плечи, в волнуемую буйным сердцем грудь, в скованное всеми не озвученными ранее словами горло, в непокорные длинные пряди, в потухшие глаза. Этот взгляд невольно вернул в ту ненавистную всей измученной душою ночь: ночь, когда забрали его вновь обретённый смысл жизни, его друга. Разорвав зрительный контакт, Томиока снова повернул голову навстречу прохладному ветру. С этого момента мечник дал сам себе клятву: больше никогда не смотреть ему в глаза. — У вас же нету телефона, верно? Я могу оповестить ваших родственников, — фигура выпрямилась и устроилась на ничем не примечательном стуле, стоявшем возле прикроватной тумбы. — А то переживают. Места себе не находят. — В этом нет необходимости. Вы никак не сможете с ними связаться. Только время впустую потратите. Во вранье не было абсолютно никакого смысла. И помощь ему была не нужна. Как бы глупо это не звучало из уст на время прикованного к постели мужчины, совершенно не понимающего окружающую его действительность. Или сон... без разницы. Единственная сейчас проблема — это обезглавить... Последний раз свою катану Гию видел у себя в руках, когда ринулся к демону. Но Томиока ничего не может вспомнить после удара; даже после пробуждения в больнице вскочил и метался со сломанной левой ногой и широко распахнутыми глазами из угла в угол по маленькой комнатке; единственного, чего он добился — перепугал бедных медсестёр. Благо, эта суматоха долго не продлилась. Медперсонал сочли такое поведение за шок, а Томиоке не хотелось вызывать подозрений. Лежать под постоянным надзором или вообще связанным не вызывало какого-либо удовольствия. Рыжие брови сдвинулись к переносице. Сабито сильно смутился и, в глубоких раздумьях, положил локти на колени; но настроен он был решительно; и раз он решил помочь, то только смерть остановит этого упрямца. Заметив лёгкую возню со стороны койки, мужчина выпрямился на стуле. — Если вы ищете катану, то она у меня. Дома лежит, на журнальном столике. Забрал, чтобы вопросов лишних не было у врачей. А то мало ли…. Один из многочисленных валунов всё-таки спал с души. — Я могу её забрать?— из вежливости спросил брюнет, повернув голову к джинсовой куртке. Тонкие губы были сильно поджаты. Мужчина напротив весь засиял: ямочки на щеках и веснушки начали пляс на лице, а в лавандовых глазах загорелся крошечный огонёк, явно сулящий о зарождении замысла с чересчур добрыми намерениями. — Конечно! Когда вы съедите ко мне, то с порога могу вручить её вам! "Замечательно. Надеюсь, он просто шутит".

***

День выписки. Томиока замерел, и, оперевшись на костыли, следовал взглядом за автомобилем, до боли знакомым. Рядом с мужчиной стояла знакомая медсестра: она решила проводить до крыльца пациента, который ещё долго будет приходить во снах неравнодушной молодой даме. Из припаркованной белой машины вышел Сабито в той же джинсовой куртке. "Нет. Не шутит..." Минуя светлые ступени, мужчина остановился в нескольких шагах от брюнета: — Готов? — Как видите,— синие глаза равнодушно смотрели на тканевую сумку в женских руках. Из одежды была лишь униформа, поэтому небольшой сумки, великодушно подаренной сердобольной девушкой, вполне себе хватило. Когда вещь была успешно передана в руки Сабито, Томиока повернул голову, смотря в большие карие глаза, сказал: — Спасибо вам. Единственное, что смогла сделать девушка в ответ на благодарность — томно вздохнуть, наблюдая за автомобилем, который с каждой секундой отдалялся от бездушного двора больницы.

***

— Не укачивает? Могу пошире окно открыть, — послышалось с переднего сиденья. — Переживу. Мыслями мужчина был где угодно, только не пристёгнутым рёмнем безопасности на заднем сиденьи тёмного салона: стоял и смотрел в пространственный коридор, оглушенный шелестом листвы; бежал, ослеплённый огнями всех существующих цветов и оттенков; лежал в палате, укрытый светлым одеялом и собственным безмолвием. "Рейва" — нынешняя эпоха в Японии, кардинально отличалась от эпохи "Тайсё". Об этом Гию задумался как только ступил на чуждую ему землю. Но догадки подтвердились позднее, стоило немного пожить в обществе пациентов, где собрались люди всех полов и возрастов : от молодёжи до седовласых пожилых. Уже не было никаких сомнений в том, что всё, что окружало мужчину, не являлось демонических искусством. Такую огромную локацию не мог создать даже один из низших лун, не то что оборванка без ранга. Но её умение было, мягко говоря, уникальным: управление окружающим пространством и переход в новое, такие как эпоха "Рейва". Как у любой техники, у этой несомненно тоже были изъяны: невозможность контролировать оппонентов в этом самом пространстве, как и всё живое, в нём находящееся. Поэтому в бою демоница слаба и не сможет серьёзно ранить членов Корпуса, тем более столпа. Единственная опасность — пространство, в котором ты окажешься. Есть множество мест на Земле, где человека ожидает неминуемая гибель: море золотистых песков под палящим солнцем, обледеневшая пустыня или неизведанное океанское дно. Но почему сюда? И почему с ним? — Ты не против, если я включу музыку? — смотря на собеседника через зеркало заднего вида спросил Сабито. В ответ парень получил лишь лёгкий кивок головой. По динамикам стала развиваться приятная ушам мелодия. — Эта песня мне очень нравится, любимая из песен Билли... — Билли? — спросил Гию. Рой гнетущих мыслей тут же растворился среди женского нежного голоса. — Ты что, никогда не слушал песни Billie Eilish? Даже по радио? — Не доводилось... — как бы сильно не старался Томиока делать осмысленный вид, это никак не помогало ему понять большинство вещей. — Ты многое упускаешь, — проговорил монотонно Сабито, растягивая на лицо безмятежную улыбку. — Когда приедем, я включу парочку популярных треков и ты поймёшь, насколько она крута. — "Я так скоро с ума сойду", — тихо вздохнув, мысленно сказал про себя брюнет и устало слился с сиденьем автомобиля.

***

Из разговоров стало известно, что Сабито студент факультета журналистики, активист, ходит на кендо, живёт один в двухкомнатной квартире в спальном районе Токио. Не удивительно, что ему было так легко приютить на время незнакомца, ещё и своего ровесника. Такая открытость всегда казалась странной, но ничего другого Томиока от мужчины и не ожидал. Он всегда был такой. Светлая квартира встречала вошедших яркими лучами солнечного, быстро уходящего лета; от белоснежных стен веяло холодом; серые двери торжественно, словно слуги, выстроены в линию слева от гостиной; на напольной тёмной вешалке сиротливо повисла чёрная ветровка, ожидая пасмурных дождливых дней. Квартира мало чем походила на японское традиционное жильё, но его особенности и по сей день сохранились и не теряли своей актуальности: гармоничные неяркие цвета и простор. Создавалось впечатление, что каждый вошедший, переступая порог, считал, что проживающий тут студент только переехал. Но, не смотря на все иллюзии, эта квартира уже как два года жилая. — Надеюсь, тебе у меня понравится. Я весь день пропадаю на учёбе и подработках, так что квартира будет в твоём полном распоряжении, — разувшись первым, мужчина успел метнуться рыжей искрой на кухню за табуретом и уже стоял перед гостем, держа двумя руками мебель. — Я поставлю его здесь. Тебе пригодится. Сабито снова ушел на кухню. А брюнет, ничего не сказав в ответ, сел на доблестно врученный ему табурет. Он уже смирился с чрезмерной заботой, как бы упорно не отказывался от предоставленной ему помощи. Ведь на все отказы у рыжеволосого был лишь один ответ: "Настоящий мужчина всегда протянет руку нуждающимся!". Сняв обувь, Гию медленно ступил в гостиную. Просторная комната с такими же светлыми стенами; на паркете расстелен кремового цвета прямоугольный ковёр; серый длинный диван стоял в самом центре комнаты; чёрный напольный светильник украшал пространство своей строгостью и утончённостью, сзади дивана у стены стоял такой же чёрный письменный стол, над столом висели книжные полки для разгруженности стола от всякого рода изданий, а перед диваном служил верой и правдой журнальный столик со стеклянной поверхностью, на котором лежала знакомая катана в ножнах. Он не соврал. Томиока неуверенно сел на замшевую серую поверхность, не отрывая взгляд от оружия. В голове хором, в котором невозможно было разобрать и одного слова, звучали молитвы, которые мужчина за всю свою жизнь слышал лишь краем уха. Толку, конечно, в них было мало. Ведь если клинок сломан, то он проиграет окончательно. Гематомы затянутся, кости срастутся, а сталь — нет. Искусная работа кузнеца, единственный и неповторимый стиль которого запрятан глубоко в гарде, рукояти и синем лезвии. С бесшумных выдохом тонкие пальцы потянулись к рукояти. Взяв крепко клинок в обе ладони, брюнет медленно высвобождал лезвие из ножен. С каждым сантиметром голой стали пульс мужчины учащался. Когда ножны были отложены в сторону, перед собой встретились две синевы: холодного целого лезвия и холодной радужки. Глаза бегали по металлу несколько секунд, ища возможные расколы или зазубрины. Когда дефектов не нашлось, Гию наконец позволил себе перевести взгляд с катаны на мужчину, стоявшего в дверном проходе. Грудь Сабито вздымается, а глаза блестят ярче ночного звёздного неба при виде оружия в чужих руках. Завороженный взгляд долго глядел на синее лезвие. Разомкнув тонкие губы, Сабито вполголоса спросил: — Можно потрогать? Неподдельное увлечение холодным оружием вызывало лишь страх и табун мурашек на бледной коже. Этот страх обоснован был одной простой мудростью, которую никто не передавал из уст в уста; с каждым взмахом катаны, с каждой новой зазубриной на металле, с каждой каплей пролитой крови мечник постепенно становился обладателем этих знаний, высеченных кровью на полотне его судьбы: "когда берёшь в руки клинок, будь готов в любой момент забрать чужую жизнь и отдать свою". Ни того, ни другого Томиока никому не желал. — Нет, — холодно отрезал столп, убирая клинок в ножны. Гарда щёлкнула на стыке. Он не позволит ему снова взять в руки смерть. — Перед сном я бы хотел принять ванну. Позволите? —Позволяю... — растерянно произнёс студент. Пора бы уже привыкнуть к почтительному тону в свой адрес. Пусть это и звучит так неправильно с чужих уст….

***

Комната, называемая ванной, имела небольшие размеры и мало что имела общего с привычным для мужчины местом для купания: место крошечное; вместо деревянной бочки прямоугольная белоснежная ванна; керамическая плитка заменила дощатые стены. За прошедшие сто лет жизнь покинула жилища людей, они променяли дышащее когда-то живое дерево на вечно холодные камни и мрамор. Но теперь дерево не будет срублено ради стен и бочек. Может, перемены и к лучшему? Сейчас как никогда столпу приходится мириться с переменами: понемногу получается закрывать глаза на одно, игнорировать другое. В ванне, наполненной лишь наполовину, игнорировать получалось лучше всего; вода была умеренно тёплой, каждое движение порождало небольшие волны, разбивающиеся о стенки ванной или о тело Томиоки; влажные волосы блестят в свете одинокой вкрученной лампочки и прилипают к голой спине, хаотично расположены были на ней рубцы и шрамы; мокрая чёлка подчеркивает овал лица и скулы; длинные пальцы изучают гладкое дно ванны. Снаружи отдалённо доносился шум с кухни. Каждый новый звук заставал врасплох из раза в раз. Посмотрев на левую ногу, которую решил не опускать в воду из-за гипса, Гию уже считал дни, когда он наконец избавится от него. Тогда можно исчезнуть из жизни Сабито, так и не став в ней кем-то значимым. Что он оставил после себя по вине Томиоки? Лишь обрывки воспоминаний, служившие горсткой пепла его воли, и мальчишку, что несёт в руках этот пепел пока сам не изживёт из себя максимум и не потухнет. Максимум, который мог для Сабито оказаться минимумом. Мог бы. Сейчас ему не нужно вставать с первыми лучами солнца и тренировать каты изо дня в день, не оставляя на себе живого места и желая избавить мир от зла, забравшего его покой, семью, детство; сейчас он имеет всё, чего ранее лишился — будущее. Теперь Сабито — обычный человек. Пусть им впредь и остаётся…. Подушечки пальцев едва касались кожи. Они, словно у слепого, не касались, а изучали. С ванны на бедро. С бедра на таз. С таза к правому боку. К отвратительно посиневшей гематоме. Она, грозовыми тучами на светлом необъятном небе, занимала место от костей таза до груди. Томиока невольно сильнее впился подушечками пальцев в травмированное место. Гематома отозвалась резкой болью с головы до кончиков пальцев. Желваки пляшут на скулах, в глазах на миг проступила тьма. Гию медленно отстранил ладонь от тела, впуская воздух в лёгкие сквозь плотно стиснутые ровные зубы. Знал, что будет больно. Но всё-таки прикоснулся. Освободив ванну, мужчина протянул руку к деревянной табуретке, на которой лежала выданная заботливым хозяином стопка вещей, предназначенная для личного пользования: от одежды до средств личной гигиены. Когда пришло время одеваться, Томиока мимолётно оглядел его сегодняшний гардероб. Вскоре его заинтересовал фрагмент необычного изображения на футболке. Развернув вещь двумя руками и держа перед собой, брюнет сумел лицезреть это произведение... современного искусства. Лишь рассмотрев рисунок полностью, Гию вынес вердикт: — Какой кошмар... Язык не поворачивался более лояльно и непринуждённо словами описать своё отношение к сути современного художественного мастерства.

***

Выйдя из ванной комнаты, Томиока застал Сабито на кухне. Пройдя по коридору, мужчина остановился в дверном проёме. Увлечённый с головой в готовку студент, нахмурив брови, бубнил тихо себе под нос, даже не замечая своего соседа; или просто делал вид, что не замечает. Мужчина повернул голову к дверному проёму сразу же после того как выключил плиту. — Я на плите оставлю, если что можно подогреть. Смотря на Томиоку, Сабито старался сдержать улыбку на веснушчатом лице, но получалось весьма плохо. Всему виной был принт на черной футболке, которую столп от безысходности и простых правил приличия без возмущения надел: в самом центре красовались небоскрёбы, а среди них, гигантских размеров, с виду безобидный пушистый, словно персик, котёнок, стреляет яркими лазерами из глаз на город и его несчастных жителей. Котик смешной, ситуация страшная. — Выглядит нелепо... — заключил Томиока, смущённо переводя взгляд с собеседника на необычный принт и обратно на мужчину. — Вовсе нет! Даже мило, — пытался хоть как-то подбодрить брюнета Сабито, но, когда напротив мелькнула неясность в туманной радужке, Сабито решил действовать по-другому, пока он всё не испортит. — Эм-м, то есть, возможно из-за невнимательности убрал её к своим футболкам. Даже в мыслях не было над тобой подшучивать... Прости. Пелена смущения ушла на второй план. Теперь Гию заинтересовал один маленький, но значительный обрывок чужой фразы: — К своим, — повторил за студентом хашира. — Значит, она не твоя? Рыжие ресницы бабочками порхнули. Губы растянулись в тёплой улыбке. Наконец-то начался путь взаимопонимания! Пусть он будет и тернист, но Сабито никогда не пугали трудности: будь то экзамены или новый авторский коктейль его яркого, как он сам себя частенько называет, друга. — Так и есть. Эта футболка моего друга, — с воодушевлением начинает свой рассказ, словно сказку, студент. — Когда у них с соседом по квартире возникают какие-либо разногласия, он время от времени живёт у меня. Благо, это длится недолго, дня три максимум. А вот причины ссор всегда занимательнее другой... Казалось, с минуты на минуту бы прозвучали, если верить словам рассказчика, те самые "занимательные причины", но Сабито, словно поражённый, остановил повествование и перевёл взгляд на электронные часы на кухне. Увидев на дисплее ярким зелёным порядок цифр "13:58", посмотрел на Гию, что стоял, облокотившись крепким плечом об арку и следил за каждым движением студента, не ожидая никаких объяснений. Всё и так было понятно — спешит куда-то. — Совсем забыл! Дырявая голова! Мне надо встретиться со своим знакомым, — мужчина, обогнув столпа, ринулся в коридор, продолжая осыпать себя забавными колкими словечками, которыми обычно пользовались старики. Он надевал свои красные кеды и успевал пару раз обратиться к соседу. — Вернусь и обязательно расскажу, так что не скучай без меня, Томиока! Брюнет застыл на месте, долго прокручивая у себя в голове свою фамилию, сказанную низким, приятным на слух голосом. Интересно, как будет звучать его имя в этом тембре? — Я найду чем себя занять. Как раз хотел поспать, — отметая прочь ненужные мысли из головы, заверил Гию. На прощанье Сабито улыбнулся ему. Щёлкнула дверь. В квартире стало тихо. Мечник ещё долго стоял в коридоре, всматриваясь в деревянную дверь. Зачем это делал, сам понять не мог. Спустя минуту Томиока направился в гостиную, опираясь рукой о стену. Костыли использовать в доме не хотелось, да и не удобно. По просьбе столпа в гостиной уже был расстелен футон, который хранится у Сабито в шкафу как запасное спальное место на случай ночёвки большой компанией . У брюнета конечно же был выбор между просторным диваном и стареньким футоном. Выбор пал на то, что привычнее, что роднее. Перед тем как ложиться, он ещё раз осмотрел пространство вокруг себя и положил голову на подушку и закрыл глаза, так и не поменяв своё мнение. А сомнения, разрастающиеся терновником, царапали изнутри. Слишком пусто. Слишком чуждо для Сабито.

***

Глухие стуки об дверь слились с мирским шумом, которым обычно наполнен небольшой жилой дом, расположенный в нескольких километрах от окраины столицы. На звук в коридоре уже бежал навстречу вошедшему черноволосый мальчик лет семи, громко ступая босыми ногами по деревянному, покрытым тёмным лаком, полу. — Братишка Сабито, лови! — прокричал, звонко смеясь, мальчишка, когда на всех парах мчался к студенту. Мужчина, не успев войти в коридор, уже был наготове: раскрыл в сторону руки и, присев на одно колено, ожидал столкновения с буйным вихрем, называемым ребёнок. — Привет, сорванец, — после крепких объятий Сабито отстранил от себя мальчика, чтобы рассмотреть его получше. Теплые ладони легли на детские плечики. — Ого! Как ты за полгода вымахал! Скоро выше меня станешь! Вскоре в коридор вышла и мать мальчика: невысокая молодая женщина с каре по шею и ровной чёлкой. С умилением она смотрела на своего сына, неразлучным со своим "братишкой". С появлением хозяйки дома Сабито и мальчик перевели на неё радостные взгляды. — Здравствуй, Цутако, — улыбнулся мужчина, вставая с колена. — И тебе привет, Сабито, — по-дружески свободно и по-матерински тепло ответила женщина. Мальчик, уже освобождённый из плена родных не по крови рук, подошёл скромно к Цутако и, ухватившись кулачком за бордовую юбку, украдкой поглядывал на свою маму. Женщина, сразу догадавшись, что хочет сделать её чадо, нагнулась так, чтобы сын смог, вставая на носочки, дотянуться до её уха. Прошептав что-то матери, мальчик отстранился и исподлобья глядел в синие глаза напротив, ожидал её ответа. Легонько кивнув головой, Цутако перевела взгляд с сына на Сабито. Мальчик, сгорая от нетерпения, побежал в свою комнату. Студенту было интересно наблюдать за этой небольшой сценкой: она веяла незаменимыми воспоминаниями из его детства, когда Цутако, будучи старшеклассницей, всегда приносила ему конфеты, которые она всегда прятала в карманах своей школьной длинной юбки. Время шло, а женщина, несмотря на пережитое ей бремя, оставалась такой же открытой и нежной. За это, по большей части, мужчина и уважал её. — Как у вас дела? — наконец подал голос Сабито, пройдя вглубь коридора и остановившись напротив Цутако. — Муж всё работает. Мама нас навещает часто, гостинцы дарит. Со мной всё хорошо, а ... — женщина не смогла договорить из-за шума, доносящегося из детской, по звуку напоминающего падающие игрушки. — в общем, ты и сам прекрасно видишь. Мальчик, с неописуемой радостью на лице, подошёл к Сабито и скромно вручил ему в руки белый лист бумаги. Он отошёл на шажок назад, внимательно изучая реакцию студента, скромно добавил: — Это я нарисовал недавно. Свою семью. И ты там есть. Рядом со мной и папой! Мужчина внимательно осмотрел весь рисунок. На нём были изображены резкими яркими линиями фигуры и над их большими овальными головами было написано слева-направо: бабушка, мама, я, братишка Сабито, папа, бабушка, дедушка. Пальцы крепче сжали края рисунка, а на лице появилась улыбка. Мальчик, смотря на реакцию мужчины, заулыбался шире. И лишь одна Цутако, как и свойственно всем женщинам с их врожденной интуицией, заметила горечь в чужой улыбке, внешне никак не отличавшейся от остальных. Тонкие женские пальцы коснулись спины мальчика. Поглаживая её, она стала говорить с сыном: — Милый, скоро начнутся взрослые разговоры, иди к себе. — Ну вот опять! Когда я тоже стану взрослым и буду участвовать во взрослых разговорах? — нахмурив бровки, мальчик встал в позу, надув губы. Сабито, решив помочь подруге усмирить нарастающую обиду её сына, опустился на колено, начиная утешать "братишку". — Лучше смотреть мультики, — склонившись к ребёнку, он театрально и с ладонью, поднесенной ко рту, сузив глаза, наигранно загадочно начал шептать. — Поверь мне, эти разговоры ну о-очень скучные, как и всё взрослое в целом. Так в сон и клонит! Я благодарен за то, что ты нарисовал меня, очень, правда! Очень красиво получилось, спасибо! Мчи, включай телевизор, и жди окончания скучне-е-ейших разговоров! Мальчик, явно потеряв всякий интерес к взрослым беседам, радостный побежал смотреть мультики в своей комнате. — Мужчина растёт. Горжусь как своим... — студент провожал взглядом уходящего ребёнка. Дождавшись, когда дверь в детскую закроется и до уха донесётся звук работающего телевизора, Сабито вполголоса сказал: — Я приехал навестить Гию. Выражение лица Цутако никак не поменялось, за исключением прикрытых век и грустной улыбки. — Знаешь, Сабито, мне становится даже стыдно за себя: я ведь его сестра, а чаще навещаешь всё равно ты. Женские плечи заметно опустились, когда студент положил на одно из них свою ладонь: — Потому что у тебя семья: сын растёт, муж любимый, — лавандовые глаза опустились ниже, на свободную кофту Цутако. — и не только... А я одинокий бездельник, возможностей и времени больше. Женщина конечно улыбнулась, но всё равно была серьёзна: — Что у тебя случилось, с тобой всё хорошо? — обеспокоенная за друга, ставшего уже родным, спросила женщина. — Со мной-то? Брось! Экзамены скоро, мне некогда хандрить! Всё супер! — с долей оптимизма ответил Сабито, но Цутако не так-то просто было обмануть. — Хотела бы я с тобой сходить, вновь увидеть, — вымолвила женщина, теребя пальцами юбку. — Ещё чего!? Тебе сейчас в самый раз! Да! — бурно возразил Сабито, повернувшись к ней всем корпусом. — Думаю, он и сам будет недоволен: как на иголках придёшь, а нервничать тебе нельзя. Ругаться будет, покраснеет, как помидор. Цутако не смогла сдержать смешка, ведь Гию и вправду смешно злился. Опустив ткань юбки, глубокие синие глаза взглянули на студента так тепло, что у Сабито воздух из лёгких пропал, оставив на месте себя лишь напоминание о себе. — Об одном тебя прошу... — начала было женщина, но её перебил собеседник. — Передам, не волнуйся.

***

Небольшие клёны рассажены рядом и бросали тень от своих крон на массивный забор из белого кирпича; ветер гудел между угловатыми листьями, шевеля их и придавая ощущение жизни данному месту. Сабито, ступив на дорожку из щебня, прошёл через ворота и устремился вперёд, смотря только под ноги. Ему не нужно было озираться вокруг себя. Он прекрасно знал дорогу к нужному ему месту. Птицы отдалённо щебетали на деревьях. Кусты отцветают. Сабито достал полупустую пачку сигарет из джинсовой куртки. Достав одну, держал между указательным пальцем и средним. Рука полезла искать зажигалку в другом кармане. Щебень под кедами трещал, сталкиваясь друг с другом. Тёплый ветерок взъерошивал рыжие волосы. Посчитав проделанные шаги, мужчина остановился. Повернув корпус влево, Сабито сел прямо на дорожке. Сигарета в зубах. Слабый огонёк зажигалки пылал, вздымаясь ввысь. Приятная горечь раздирала горло. Из приоткрытого рта вылетал густой серый туман, веки подрагивали от малейшего вдоха и выдоха. Знал, что будет больно. Но всё-таки возвращался из года в год на одно и то же место. Разорвав тишину, Сабито, выпустив весь ядовитый дым из лёгких, неуверенно начал: — Привет, — пальцы мелко дрожали, взгляд гулял по крошечным камням. — В этом году было замечательное лето, не находишь? Мужчина начал описывать то, как сдал все экзамены, выиграл в ежегодном соревновании по кендо, один раз прогулялся без зонта во время сезона дождей и решил попробовать заняться в свободное время игрой на гитаре, правда, бросил после месяца стараний. Студент всё рассказывал и рассказывал, а ответа так он не получил. И уже никогда не получит. — Всё как всегда, — шумный выдох. Сердце отбивает ритм всё быстрее с каждым миллиметром протлевшей сигареты. — Почти. Сейчас в моей жизни творится полная неразбериха, не знаю как объяснить. Шорох справа. На соседней дорожке проходил сгорбленный старичок, опираясь на трость из красного дерева. Тусклые глаза прошлись по юношеской спине, и, задержавшись немного на том, что стояло перед мужчиной, седовласый продолжил путь. Когда Сабито уже не видел удаляющегося старика, он продолжил: — Возможно, мы оба были обмануты. Но кем? И зачем? Возможно ты жив, а я даже не знаю, правда ли это? — спросил он, вращая два серых камешка у себя в ладони. Взгляд студента устремился напротив себя. Голос предательски подрагивал, обнажая всё то, что Сабито прятал буквально ото всех, даже от самого себя. В горле пересохло. — Пожалуйста, объясни, что мне делать, Гию? Как дальше быть? Ветер пролетел над кладбищем, разбиваясь о каменные надгробия, стоявшие симметрично друг другу, словно солдаты. В радужке отражалась надпись, высеченная на семейной могиле: "Могила семьи Томиока"