Return to me

Черные ресницы подрагивают. Нехотя глаза открываются, но не полностью, лишь щурясь, ожидая яркого дневного света, пробирающегося сквозь приоткрытые занавески. На удивление Столпа в комнате было темно: солнце давно скрылось за горизонтом, оставляя на небе лишь алую полосу на небе. Открытая рана ночи, начало её правления над земным миром. "И сколько я проспал?"— Гию мысленно пытается посчитать примерные часы сна, приподнимаясь с футона. Приняв на своём временном лежбище сидячее положение, мужчина приглаживал торчащие во все стороны иссиня-чёрные пряди, пытаясь хоть как-то укротить свои непослушные волосы. Коридор, куда Томиока смотрел, был озарён слабым светом, льющимся из кухни. Доносилось шуршание. Поднявшись, он тихо ступал на источник света, не ступая на сломанную ногу. Ослеплённый, мужчина остановился у порога кухни, отвыкая от нежной тьмы, пока свет царапал склеры и щипал веки. Когда глаза привыкли, Томиока увидел Сабито, всё такого же, как и днём, мирно хлопочущего за плитой. На лице блаженная улыбка, немного усталый взгляд, несвойственная ему бледность лица, придающая немного отвращения и к улыбке, и к всему лицу в целом. Взгляд метнулся к электронным часам, истерично мигающим. На дисплее горел уже другой порядок цифр, вызывающий смущение у скептиков, а у суеверных – неописуемый ужас. "4:44" — не очень оптимистичный порядок цифр. Каждому японцу это известно. Гию можно назвать отчасти скептиком, но тот факт, что в конце лета в пять часов вечера ещё должно светить солнце, немного настораживает. Допустим, на улице глубокая ночь, но солнце только село, если верить алой линии. И нормальный человек, по мнению столпа, не будет всю ночь торчать на кухне и готовить. — Не обращай внимание на часы. Они сломались, — спокойный тон студента был как никогда кстати. — как спалось? — Спалось хорошо, — Томиока прошёл на кухню, остановился у обеденного стола. — Спасибо вам. — Тебе спасибо, — все ещё спокойно и непринуждённо отвечал мужчина. Не понимая, почему его поблагодарили в ответ и за что, столп решил не думать над этим. Переутомление действовало на него ужасно: пришёл глубокий сон, но ушла чуткость. Если бы он был сосредоточен, возможно бы услышал, как Сабито вернулся домой. — Я старался тихо пройти, чтобы не разбудить, — лавандовое поле рассматривало его взъерошенные после сна волосы и слегка припухшее чужое лицо. — И, как вижу, справился с этой задачей на отлично. Садись, скоро ужин будет готов. Впервые Томиока ощущает на себе подобный взгляд. За такое короткое время он успел пробраться под кожу и, своими холодными пальцами, раскрошить рёбра и вцепиться в бьющиеся молодое сердце. В ответ на это сапфировые глаза скромно спрятались в боковой нижний угол комнаты. Присев за обеденный стол, мужчина наблюдал, как студент перекладывает еду на тарелки по две порции. Ещё сонный столп не мог оторвать глаз от чужих пальцев, что так ловко орудуют столовыми приборами. Ножи, вилки, ложки — всё было подвластно воле опытного повара. Гию немного завидовал такой лёгкости и свободе в движениях. Готовка — не любимая повседневная рутина хашира. Стоит ему взять в руки котелок и нож, то надо готовится к худшему: то из пальца кровь пустит, то нож уронит, то со специями переборщит, то кипятком обожжётся. Одним словом — отсутствие опыта и дальнейшее его закрепление на практике. Ведь в поместье бывает он редко, готовит тоже, после миссий утоляет голод в ближайших трактирах и рёканах, по возможности с собой что-то забирает. Из размышлений его вырвал стук тарелок о деревянную поверхность стола. Сабито не только ужин поставил, но ещё и столовые приборы аккуратно положил возле тарелок: палочки для еды, ложка, нож. Присев за стол, студент приложил расправленные ладони друг к другу, и, пробормотав слова благодарности богам, взял в одну руку нож. Гию последовал его примеру, но ужинать не спешил, рассматривал перед собой блюдо. Приготовленный Сабито кацудон выглядит достаточно аппетитно и имеет соответствующий аромат. Взяв нож в правую руку, мужчина начал разрезать свиную отбивную на небольшие кусочки, параллельно придерживая мясо ложкой. Нож был убран в сторону, пальцы потянулись за палочками. Томиока взглянул исподлобья на мужчину напротив. Наблюдал, когда Сабито положил кусок свинины себе в рот. Ждал, когда пережуёт. На лице напротив появилась лёгкая улыбка, шрам на щеке пополз вместе со щекой. Убедившись в том, что мужчина всё проглотил, брюнет ухватил палочками кусок мяса. Подносит к приоткрытому рту…. Из-за резкого удара в окно мужчины дрогнули, совсем не ожидая нарушения тишины. Ужин сразу же отошёл на второй план. Рыжеволосый встал со стола и направился к подоконнику. Движения были хоть и плавные, но почему-то настораживали проницательного Столпа. За свою короткую жизнь он повидал множество людей. У каждого, по многочисленным наблюдениям со стороны Томиоки, были свои "тараканы" в голове. И у самого мужчины они были, не отрицал. Но когда в его поле зрения сапфирового моря попадали огненные пряди, то он терялся: Сабито выглядит как открытая книга, у которой, как бы мужчина не старался, невозможно прочесть и одной строчки. Оставалось собирать, как пазл, по обрывкам пожелтевших страниц образ, который устраивал многих, но не его. Открыв окно, студент протянул руки на улицу, пытаясь поймать виновника, испортившего ужин. Холодный воздух наполнил комнату, опадая снегом на бледные плечи. Пальцы леденели, глаза слезились из-за сильного холодного ветра. Прямо как в тот день, когда Гию впервые стал по-настоящему одиноким. — Попался! — подал голос Сабито, разрубая плотную стену тишины. Сжав в тиски из длинных пальцев беднягу, мужчина повернулся всем корпусом к брюнету, демонстрируя пойманное животное. Это был ворон. Молодой. Из крохотной головы сочилась кровь, стекающая на глаза. Бедное существо выдавало хрипы, взмахивало изломанными крыльями. Перья летели на пол одно за другим, пачкая пол птичьей кровью. Чужие руки тоже были в крови. Одной рукой мужчина держал животное за шею, а другой – лапы. — Голову разбила о стекло, — монотонно высказался Сабито, не отрывая взгляд от страдающей в муках пернатой твари. — Какая глупая птица: так боялась того, что было сзади, что не заметила опасности, поджидающей впереди... Боялась прошлого, вот и помирает теперь в настоящем. Томиока смог уловить чужую усмешку, ядовитее которой никогда не слышал. Волосы на загривке и руках встали дыбом, сердце обливалось кровью, смотря на ворона. Таких, как он, столп встречал в небе каждый раз, стоило ему поднять глаза в небо, находясь возле поместья Оякаты-сама. Такого, как он, Столп частенько кормил с руки и гладил по пернатой головке, получая в ответ довольное мурчание. — Какие дикие слова… — пальцы сжимали столовые приборы. Схожесть умирающей птицы со своим Вороном Уз полоснуло по сердцу, раскрывая старую рану. Утопая с каждой секундой всё глубже в птичьих чёрных глазах, Гию понял кого это пернатое создание ему так напоминает. Осознание впилось когтями в черепную коробку, заставляя подсознание вопить. Перед ним не Кандзабуро, а он сам. На его шее крепко стиснуты пальцы, не давая возможности высвободиться; его смоляные перья опадали на пол, превращая гордые крылья в изуродованные мозолями и шрамами руки; его хрипы, отскакивая от холодных стен, доносились по всей квартире; его глаза, залитые кровью, осматривали самого себя, словно в зеркале, пытаясь оценить перед собой тот образ, что он создал из страха, тоски и гнева. — Зато правдивые, — мужчина продолжал крепко держать животное за шею. Когтистые черные лапы впились ему в ладони, раздирая кожу до крови. — Я ведь, в отличие от тебя, осмеливаюсь называть вещи своими именами. Фразы вылетали из тонких губ монотонно и холодно. Оторвав взгляд от своей пойманной жертвы, студент медленно поднял глаза в сторону Томиоки: — Но ты можешь помочь ей. Просто скажи. Я всё сделаю, — предложил Сабито. — Хочешь? Мужчина слегка наклонил голову вбок, ожидая ответа. Чужая беспечность вызывала табун мурашек по всему телу. Жестокость в холодных лавандовых глазах и низком голосе невозможно было не заметить. Она не походила на животную, вовсе нет. Упоение чужими страданиями, насмешка над жертвой и её жалостью, искусно спрятанная за маской благодетели — вся суть человеческой жестокости, показанная среди рыжеватых прядей и глубокого рубца на лице. Столп перевёл изумлённый взгляд с Сабито на птицу. Чтобы тот не замышлял, Томиока никогда не сможет забрать жизнь у того, кто этого не заслужил. — Я не вправе отнимать чужую жизнь. И ты не должен, — сжав пальцы в кулаки, продолжил. — Но если ты готов, то, пожалуйста, прекрати её мучения. В ответ студент лишь кивнул, прикрыв веки. Сабито направился в сторону раковины, а ворон начал ещё громче хрипеть и даже вскрикивать, явно ощущая скорую кончину всеми своими антрацитовыми перьями. Птичьи страдания резали слух, хотелось в один момент оглохнуть, чтобы больше никогда и ничего не слышать. Томиоке оставалось лишь потупить голову и покорно ждать конца, стиснув зубы. Одной рукой Сабито ухватил крохотную голову, а второй крепче сжал пернатую шею. Раздался сильный вопль. Хруст. Затем тишина. Мужчина открыл дверцу кухонной тумбы. Обмякшее бездыханное тельце полетело в мусорный бак, оставляя после себя лишь лужицу крови на ковре и дорожку из тёмных перьев. Закрыв дверцу, Сабито начал смывать багровые пятна с ладоней. С раздражением он сплетал и расплетал пальцы под потоком и тихо, еле слышно, процедил сквозь зубы: — Вот же сука…. Глубокие тёмные глаза покрылись пеленой. Шум воды не перекрывал бешеные удары в груди. Перьев на полу было двадцать семь. Сердце, казалось, замерло на двадцать семь секунд. Да, он умер вместе с вороном, пересчитав все чёрные пушинки и пропуская мимо ушей чужие ругательства. Ожил, когда ядовитый пурпур прожигал на нём своё клеймо. — Мне жаль, что пришлось прервать нашу трапезу, — бархатный голос растекался с кровью по венам. — Надеюсь, тебе понравится ужин. Сев напротив Столпа, Сабито лёгким движением подхватил столовые приборы, приторно растягивая губы в жалкую пародию улыбки. Томиока решил последовать примеру студента и начать трапезу, но руки предательски подрагивали, не позволяя ловко, как Сабито, взять даже палочки. Игнорируя дрожь, пальцы подняли со стола палочки, крепче ухватившись за них длинными пальцами. "Это в порядке вещей. Всё нормально...", — утешал сам себя Гию, пытаясь вернуть аппетит. Он смиренно принял тот факт, что Смерть давно уже дышит ему в затылок, являясь его верной спутницей уже как десять лет; она была холодна и беспощадна, а также ужасно ревнивая: забирала всех его близких, оставляя своего любимца наедине с собой. Усмирив щемящее беспокойство, мужчина поднёс к губам кусок мяса. Свинина исчезла во рту. Языка коснулся солоноватый кусок. Вся соль ушла, оставляя после себя странный вкус: вяжущий, постный с примесью горькой желчи и гнили. Тело за мгновение прошиб пот, не давая и секунды усомниться во вкусовых рецепторах. Во рту не мясо. А рвота. Рефлексы были тревогу, пытаясь не допустить попадание в организм настолько отвратительной пищи, но ясный разум всё-таки главенствовал, не смотря на желание извергнуть кусок обратно на тарелку. Да хоть куда-нибудь. Но нельзя. Он смотрит. Лукавый взгляд и не менее лукавая улыбка на восковой физиономии напротив давили на мужчину, не давая и вдохнуть полной грудью разреженный воздух. Неужели и раньше от вида пурпурной зари в чужих глазах хотелось убегать прочь, не оглядываясь, слушая лишь своё бешено стучащее сердце? Неужели когда-то эта улыбка также вызывала отвращение сильнее, чем желчная горечь рвоты на языке? "Выплюнешь мясо — проиграешь", —говорили за хозяина лиловые глаза. Вдохнув поглубже, брюнет проглотил кусок. В зажмуренных глазах виднелись искры, тело будоражило от того, насколько было невыносимо есть это. Но всё же послушно следовал чужой воле, не отдавая отчёт в своих действиях. Всё как во сне. — Ну как тебе ужин? Понравился? — персона перед ним заговорила, обнажая ровные белоснежные зубы. Видно, был горд собой. Ответом служил лишь лёгкий кивок и усталый взгляд, скрывающий, словно морская пучина сотни затонувших когда-то кораблей, страх, отвращение и беспомощность. Сабито недолго помолчал, всматриваясь в лицо с острыми чертами, а затем, как ни в чем не бывало, потянулся рукой в сторону мужчины; она медленно, как змея, подползала всё ближе. Лишь когда его ладонь накрыла чужую, мужчина остановился, наблюдая за реакцией брюнета. Неизвестно, что сильнее выбило из колеи Столпа: убийство несчастной птицы, это проклятое мясо или же рука на его ладони. В этом жесте было ни нежности, ни радости, ни печали. Ладонь была холодной, как лёд. А сила, что упрятана в этих пальцах... чудовищная. Сам Томиока физически превосходил множество мужчин, не говоря уже о женщинах. На то он и обладает, по мнению членов Корпуса, званием одного из сильнейших охотников на демонов. Исключением были лишь две девушки, опережавшие его по силе: Митсури Канроджи и Канаэ Кочо — Женщина-талант и Женщина-упорство. Но эта сила... была другой. Отнюдь не входящая в число человеческих возможностей; она стальным капканом держала узкую ладонь. Страх сменил отвращение. Хотелось вырвать руку из металлических клешней, забывая про этику и прочую ерунду, которая волновала мужчину с каждой секундой всё меньше и меньше: — Пожалуйста, отпустите мою руку, — с просьбой обратился Столп к студенту. Мужчина представлял себе выражение лица напротив, когда глаза не могли взглянуть самолично в лиловые удушающие просторы. Просьбу проигнорировали. — Сабито, отпусти мою руку. Сейчас же! — более требовательным тоном выговорил Томиока, перестав сдерживаться. На требование студент лишь вскинул обе брови и усмехнулся в ответ дерзости. Корпусом Сабито поддался вперёд, глядя исподлобья в чужие глаза. — А не то что? — съязвил мужчина, вполголоса задав вопрос. — Позволишь мне умереть во второй раз? Томиоку словно молнией прошибло. Подтверждением служил ошарашенный взгляд, полный неподдельного ужаса; он, не отрываясь, смотрел прямо, перед собой, в чужие глаза, пытаясь отыскать там ответ на свой заданный вопрос: — Кто ты..? — Как же обидно, — фигура отстранилась от мужчины, драматично откидываясь на спинку стула. — Ты даже имени моего назвать не можешь, хотя я был с тобой всю твою жизнь. Оставался, пока другие уходили, оставляя после себя лишь воспоминания... Наигранная обида в чужих словах плевалась желчью, а пальцы всё ещё лежали на ладони. Задрав голову наверх, мужчина продолжил свою речь: — Верно, как пёс, оберегал тебя, а ты всё пытаешься убедить себя, что я тебе враг,— мужчина опустил голову, всматриваясь в бездонные глаза напротив.— Ты сам себе враг, Гию. Каждое сказанное слово Томиока вбивал себе в голову, искал связь между данными подсказками. А "Сабито" ждал, когда назовут его настоящим именем. С каждой секундой в комнате становилось всё холоднее. Волосы на загривке встали дыбом, пар валил из приоткрытого рта. Вся квартира изменялась, погружалась в тягучую тьму. Только кухня осталась залитой светом. — Ты — мой страх, верно? Страх удовлетворенный ответом, предстоящий в виде студента, одарил своего хозяина ядовитой широкой улыбкой. Смотря на собеседника брюнет относился к нему с долей неприязни и отвращения, невзирая на знакомый облик, который в итоге скрыл от мужчины ненавистное ему лицо. — Всё-таки правильный я выбор сделал, что предстал в виде твоего старого знакомого, не так ли? — будто мысли чужие читая, обратился Страх. — А знаешь почему? Потому, что ты Сабито как огня боишься: избегаешь, в глаза смотреть даже не можешь. Страшно снова привязаться, снова потерять из-за своей слабости, дважды разбиться о те же скалы... Или я не прав? Мистический "приятель" оказался прав, как бы упорно Томиока не отрицал действительность. Да, он остерегался мужчину, держался в стороне и выжидал, когда Сабито оступится, показывая себя настоящего. Себя чужого. Чужого для Гию. В глубине души он хотел стать его другом, быть чем-то значимым в его жизни. Даже если мальчишка с уродливом рубцом на щеке и красивыми глазами никогда не считал его таковым. Но разум главенствовал над изнывающим сердцем. Он не смог сберечь его один раз, тогда пусть не допустит этого повторно, оставаясь лишь тенью, что с приходом рассвета канет в небытие. —Поэтому ты бежишь ото всех: от членов Корпуса, от Столпов, от Камадо, от меня, от себя, от бедного Сабито... "Всё верно, я убегаю: от возможности начать новую жизнь, забыв прошлую, от своего эгоизма, от своей ничтожности, от холода. Я всегда убегал: на похоронах матери я убежал в слезах, подальше от могилы; когда полуживая сестра истекала кровью я убежал, не в силах ей помочь; после отбора я подло сбежал и больше не смог вернуться, пытаясь позабыв сенсея и эту проклятую гору, что стала для меня последним домом. Я достоин всех проклятий, всех ругательств и укоров в мою сторону. Я жалок и труслив, как дворовый облезлый кот, брошенный на произвол судьбы на улицу, бродящий по земле в гнилом одиночестве, опасаясь всех вокруг. " Правда хлыстом оставляла на мраморной коже лопнувшие и изорванные раны длиной по локоть. Даже сейчас хотелось убежать. — Замолчи… — голос ломался на последнем слоге. Невыносимо. —Тебя же нет и никогда не было, даже не существует, так почему... Почему ты говоришь мне всё это? Забавы ради? Издёвки он терпел, терпел много и долго. Он заслужил это, знает. Но устал, неожиданно для себя. Устал проживать это снова и снова. Фигура, выслушав спокойно, не отводила взгляд от своего творца не на секунду, готовая возразить: — Но я существую. Существую в тебе, — черты лица напротив лица менялись: волосы темнели и становились прямыми и взлохмаченными; глаза наливались синевой, теряя светлый тёплый лавандовый оттенок; веснушки исчезали, румянец тоже; брови тонкими линиями лежали на ровном бледном лбе, спрятанные за длинной густой чёлкой; шрам затерялся среди фарфора. И минуты не прошло как перед Столпом сидела за столом его точная копия, схожая с Томиокой как отражение в водной глади. —Ты и есть я. Я и есть ты. Мужчина стал похож на белоснежное полотно. Кровь чуть ли не полностью сошла с лица, лишив тонких губ розовых нежных красок, превратив их в восковые. Разорвав зрительный контакт со своим "отражением", мужчина уловил в лишенным света коридоре беспорядочные движения. Пространство плыло, искривлялось. Тени сгущались, образуя в темноте лица: знакомые и давно позабытые. Все они уставились своими выпученными стеклянными глазами на Столпа, бормоча своими обескровленными губами тонну оскорблений и проклятий. С каждой секундой лица и бормотания становились всё отчётливее и оттого противнее. В знакомых лицах мужчина видел всё яснее черты: Светлые огненные пряди и причудливой формы тёмные брови, яркий макияж и блеск драгоценных камней, пухлые щёки и длинные пышные косы, гетерохромия и белые бинты, флегматичный взгляд, поток слёз на смуглых щеках, рваные шрамы и тонкие потрескавшиеся губы, яркая заколка в коротких волосах и наигранная улыбка, бордовая лента в длинной косе и бледные щёки, строгий взгляд и длинная шея. Одна гниль сочилась из чужих уст. Вся она была адресована только одному Томиоке Гию. Они насмехались, скалились,показывали отвращение, а кто-то даже срывался на крик: — Чёртов лицемер, исчезни уже! — Эй, белая ворона, уйди, не позорься. — Ты какой-то тихий, как мышь. — Мама мне сказала, чтобы я с тобой не играл, ты странный! — Одним видом уже бесишь! — Как можно было не заметить, что вас ненавидят? — Ты бездарность и всегда им будешь, худший из моих учеников. — Ты трус и слабак, сбежал, а я долго умирала. Мне было так больно! — Лучше бы я тебя не рожала, только проблемы от тебя. — Это же тот чудаковатый мальчик, верно? — Прекрати врать и не трать время взрослых, никаких чудовищ нет! — Мне так стыдно за тебя, сын. — Я разочаровался в вас, Томиока-сан. Это было похоже на лихорадку, сумасшествие, кошмар... Кошмар? Верно! Кошмар! Дезориентация, раненый ворон, говорящее подсознание в виде Сабито, голоса — лишь бред, проецированный им во время сна. Надо лишь проснуться. Мужчина плотно прикрыл веки, жмурясь.

Проснись!

— Даже если ты станешь по-настоящему одиноким, даже если весь мир будет ненавидеть тебя, мы будем рядом, — двойник Столпа всё смотрел на него, улыбаясь так легко и беззаботно. Ладони сжаты в кулаки. Ногти впились во внутренние стороны ладоней. Костяшки побелели.

Проснись!

— Ведь мы существуем повсюду, куда бы ты не направил взгляд, — Страх склонил голову набок. Его ладонь поднялась выше, к щеке. Плавным лёгким движением он заправил чужие иссиня-чёрные пряди чёлки за ухо, затем провёл оледенелыми пальцами по коже. В ответ на чужое прикосновение щека покрылась мурашками.

Проснись!!!

—Куда бы не держал путь... Ведь мы — твой самый страшный кошмар. Глаза за долю секунды распахнулись, открывая владельцу вид на белоснежный потолок, освещенный дневным светом. Лёгкое одеяло давило неподъемным грузом на тяжело вздымающеюся грудь. Мужчина бегло осмотрелся вокруг себя: за окном было светло; доносился шум с улицы; книги стояли рядком на полке; катана в ножнах лежала на журнальном столике у дивана; тёмные шторы еле заметно извивались, поддаваясь теплому сентябрьскому ветерку. Он проснулся. Наконец-то. Приподнявшись с футона и приняв сидячее положение, Томиока перевёл взгляд на настенные часы. "16:18" — показывали стрелки часов. Недолго же он спал…. Сердце в груди всё никак не утихало, а пальцы неосознанно ещё крепко держали мягкое одеяло в руках. Искали поддержки, безопасности. Попытаться вновь заснуть? Нет уж. Одного бредового сна хватило на дни вперёд. Отказавшись от предложенной самому себе идеи, Гию встал с футона. Кошмар обрывками вновь упоминал о себе в мыслях. Мужчина пытался перевести поток своих мыслей в другое русло: рассматривал предметы в комнате, наблюдал за движением стрелок часов, даже книгу решил взять с полки. Но все мысли вели к одному — той ужасной приторной улыбке, окровавленным перьям и искривлённым лицам. Слова на страницах мешались, слеплялись воедино, путались в голове. Бесполезно. Вернув книгу на её законное место, Томиока начал нарезать круги по комнате. Ходил он так минуты три точно, пока не замёрз. Пальцы холодели, а кожа покрывалась мурашками. "Снова холодно?", — руки потянулись к одеялу, мирно лежавшем на футоне. Всегда, всегда, когда Гию одолевают негативные мысли, например, всеохватывающий гнев или тягучая тоска — он замерзает. Замерзает летом и зимой, днём и ночью, в жару и холод, под дождём и снегопадом. И непонятно откуда возник давящий на него недуг. Крепкое здоровье мечника никак не позволяло. Так думал он до одной, казалось бы, обычной повседневной болтовни Шинобу Кочо, связанной с медициной, биологией и схожих с ними наук. Разбавляя гробовую, возникшую между ними, тишину, девушка рассказывала о прочтённой ей на днях в одном сборнике занимательной статейке иностранного психолога, переведённую на японский язык. "Психосоматика и её влияние на организм" — название заинтересовало её, стоило ей открыть сборник. И конечно, после подробного объяснения о сути этой области исследования своему товарищу по оружию, Кочо никак не смогла устоять от парочки колких фразочек в сторону Томиоки: "С таким подходом к жизни, Томиока-сан, вы точно заработаете себе множество заболеваний: от опухолей до язв. Но я, как врач, вас в беде не брошу. Ведь меня всегда интересовало нутро человека, а не оболочка!". Знала бы Кочо, что она и была единственной "язвой" и "опухолей", заработанной за долгие годы службы в Корпусе. Но если и язва, то отдающая тугой болью где-то в теле раз в месяц, давая о себе таким образом знать. И если и боль, то не такая сильная. Пощипывало, и всё. Всё же Шинобу не была плохой, напротив: внимательная к мелочам, ответственная и вроде даже добрая. Гию уважал её, хоть она и плевалась иногда ядом в его сторону . После того дня мужчина задумался. Может и вправду: переживания одолевали его в виде возникшего из ниоткуда мороза? Эмоции не обуздать. И, смирившись с такой особенностью своего тела, Гию продолжал жить, пусть даже и в таком отвратном состоянии. Да и случались такие приступы редко: раз в год, может, ещё реже. Это стало нормой, с которой суждено ужиться. А что до язв и опухолей, то ему глубоко плевать — всё равно до тридцати ему дожить не суждено. Нутром чуял. Теперь мужчина расхаживал по комнате с одеялом на плечах. В такие моменты дополнительные слои одежды, одеяло, даже горячий чай помогали притупить озноб. Остановившись возле дивана, Томиока сел, поглубже укрывшись в одеяло. Что толку расхаживать по квартире, как дикий зверь в крохотной клетке? Стены не менялись, как и вид из приоткрытого окна. Оставалось только греться и ждать, когда сон забудется, тело обмякнет, а разум успокоиться. Сохранить хрупкое спокойствие помогали техники дыхания: совмещение приятного с полезным никогда не мешало. Минуты сменялись, а Столп всё сидел, повторяя технику дыхания из раза в раз. Концентрация и контроль над выученной техникой помогал избавиться от ненужных образов, чувств, переживаний. Не прекращая своеобразную медитацию, Гию вытащил ладони из своего убежища и раскрыл их перед собой. Бледные, мозолистые, покрытые белыми шрамами разных форм. Перед глазами он переставал различать свои и другие руки, совсем не похожие на его: маленькие, покрасневшие от холода, с застывшей на них кровью. Хоть и казались другими, на деле обе пары ладоней принадлежали одному человеку. Не прошло и часа, как мужчина на диване стих. Его голова поникла, а сердце тихо и мирно постукивало в груди. Он снова заснул. Он не видел ничего: ни снов, ни кошмаров. Только тёмное полотно. И был этому рад.

***

Зимнее солнце скрывалось за плотным слоем перисто-кучевых облаков и морозной пыли. С наступлением осени светило всё реже и реже радует окружающий мир новыми лучами тепла. А с наступлением зимы и вовсе предательски скрывается ото всех. И так каждый год. Солнцу в зимнюю пору безразлично всё и вся: на жухлую траву, скрытую в сугробах; на громадные деревья, оголённые и холодные; на зверей и птиц, отчаянно старающиеся пережить самый безжалостный, по отношению к ним, сезон; на мальчика, постепенно замерзающего до смерти в глухом зимнем лесу. Метель завывала среди шершавых стволов, поднимая с сугробов мелкие ледяные частички. Порывы ветра толкали неокрепшее тельце из стороны в сторону, ныряли под одежду, вызывая на тонкой коже рой мурашек. Но мальчик шёл, утопая с каждым шагом в снегу, превозмогая холод и боль в теле. Он не знал, куда именно шёл, что его ждёт после, кого он встретит, куда в конечном итоге придёт. Знал только одно — обратно больше не вернётся. Не вернётся туда, где больше нет сестры. Где живут одни лицемеры и эгоисты. Скольких он просил о помощи? Мальчик не считал. Каждого встречного точно. И все как один стояли статуей, и в их глазах сияло отвращение, гнев и страх. Конечно, как тут не злиться? Когда за вас так бесцеремонно вцепляются пальцами, ещё и кричат о каком-то монстре, что напало на его сестру. Всем было всё равно на него и Цутако. С самого начала. Кто-то отдергивал руку, кто-то мальчишку прогонял прочь, а кто-то прятал широким рукавом кимоно искривлённый от отвращения рот. Они все живы: возможно уже пришли в свой тёплый дом, общаются с близкими, заняты домашними хлопотами. А Цутако больше нет: обглоданные кости лежат среди футонов, осколков стекла и выломанной двери. Он опоздал. А ведь мог спасти её, если бы был сильным. Тогда бы не пришлось тратить время на этих уродов. Возможно она бы осталась жива, возможно бы разорванных тел было вдвое больше, чем сейчас. Но сейчас он бродит по лесу, утопая в собственной слабости и слезах. Понимал, что Цутако не спасти, а ноги сами по себе всё шли и шли. Руки свело от холода. Мальчик прижимал окроплённые кровью ладони к груди, предпринимая жалкие попытки согреться. Дороги он не видел... Даже не видел ближайшие от него деревья! Из-за сильной метели всё вокруг становилось белым тусклым полотном, а чёрные пряди лезли в глаза. Хотелось пить, хотелось есть, хотелось спать, хотелось вновь увидеть улыбку на родном лице. Сил больше не было: кости от мороза ломило, как у старика, а идти становилось всё сложнее с каждым шагом. Мальчик уже не чувствует ладони и ступни, всего своего тела. Единственное, что напоминает о себе: изнывающее от горя юношеское сердце, сжавшееся как никогда сильно. Споткнувшись об что-то твёрдое, скрытое под белоснежным слоем, Томиока поддался вперёд, падая лицом в сугроб. Встать он не смог. Сил хватило только на поворот головы. Куда не глянь, кругом необъятный лес. А мир, в котором теперь ему нигде нет места, ещё больше. Он был для мальчика настоящей загадкой: пытливый юный ум с каждым днём хотел узнавать всё больше и больше, увидеть вживую миллионы земных красот, которыми каждый вечер любовался Гию через шершавые страницы потрёпанных книжек. Горячие слёзы опаляли раскрасневшиеся щёки и скатывались вниз, в снег. Он умрёт сегодня. В этом лесу. На этой поляне. — Прости меня, Цутако, пожалуйста, прости...

***

Вечернее солнце озаряло золотым светом громадный и живой Токио: лучи отражались в стёклах гигантах-небоскрёбах, деревья и прохожие уже не отбрасывали длинные тени. Залит был золотом и белую машину, невесомо движущуюся по одной из городских проезжих частей. Несмотря на ровное движение автомобиля, руки на руле были сильно сомкнуты. Глаза смотрели на дорогу, а вот разум был полностью погружен в мысли, копошащиеся как мухи. Сабито отчаянно пытался разложить все эти мысли по полкам, предварительно подписав их. Его одевали разные вопросы, на которые он отчаянно попытается, во что бы то ни было, ответить: почему? Как? Кто? Зачем? Почему друг детства, умерший уже как восемь лет, жив? Как он смог, если же не восстал из мёртвых, инсценировать свою смерть? Кто помог ему это сделать? Зачем это было нужно? Кому? В голову лезли сотни вариантов судьбы его, как он недавно узнал, живого друга: от нормальных и вполне себе разумных до полного бреда, сочинённого на базе просмотренных фильмов и прочитанной манги. Интересно, знает ли его мать, что её сын всё это время был жив, а Цутако? Нет, знать она не могла, как и вдова Томиока. Как эта женщина могла быть причастной к этому безумию, если после смерти своего единственного сына от тоски и горя навсегда покинула Токио, обустроившись в глухой деревушке на окраине Японии, позабыв на несколько лет про свою единственную дочь. Да и Цутако бы не оставила своего брата: свернёт не одну гору, чтобы защитить дорогих ей людей. Может, матушка его сбежала, потому что её терзали муки совести за обман и предательство? Возможно, но почему она это сделала? Быть может, покойный отец Томиоки задолжал перед смертью довольно большую сумму у одного из клана якудза? А они, вместо денежного долга, забрали себе Гию, предварительно инсценировав его смерть путём подкупа врачей, юристов и прочих? И вдова, лишенная право выбора, позволила забрать у неё сына ради своей безопасности и благополучия Цутако. И поэтому, после искусственно организованных похорон, скрылась в глуши, чувствуя вину, утаивая всю правду от дочери? Вполне вероятно. Учитывая резкую перемену характера Гию: он помрачнел, черты лица огрубели, глаза его пустые, это подтянутое и с виду грубое тело, настоящая катана... Больно было даже представлять, что мог пережить тот робкий и жизнерадостный мальчик из воспоминаний Сабито. Глядя в те бездонные синие глаза, скрытые ресницами и смоляными волосами, мужчина мог думать про что угодно. И от этого кровь в жилах стыла. Студент сам бы и не узнал его, если бы брюнет сам не назвал его по имени. Уже как неделю он не может выкинуть из головы те ошарашенные туманные глаза, пропитанные удушающей тоской. Они представали перед мужчиной миражом среди жгучих песков, грозой, вспыхнувшей на долю секунды в тяжёлых свинцовых тучах. Студенту действительно казалась та ночь миражом: его имя, произнесённое другом, тот взгляд, то проявление чужой слабости — обо всём этом Томиока молчит, будто ничего и не было. Вдобавок относится к Сабито так, будто встретились они только тогда, на той дороге, а не ещё беззаботными детьми. Но его еле пылающие искры в глазах при виде студента говорили об обратном: Гию его знает и помнит. Он держит мужчину на расстоянии: близко не подпускает, но и сам не отдаляется. Просто есть. У Сабито кровь закипала от безысходности, злости и неведения: Почему Гию так себя ведёт? Почему не доверяет? Почему не расскажет всё? Его бы не запугали даже якудза: нужны деньги? Достану! Нужно скрыться? Спрячу! Нужна помощь? Помогу, черт возьми! Только бы он не молчал, только бы не держал всё в себе, утаивая от своего друга. Они друг другу не чужие люди, и мужчина готов это доказать. Припарковав автомобиль около дома, студент остановился у двери машины, чтобы достать сигарету — стоит ему приехать на могилу к другу, горло его щипало, а в глазах плыло от желания закурить. Всё, связанное с Томиокой Гию, заставляло его закурить. Достал зажигалку. Треск. Вспышка. И вот уже дым взмывал вверх, а никотин оставался в лёгких, приглушая надоедавший гул в висках. Сабито глядел в окна своего жилья, не отрывая взгляд от занавесок и штор. Человек, полностью занявший все его мысли, возможно, мирно спал в его квартире. Потушив огонь, мужчина выкинул окурок в мусорку, находящуюся неподалёку от подъезда. Стоило студенту развернуться в сторону двери, ему навстречу вышла пожилая женщина. Заметив его, она широко изогнула обескровленные от старости губы в искренней улыбке и активнее зашагала в сторону соседа. — Неужто мои глаза меня не обманывают, здравствуй, Сабито, — старушка сразу же расцвела при виде соседа — как и все женщины при виде красивого, доброго и милого мужчины. — Добрый вечер, бабушка Такада! — Студент шире улыбнулся, выпрямил плечи — как и все мужчины при виде пожилой, милой, доброй и красивой женщины. — Как поживаете? Решили прогуляться? — Поинтересовался мужчина у своей соседки. — Всё чудно, чудно! Правда, немного суставы беспокоят, но ничего страшного! Может, я уже и не такая молодая, но полна сил! Дети здоровы, внуки счастливы, Мию рядом со мной постоянно, любит меня, старушку, — Бабушка Такада немного помолчала, видимо, вспоминая. — Совсем забыла, хорошо что встретились! Сабито, сынок, будь добр, приюти у себя мою Мию, пока у сестры буду. Сестра кошек терпеть не может, а у внучков аллергия... — Женщина виновато покачала седой головой. Не успела она до конца перечислить все причины отказа передать кошку её членам семьи, как мужчина успокоил Такаду-сан, одобрительно кивнув: — Конечно присмотрю, бабушка Такада! Не в первый раз, а вы поезжайте, не тревожьтесь! Мию хоть и проказничает у меня дома, но, думаю, мы смогли найти с ней общий язык. Воспоминания всплывают в голове при упоминании кошки сами по себе. Около полугода назад, женщина также просила присмотреть за кошкой в её отсутствие. Выпустив пушистое животное из своих рук, Сабито стал внимательно наблюдать за своей новой соседкой. Молодая кошечка, примерный возраст которой был около двух лет, серой дымкой ступала лапками по паркету. Поначалу привыкала к новому месту, а вечером уже играла с мужчиной. За её говорливость и тонкий голосок он дал ей прозвище Миу-Миу. Подзывая кошку, он подражал её мяуканью, из-за чего только раззадоривал зверя. Но, несмотря на её проделки, студент никогда не обижал Мию. У него был свой метод укрощения строптивой пушистой дамы. Стоило ему начать почёсывать её под мордочкой, она расплывалась на его коленях, громко мурча. После трех таких процедур кошка окончательно перестала грызть корешки его книг и прятать от мужчины блестящие ключи от квартиры. Да, Мию — славная кошка и, как все кошачьи, ей нужно время, чтобы довериться человеку. Но всё же была уверенность в том, что она подружиться с нынешним соседом по квартире студента. Поняв, что угрозы от Столпа не почувствует, кошка бесцеремонно запрыгнет на колени мужчины, ожидая ласки. Бледные длинные пальцы исчезнут в тёплой серой шубке и будут медленно поглаживать из стороны в сторону. "Хорошая девочка", — прозвенел в голове чужой тихий голос. Фраза, исчезнувшая в мгновение рябью на воде, вырвала Сабито из своих воспоминаний. — Извините, Такада-сан, я не смогу дать вам точный ответ сейчас, — Мужчина начал объясняться, поднимая взгляд вверх — туда, где приблизительно находились окна его квартиры. — Я сейчас живу не один, так что нам нужно время чтобы обсудить и принять решение. Несмотря на ответ студента, пожилая женщина ничуть не огорчилась, а наоборот, продолжала улыбаться. — У тебя снова живёт тот удивительный юноша? — прикрыв свои старческие веки, бабушка Такада вырисовывала по памяти образ друга Сабито. — Замечательный паренёк, очень. — Нет, бабушка Такада, другой человек. Конечно, не такой открытый в общении, как Кёджуро, но тоже по-своему удивительный. — Не сомневаюсь. Ведь такие люди, как ты, всегда собирают вокруг себя самых удивительных. А если про просьбу, то я собиралась только на следующей неделе к сестре, — вздохнув, Такада-сан легко мотнула головой. — Память уже не та. Сам понимаешь. Решила сегодня попросить, пока помню. — Ничего страшного! Я к вам на днях зайду, ещё увидимся! — поднося ключи к двери, мужчина обернулся к отдаляющейся от него женщине. — Счастливо, бабушка Такада! — До свидания, сынок. Пусть боги всегда будут помогать тебе! Бабушка Такада медленно пошагала дальше, а мужчина скрылся за закрытой дверью.

***

Входная дверь медленно приоткрылась. Нога. Вторая. Сабито тихо шагнул в квартиру, прислушиваясь. Тишина. Также тихо войдя в гостиную, мужчина сначала увидел перед собой пустой расправленный футон, а затем мужчину, сидевшего на сером длинном диване. Лишь подойдя ближе к брюнету, студент, убедившись в том, что Томиока спит, медленно опустился перед ним на корточки. Глядя на умиротворенного мужчину, укрытого в пуховое одеяло, его одолели воспоминания, затем глухая тоска. "Даже другу помочь не способен, позор", — корил себя Сабито, вглядываясь в лицо напротив. Даже сейчас, когда Сабито был так близко к нему, чувствовал ту пропасть, что возникла между ними за годы разлуки. Но мириться с этим он не хотел. Разомкнув сухие губы, тихо пообещал, так, что даже в гробовой тишине никто не услышит его: — Я больше тебя не брошу... Обещаю. Громкий звук за окном разорвал связывающую между студентом и хашира тишину. Сабито повернул голову к источнику шума. Спустя несколько секунд скрипящий звук перестал отдаляться отдаляться, пока совсем не стих среди улиц Токио. Мужчина нахмурил свои рыжие брови. "Лихачи", — уточнил он у себя в голове. У таких людей Сабито не находил причин, за что их можно было уважать — своими рычащими двигателями они тревожили не только молодёжь, но и маленьких детей и стариков, нуждающихся в тишине больше всех. Эгоисты. Повернувшись обратно к дивану, студент на долю секунды опешил, когда встретил на себе пристальный тяжёлый взгляд. Проснувшийся столп смотрел на него сверху вниз более размытым, чем обычно, взглядом, пока Сабито первый не решил начать диалог: — Как спалось? — пытаясь произнести это невозмутимо, но всё равно у студента в вопросе прозвучала запинка. Зрительный контакт был разорван. Окончательно проснувшись,Томиока снял с плеч одеяло, медленно сворачивая его. Сглотнув ком в горле, он повернулся всем корпусом к рыжеволосому, который уже поднялся и стоял перед ним в полный рост. Но Гию так и не осмелился поднять глаза: — Когда ты вернулся? — ответил вопросом на вопрос хашира, пытаясь скрыть ещё не стихнувшееся беспокойство. — Я приехал только что, — Услышав сухое и краткое "ясно", мужчина не собирался отмалчиваться — объясниться надо. Им обоим. Вобрав немного кислорода в лёгкие, он также кратко задал вопрос. — Что случилось? Что случилось? Что случилось!? Случилось всё, что могло случиться: кошмары посреди дня, тугое неловкое молчание, застрявший затхлый воздух в лёгких, сотни умолченных слов, боязнь снова потерять, зноб, недоверие даже к себе. Всё небрежно скомкано в громадный ком и кинуто камнем на грудь. — Всё в порядке, — Соврал Столп, всматриваясь вдаль. Опять ложь, вынужденная ложь, от которой он устал. Хотелось спрятаться в своём холодном пустом жилище, заменяющий ему дом. Пусть там и было тошно, пусть там и было одиноко, но там была свобода. Свобода больше никогда не видеть наяву это веснушчатое лицо и огненные пряди. Свобода быть для всех "Никем". Сабито видел только широкую спину и длинные иссиня-чёрные волосы, собранные в слабый хвост. Задняя часть тела мужчины находилась в тени, пока на лицо и грудь падали солнечные лучи, украшая мраморную кожу золотым сиянием. — Мне кажется, что это не так. Такой измотанный вид, эта странная поза для сна, — Студент и не останавливался, продолжал наседать. — У тебя какие-то проблемы? Что-то беспокоит? Я же не слепой, Томиока. Голова повернулась лишь наполовину к мужчине, который настойчиво желал услышать хоть что-то, кроме вранья или тишины. Впервые за их встречу Сабито сумел рассмотреть чужой профиль: аккуратный ровный нос, длинные чёрные ресницы, побледневшие щёки, опущенные уголки тонких губ. Раньше эти черты притягивали своей детской чистотой и мягкостью, но не сейчас. Пока любой человек, глядя на это лицо, слышит холодное и краткое на корке подсознания: "не связывайся со мной", студент слышал лишь тихое и слабое: "услышь меня, пойми меня, спаси меня". А столп молчал, оглядываясь через плечо. Почему? Почему так сложно сказать? Фигуристые брови сдвинулись к переносице, желваки заиграли на скулах. — Знаешь, я очень хочу помочь тебе. Это правда! Пусть ты и молчишь, я всё равно хочу, — Лиловые глаза вцепились накрепко в человека напротив. Крепко, не отпускали. — Даже если тебе противно мне в глаза соврать... Гию, пожалуйста... От резкого движения напротив Сабито застыл, как статуя: Томиока, повернувшись всем корпусом, разрывал его на куски одним лишь молчанием плотно поджатых губ. Глаза его были широко распахнуты и смотрели бешено прямо на него, лицо, словно сделанное из воска, показывало не то страх, не то ярость. Волосы взъерошенные, ладони сжаты в кулаки. Тело его даже не шелохнулось во время поворота. Разомкнув рот, как железный капкан, он выпалил громко и чётко: — Хватит! Сабито на секунду задумался: был бы у Гию сейчас нож в руке, студент подумал бы что его сейчас зарежут. — Я безмерно благодарен за предоставленный мне кров и еду, но твоя забота меня душит! — Правая рука поднялась. Обхватив холодными пальцами шею, брюнет продолжал уже монотонно, складно, холодно. — Даже выбора не даёшь. Да, я вру. Но и говорить правду незнакомцу я не намерен. Хотел сыграть со мной в друзей? Что ж, не вышло! Лучше позаботься о тех, кому это действительно нужно, а меня оставь в покое. Как только снимут гипс, меня в этой квартире и след простынет. Тогда ты, не удручая себя, сможешь найти себе ещё одного дружка. "Незнакомец" не мог ничего сказать. Перед собой он не видел друга, а лишь до смерти напуганное животное, готовое защитить себя любой ценой. Скаля зубы и ощетинившись, зверь выжидает ответа оппонента. Двинешься — убьёт. Только сейчас, глядя на мужчину перед собой, Сабито понял, какую же ошибку всё-таки совершил. Он настоящим градом обрушивал на мечника свою заботу и привязанность, хотел за пару дней их знакомства наверстать ту связь, что была разорвана на целых восемь лет. Своим напором он сумел лишь окончательно уничтожить хрупкую брешь между возникшими из ниоткуда границами. Возможно, пора принять своё положение: он останется для Гию чужим. На веснушчатом лице вновь появилась лёгкая, слегка грустная улыбка. — Я... понял вас, Томиока. Сделаю всё возможное, что в моих силах, чтобы больше не беспокоить вас. Пойду к себе, если понадоблюсь — зовите. Столп видел перед собой лишь отдаляющееся силуэт. Каждый пройденный шаг вычерчивал новые преграды между ними. Только когда дверь в спальню закрылась, брюнет тяжело выдохнул, превращаясь снова в человека. Плечи опустились, голова поникла, закрывала стыдливые глаза тёмными прядями. Перед ним снова стоял образ Сабито, с таким же потерянным выражением лица, горечью на лице и погаснувшими искорками в лавандовой поляне. Ни укора, ни злорадства, ни ядовитого блеска — ничего, чего страшился он в своём кошмаре. Студент хотел помочь, а в ответ получил лишь гневные возгласы. Только теперь Гию понял, что утопал в собственном стыде. Погружался всё глубже и глубже, захлёбываясь в нём. Навязчивые мысли всё-таки сыграли с ним злую шутку: он смог одурачить самого себя. Скрыв лицо бледными пальцами, Томиока сквозь ладони прошептал: — Какой же я идиот...