Про Эску и Тараэля

Нож острый — милость незаслуженная, но необходимая. Нужно, чтобы это сработало. До зарезу. Куда нужнее, чем боль. Он вглядывается в тусклый металлический кругляш, прислонённый к чашке на комоде: отражение в нём плывёт и корчится. Фиолетовые глаза мрачно сверкают над видавшими виды шрамами, но узнавания нет. Чужое лицо. Марионетка. Он стискивает рукоять, просто чтобы ощутить, как ходят мышцы. Марионетка или нет, а дёргать за свои грёбаные нитки ему ещё под силу. Паутина клейма Ралаты меж бровей в полумраке почти чёрная. Он не забыл, как его получил. Как стоял на коленях, молча, с пустым лицом, пока они вплавляли эту часть себя в его кожу, его плоть. Нож к лицу, к коже у самых завитков клейма. Хоть это ему подвластно. Выдохнул через нос, запирая гнетущую пустоту в груди. Сердце колотится, как перед спуском тетивы. Он делает первый надрез. Колет, как игла. Он замирает, глядя, как проступает алая капля. А кровь ли это вообще? Так, царапина. Он режет глубже. Снова и снова, скрежеща зубами от нарастающей боли. Больно. Но ни облегчения, ни очищения в этой боли нет. Этого мало. Он начинает с краёв: кожа сходит неровно, рваными клочьями — совсем не так, как воображал. От ярости движения выходят грязными, неточными, пальцы скользят в крови. Боль скребёт, как железо по стеклу, впивается в нервы неуёмным зудом. Мало. Всё ещё мало. Кровь заливает глаза, слепит, жжёт. Последний лоскут срезан, и губы солонит железный привкус. Воздух со свистом рвётся из ноздрей короткими, рваными вдохами. Готово. Вот только к себе от этого не ближе. И от «Брата Гнева» — не дальше. И ненавидишь себя за то, что хоть на миг поверил, будто это что-то изменит, будто есть разница. Кровь на руках въелась глубже чернил, и отмечает тебя как их, как Его, вернее всякого клейма. Так и скребёт по коже, будто ещё не поздно, будто гниль не добралась до самой сердцевины. Будто источник её — не он сам. Тебя определяют поступки, а не причины. Три дюйма стали в нужном месте — вот и всё искупление, на какое только остаётся надеяться. За дверью шаркают шаги. Тараэль замирает. Тихо стучат, и доносится до боли знакомый голос: — Эй, свои. Он сидит в безмолвном оцепенении. Когда тебя знают — это своего рода смерть. Износ. Раздаёшь куски себя — сам или под пытками, неважно; в любом случае, они больше не твои. Наёмник видел тебя сломленным, но сейчас всё иначе. Особая беззащитность. Собственноручно вырезанная на коже нагая тоска. И утрата эта невыносима. Слишком мало осталось своего. Металл скрежещет — снаружи дёргают щеколду. — Тараэль? Напряжение скручивается в плечах, вползает под кожу, сжимает грудь до боли, дыхание сбивается, частит. Он сгибается, зажмурившись, будто так можно отгородиться от всего мира. Кровь капает с губ, с подбородка. Кровь на руках, кровь на лице. Хоть на этот раз — собственная. Есть в этом некоторая справедливость. — Тараэль? — в голосе за дверью уже нет прежней уверенности. — Ты там как, живой? — Отъебись! — рычит он, как раненый зверь. С минуту всё тихо. Дверь тихонько скрипит: на неё опираются. — Лады, — ещё удар сердца в тишине. — Я хоть шмотки свои заберу? В этот миг он его ненавидит. Не только за это — за каждый вдох, сделанный чужими лёгкими с того дня в Храме. Не будь наёмника, всё бы уже кончилось. Ни боли, ни пустоты, ни воспоминаний. Ни Брата Гнева. Зато в злости, во враждебности — покой. Они ему родней собственного лица. Гнев разгорается в груди как огонь в стылой, пустой комнате, и он в радость. Пусть это пламя выжжет дотла, оставит после себя пустоту чернее прежней — плевать, лишь бы заполнило его сейчас. Тараэль идёт к двери, с грохотом срывает засов и резко распахивает. Наёмник вздрагивает от неожиданности, и есть в этом маленькое удовольствие — видеть, как приветствие застревает у него в глотке. В глазах наёмника мелькает тревога и что-то вроде беспокойства. Ну-ну. Можно подумать, ему не похуй. Тараэль буравит его взглядом, готовый к схватке, весь — натянутая струна. Но наёмник лишь тихо чертыхается. — Принести чего? Маска непокорности на миг даёт трещину. Такого он не ожидал. Как это понимать? Он готовился к насмешке, брезгливости, вторжению; всем телом приготовился отразить удар, которого не последовало. Это выбивает из колеи, и остаётся лишь огрызаться. — Ничего, — цедит он. В этом отказе — жалкая крупица контроля, и он цепляется за неё, как за оружие. Наёмник заглядывает ему через плечо. — Значит, тащу воду и чем перевязаться? Тараэль щетинится, но это не вопрос — разрешения никто не спрашивает. Наёмник поворачивается к лестнице, и в груди разливается такое облегчение, что уже не до споров. Снова один, он рухнул на край кровати. Гнев — уже не костёр, что горит внутри, а голодный зверёк, что грызёт нутро, гоняя мысли по кругу. Его колотит, он выжат до капли, и когда наёмник возвращается с кувшином тёплой воды и охапкой рваных льняных полосок, сил хватает лишь буравить его взглядом. — Подсобить? — спрашивает тот, и Тараэля передёргивает: в горле рождается рык, пальцы подрагивают на рукояти клинка. Во взгляде полыхает: Только, блядь, посмей. Наёмник было открывает рот, но тут же захлопывает, примирительно поднимая руки и отступая на шаг. В руке у него глиняный горшочек, который он ставит на комод, рядом с водой и бинтами. === Тараэль косится на горшок с подозрением. — Это что? — Мазь. У хозяина выклянчил. — Наёмник берёт горшок, откупоривает, нюхает и морщится. — Хрюкорень, кажись. Мажь давай, а то затянется криво — шрамище будет на пол-лица. Замечание бьёт по больному — намёк сохранить след того, что с ним сделали, — и он напрягается. Его тюрьма — собственное тело; шрамы — единственное, что по-настоящему его. Часть его с радостью кромсала бы себя и дальше, пока лицо не станет не тем, что ему дали, а тем, что он создал сам. Может, тогда он бы его узнал. Презрение на вкус — как ножом по языку. — Я что, по-твоему, похож на кого-то, кому не насрать? Впервые на лице наёмника мелькает что-то живое — вспышка злости. — Нет, ты похож на придурка, у которого на месте клейма Ралаты останется шрам в ту же самую хрень величиной! Повисает тяжёлое, упрямое молчание. Он прав. И ты не знаешь, что хуже: его правота или показушная забота, с которой он это сказал. Наёмник неуверенно переминается с ноги на ногу, словно ждёт удара. — Хочешь, чтоб я ушёл? — наконец спрашивает он. Он подставил шею, и Тараэль не мешкает. — Сам-то, блядь, не догадаешься? Видно, как тот вздрагивает, как вспыхивает и гаснет боль в глазах, и на миг берет верх злой азарт: ты ударил первым, ты пустил чужую кровь. Но миг проходит — и эта кровь застывает на руках очередным пятном. — Лады. — Наёмник всё медлит, будто хочет сказать что-то ещё, и от его взгляда у тебя кожа покрывается мурашками, волосы встают дыбом, каждая линия тела — оскал и предупреждение. Не смей. Проходит, кажется, вечность, прежде чем наёмник наконец отворачивается и, нагнувшись, подбирает одеяло со своей подстилки на полу. — Eсли надо чего, я на проходе. Тараэль задвигает засов. Снова один. Когда никто не смотрит, тяжесть спадает с плеч, и броня отваливается по кускам. Только сейчас понимаешь, как привык на нее полагаться: она держит, не дает рухнуть, придает облик. Костяк из ярости и желчи, а под ним… Страшно искать ответ. Страшно нащупать пустоту. Пустое место болеть не должно, но это ложь. Обрубок всё равно ноет. Внутри дыра, мёртвый след от того, что вырвали с корнем. Тебя определяют поступки, а не причины. Липкая корка засыхающей крови на руках вдруг становится невыносимой. В тазу с утра оставалась вода; сперва Тараэль пускает в ход её, оттирает ладони и лицо, пока стылая жижа не мутнеет. Чище не становится. Кажется, вода не смыла грязь, а просто прикрыла её собой. Вода в кувшине, что притащил наёмник, ещё тёплая. С непривычки это раздражает, но она чище той, что в тазу, а рану на лице надо промыть. Он смачивает бинт. Не нежничает — не позволяет себе, — но рану промывает тщательно. Есть что-то умиротворяющее в этой привычной, почти ритуальной возне с ранами, пускай и больно. Она держит в настоящем, не даёт провалиться в никуда. Место для повязки неудобное, но он справляется, и, когда заканчивает, резкий запах мази больше не вышибает слезу. Остатками воды из кувшина он снова ополаскивает руки, бездумно, машинально. Внутри — пустота, оцепенение и смертельная усталость. Не спал с тех самых пор, как… С тех пор. Свет гаснет, и радует привычная, знакомая темнота. Он сползает на пол, прижимается спиной к двери. Засов на месте, и от этого на душе по-детски нелепое чувство безопасности. Тараэль роняет голову на руки, и колючий ёжик отросших волос впивается в ладони. Дико, странно после стольких лет. И не унять этот въедливый, настырный стыд — чужой стыд. Даже мысли в голове — и те не совсем его. Он зажмуривается, и меж бровей впиваются иглы. Хоть какое-то ощущение, на котором можно сосредоточиться. Он цепляется за них: как мышцы тянут рваную кожу, как от малейшего движения вспыхивает боль, как давит повязка и липнет мазь. А когда боль притупляется, он ловит твёрдость двери за спиной, на ритм каждого вдоха. Как и перевязка, это даёт опору. Словно верёвка или поручень, за который можно ухватиться. От утопления не спасёт, но хоть на миг течение перестанет тащить. Он и сам не знает, сколько так просидел, но, когда наконец шевелится, в трактире уже темно и тихо. Таз с кровавой водой надо выплеснуть, и хорошо, что сейчас никто не проснётся и не увидит. До прохода рукой подать, но он всё равно по привычке запирает за собой дверь. Бесшумно пересекает площадку, проскальзывает на крытый проход. В дюжине шагов маячит тёмная фигура. Тараэль замирает. Рука сама ложится на кинжал у пояса, но тут звучит знакомый голос. — Ты как? — Наёмник, закутанный в одеяло, перегибается через перила. Тараэль пропускает вопрос мимо ушей. Тревога сменяется подозрением. Он выплёскивает воду из таза через край и поворачивается к наёмнику. — Ты какого хера здесь торчишь? Тень слегка выпрямляется. — Я ж говорил, что буду тут. Забыл. Тогда хотелось одного — чтобы тот свалил. Тараэль ни на секунду не поверил, что наёмник не врёт. Эта мысль почему-то злит, скребёт на душе. Тараэль огрызается: — Это твоя грёбаная комната. Не обязан ты тут торчать. Наступает неуверенное молчание. — Точно? Он презрительно рычит и отворачивается к двери. Во что бы ни играл наёмник, Тараэль в этом не участвует. Помедлив лишь миг, наёмник идёт следом.