Про Эску и Тараэля

Стоял вечер, когда грязный, до нитки промокший под нудным дождём Эска вернулся в «Кочевник». Его обдало теплом и гомоном, запахи варящегося вина и какой-то жратвы из здоровенного котла над огнём так и манили задержаться, но его сюда привёл куда более срочный повод. Наверху он сбавил шаг, невольно замялся у двери, шаркнул ногой и глухо постучал: — Это я. Пару мгновений — ни шороха, потом раздались шаги, лязгнул засов. Дверь приоткрылась, в щели мелькнул цепкий взгляд и хмурое лицо. Эска улыбнулся — облегчение согрело его пуще, чем очаг внизу; он видел, как на лице Тараэля боролись недоумение и подозрение, но, неохотно поколебавшись, тот всё же распахнул дверь. Эска шагнул внутрь, скинул мокрый рюкзак, чтобы не занимал место в тесной комнатушке. Но даже так воздух был спёртый и тяжёлый, как перед грозой. — Чего тебе? — не вопрос, а обвинение; Тараэль швырнул слова, как неуклюжий удар наотмашь. Эска смешался, и на миг повисла осторожная, нерешительная тишина. — Ничего. — это прозвучало почти как извинение. — Просто хотел узнать, не нужно ли чего-нибудь. Тараэль лишь презрительно фыркнул, и напряжение натянулось, как тетива. Взгляд Эски беспомощно метнулся по комнате, будто ища в ней ответ. Мешочек с монетами так и лежал на комоде. Не тронут с тех пор, как он его оставил. — Ты ел? Там внизу рагу… Он осёкся, когда Тараэль впился в него ледяным взглядом. Под напускной злобой он выглядел измученным. Эска сомневался, что тот хоть глаз сомкнул с тех пор, как они вернулись с гор. Снова тишина. Эска сглотнул ком в горле и упрямо продолжил гнуть своё: — Если выходить не хочешь, я… — Что? — оборвал его Тараэль. — Швырнёшь мне объедки, будто я твоя ёбаная псина? — Нет. Я просто… — Да похуй, что ты просто! Тараэль выпрямился, сверкнул глазами. — Может, прекратишь ломать комедию хотя бы пять, блядь, секунд? — Его голос сорвался, заскрежетал. — Зачем ты здесь на самом деле? Ради тебя. Но этого он слышать не хотел. — Потому что… мы живём в одной комнате? — Ты понял, о чём я! — Тараэль… — Отвечай на ёбаный вопрос! — он взорвался, как пылевой кристалл. Руки дёрнулись к бокам, где обычно висели клинки. — Чего тебе надо? Подстраховаться? Так? Продашь меня, чтобы выслужиться перед Первым Провидцем? Или перед своими святошами? А может, тебе просто интересно посмотреть, что выкинет подопытный выродок Отца, если его с цепи спустить? — последние слова он выплюнул, низко и зло, с болью и яростью, острыми, как бритва. — Пришпилить к доске, как ебучую букашку, и смотреть, как она сходит с ума? Эска побледнел, будто ему врезали. — Нет. — Он хотел выкрикнуть всё, что было на сердце, но промямлил лишь пару корявых слов. — Пекло, Тараэль, это не… Чёрт. Ничего мне не надо! — Херня! Всем что-то надо. Так что хватит из себя страдальца корчить и… — Я не корчу! Это не… Тараэль, я не вожу тебя за нос, клянусь. — И я должен поверить, что ты это делаешь из-за чего, из-за доброты своего сраного сердца? За дебила меня держишь? — Прямо сейчас? — Эска не сдержал вспышки гнева. Тараэль зыркнул на него так, что стекло бы треснуло. Рот Эски бесполезно открывался и закрывался. Он в отчаянии развёл руками, повысил голос: — Да что ты хочешь, чтобы я сказал?! — Хочу, чтобы ты ответил на чёртов вопрос! Нахуя ты это делаешь? — Потому что ты мой друг, тупой ты ублюдок! Тараэль дёрнулся. — Друг? — его лицо тут же застыло маской недоверчивого презрения, голос сорвался на фальцет. — Мы не друзья. — Он отступил на полшага, глядя на Эску так, будто у того глаза красным засветились. — Что, блядь, с тобой не так? На миг он, казалось, дрогнул. Но лишь на миг. Губы скривились, привычная броня снова на месте. Злость, что крепче теневой стали. — Так вот оно что, да? Ты и вправду настолько отчаялся. Не уберёг своего дружка, так нашёл кого-то ещё, кого можно «спасти», «починить». Ещё один грёбаный эксперимент. Ты… — Ублюдок! — кулак Эски врезался ему в челюсть, мотнул его голову в сторону. Не уберёг своего дружка — эти слова ножом провернулись в кишках. — Ты, блядь… Тараэль пошатнулся, но устоял на ногах и развернулся обратно; ярость в его глазах вспыхнула, как искра в порохе. Эска не успел даже вскинуть руки. Тараэль рванулся вперёд, с размаху впечатал его в стену. Боль треснула по затылку, прошила позвоночник, будто лезвие вонзили под рёбра. Дыхание сбилось. Ударил ещё — в живот, по рёбрам, — и весь мир сжался до глухих толчков, до боли и горячего дыхания прямо в лицо. Эска в панике заметался, задыхаясь. Нога нашла колено, лодыжку — он почувствовал, как туша, что его придавила, дрогнула, пошатнулась. Секунда передышки, и тут уже его захлестнула горячая, дикая ярость. Он рванул вперёд, лбом врезался Тараэлю в лицо. Тот отшатнулся, сдавленно рыча; Эска извернулся и со всего маху въехал ему плечом в живот, отбрасывая назад. Ноги Тараэля зацепились за рюкзак Эски, и оба рухнули на пол. Эска оказался сверху, барахтался и цеплялся, как кошка, отчаянно пытаясь удержаться, но Тараэль отшвырнул его, словно тряпичную куклу. Эска ударился о пол, перекатился, попытался встать на колени — и тут же рухнул лицом вниз от боли, что пронзила поясницу. Задушенный крик вырвался из горла, когда удар обрушился снова; боль была такой острой, что руки и ноги обмякли, а в глазах всё поплыло. Он снова попытался подняться, но его перевернули на спину. Прижатые конечности беспомощно и бесполезно дёргались, чужое тело давило на грудь. Он зарычал, забился, пытаясь сбросить Тараэля, но его кулаки били, как молоты. Драка закончилась, толком не начавшись. Но Тараэль не останавливался. Удар, ещё, и ещё, и ещё. Перед глазами всё расплылось и потемнело, в груди волной поднялся ужас. — Тараэль! Словно что-то щёлкнуло. Удары прекратились. На несколько мгновений всё стихло, и было слышно лишь их рваное дыхание, а потом тяжесть на его груди исчезла. Воздух ворвался в лёгкие, и Эска всхлипнул, обессиленно перекатился на бок и сплюнул кровь, едва не вывернув желудок наизнанку. Сквозь боль и подступающую тошноту он смутно различил движение, удаляющиеся шаги. Постой. Он попытался встать, дёрнулся резко и неуклюже, но пол уходил из-под рук, качался под сумасшедшими углами. Несколько попыток спустя ему удалось подняться на колени. — Тараэль?

***

Тараэль врезался спиной в стену. Дерьмо. Дерьмо. Он не хотел… Не собирался… Дерьмо! Даже в сумерках он видел кровь на лице наёмника, разошедшиеся швы на ранах. Но он вложился в каждый, сука, удар. Он до сих пор это чувствовует. Боги, как же, блять, он этого хотел. Он уставился на шатающуюся фигуру с онемелым ступором, какой бывает, когда просыпаешься от кошмара. Минуту назад во всём этом был смысл. На минуту хоть в чём-то был смысл. Впервые за много дней он не чувствовал, что тонет. Он думал… Да какая, нахуй, разница, что он думал? Только посмотрите, что он, блять, натворил. Конечно, в этом был смысл. В этом всегда, блять, был смысл. Пока он не оказывался по локоть в чужой крови. Пока не становилось слишком поздно. Хуй с ним. По крайней мере, это развеет все заблуждения наёмника. Больше никакой херни про искупление. Руки Тараэля сжались в кулаки, саднило разбитые костяшки; всё тело напряглось, готовясь к тому, что будет дальше. Но наёмник просто… стоял там, в этой жуткой, беспомощной тишине, от которой было не продохнуть. Он пошатнулся, пытаясь удержать равновесие, а потом поднял руки — движение вышло каким-то пьяным, нетвёрдым. — Перемирие? Тараэль моргнул. Это как шагнуть вперёд, ожидая ступеньку, и обнаружить под ногой ровный пол. Весь твой вес летит к чёрту, и ты едва не падаешь. — Что? — Тараэль… — наёмник шагнул ближе, и Тараэль отпрянул, весь ощетинился от этой дикой нелепицы. Голос не тот. Имя произнёс не так. Он не хотел его доброты — он хотел, чтобы всё хоть как-то укладывалось в голове! Часть его нутром рвалась схватить его за глотку и приложить ебалом о дверной косяк, чтобы втолковать ему, что бывает с простодушными, блядь, дуралеями! Но Эска споткнулся, и Тараэль, вместо того чтобы его оттолкнуть, поймал за плечи. — Сядь, блядь. На этот раз он не спорил. Эска наполовину сел, наполовину рухнул на кровать, и весь скрючился от боли. Он казался до жути маленьким, скорчившись там. Но Тараэль видел, как его метелили и похуже. На арене. В «Ложном Псе». Он в порядке. Наверное, в порядке. Тараэль неуклюже навис над ним на мгновение, а затем рухнул на матрас рядом, буравя его обеспокоенным взглядом. — Я сказал, что думаю, — упрямо пробормотал Эска. Тараэль ощетинился. Боги, как же он его ненавидит за это. Хочет ненавидеть, и всё тут. Злость хотя бы не так сильно болит. — Тогда ты просто ёбаный придурок. В ответ послышался слабый смешок. — Уж ты-то меня знаешь, да? Тараэль отрывисто, резко выдохнул. Скорее сбросил напряжение, чем рассмеялся. Вздохнул снова, сдавленно и неровно. А потом вдруг подавился слезами. Рука нерешительно коснулась его плеча, но Тараэль тут же отдёрнулся, и от этого смешанного чувства — облегчения и сожаления — по коже побежали мурашки. Яростно вытер глаза, потом кровь, что до сих пор текла из носа. Надо валить отсюда. В этой грёбаной комнате нечем дышать. Но он не двинулся с места. Ни один из них. И постепенно давящее напряжение отпустило, словно истекло кровью, и оставило после себя лишь онемелую, измотанную тишину. Или то, что сошло за тишину. В трактире никогда не бывало по-настоящему тихо. Дождь барабанил по крыше, а снизу, из трактира, доносился гул голосов. Это по-своему убаюкивало. Шум глушил мысли. Он не знал, сколько они так просидели, но на улице уже совсем стемнело, когда его вдруг толкнули в бок. От неожиданности он едва не подпрыгнул. — Что за… — он осёкся в беспомощном недоумении. Эска уткнулся ему в плечо и спал мёртвым сном. Вот дерьмо. Тараэль вздохнул, опёрся на локти. Надо было просто спихнуть его на подстилку, но он не шевельнулся. Такая пустяковая, дурацкая мелочь. Это не должно было иметь значения. Да и не имело. Но было в этом что-то… до того знакомое, что он был не готов ни принять, ни отпустить. Так он и сидел, с этой странной, тёплой тяжестью, приникшей к боку, и темнотой, что окутала их обоих, и, впервые за целую вечность, уснул.