Про Эску и Тараэля

Подбиралось к полуночи, и рынок опустел; жизнь теплилась лишь в редких дозорах да в мутном огоньке из окна «Серпа» — кто-то не спал, корпел над работой. Тараэль нетерпеливо мерил шагами тени в укрытии огороженного двора. За спиной мягко скрипела о дерево сталь — это Эска пытался кинжалом вскрыть оконную защёлку. Звук скрёб по натянутым нервам, будто песок по свежей ране. Каким, к чертям, чудом их не услышали в сторожке? Дурацкая затея. Он так и сказал Эске, когда тот заявился наутро после их последней грызни с охапкой краденых тренировочных мечей и планом, слепленным на коленке. И вот они здесь, ломятся в — якобы — заброшенный дом посреди ночи. И ради чего? В лучшем случае это напрасный риск. В худшем… Но на этом месте довод всегда рассыпался. В худшем — что? В худшем случае — ничего. В худшем — он вернётся в свою конуру с чистым одеялом и будет всю ночь слушать дыхание не того человека, пока тело валяется на полу бесчувственной, мёртвой тушей, а всё остальное — всё, что от него осталось — стоит на камнях далёкого храма и снова, и снова рвёт глотку Лето. — Есть! — победоносно прошипел Эска, вырывая его из мыслей, и Тараэль ощетинился от касания к плечу. — Чисто? Он снова огляделся, но тени на площади оставались пустыми, и, по его расчётам, до следующего дозора время ещё было. (Бессонные ночи на крышах не прошли даром: пути нескольких дозоров он теперь знал с точностью до минуты.) — Чисто. А там что? — Темно, не разглядеть. — Тогда как ты… Но Эска уже скрылся в окне. Тараэль выругался сквозь зубы. Мог — и стоило бы — просто бросить его там. Вернуться в «Кочевник» и… И что? Ответ был всё тот же. Он знал, что его ждёт, и даже такая дурацкая затея была лучше. Что угодно было лучше. Ещё мгновение он упрямо колебался, но потом, убедившись напоследок, что никто не смотрит, скользнул через подоконник внутрь. Воздух в доме был спёртый, тяжёлый. Тьма давила Эске на глаза, густая, как свалявшаяся чёрная шерсть. Тишина тоже была почти осязаемой, как нетронутая гладь пруда, и каждый вздох, каждый шаг отдавался в ней мелкой рябью. Рядом глухо стукнуло — это спрыгнул Тараэль, и прорычал ему в ухо: — Ещё раз так сделаешь — прибью. Эска из последних сил сдержался, чтобы не рявкнуть в ответ. Злость в последнее время даётся легче, чем дыхание. Он коротко, презрительно усмехнулся, стянул плащ и сунул его в щель под дверью — ушёл в дело, пока Тараэль вызвал тусклый свет и двинулся по комнате, разгоняя тени по углам, чтобы убедиться, что они одни. Старые, усталые доски скрипели под его шагами. Миг передышки — и тут же укол вины. Не понимаешь, что с тобой творится. Ты же взял себя в руки. Пытался взять. Бросил пить — ну, почти бросил. Неделями не лез в драки. Ты держался — держался, пока Тараэль видел. Ждал, пока останешься один, чтобы расклеиться к чертям. Но в последнее время ты трещишь по швам, и чем туже затягиваешь нитки, тем быстрее расползаешься. А внутри — ничего. Ничего хорошего. Ничего путного. Только пустота и злость, что хлещут через край. Уже который день на взводе. Ищешь драки. Вы оба ищете. Шагу ступить не можете, чтобы не сцепиться. По любому поводу. Без повода. Рычите и скалитесь от малейшей искры, словно пара раненых зверей в одной клетке. Он отцепил от рюкзака фонарь, присел над ним, нащупал в темноте кремень. Сноп искр, ярких, как самоцветы, брызнул на фитиль — раз, другой… на третий раз обугленный шнур по краям затлел рассветным огоньком и, подхваченный дыханием, занялся пламенем. Потолок был слишком высокий, до балок не достать, так что он повесил фонарь на крюк у двери. Света было кот наплакал, но всё лучше, чем ничего. Он слышал, как наверху ходит Тараэль. Слабо громыхнули ставни — Тараэль проверял, чтобы они были закрыты, но не заперты — на случай, если понадобится запасной выход; потом заскрипели ступени — он вернулся. — Нашёл что путное? — спросил Эска, разворачивая покрывало, в котором лежали две пары деревянных клинков; он стянул их — позаимствовал — из Скуолы. Тараэль мотнул головой. Схватил пару «мечей», взмахнул ими на пробу, поморщился от непривычной развесовки. — А ты на что-то надеялся? — Только на пять золотых, что ты мне должен, — ухмыльнулся Эска. — Говорил же, пусто тут. — При виде взгляда Тараэля улыбка сползла с его лица, и он вскинул руки. — Да шучу я! Пекло… Воздух между ними натянулся, как кожа на барабане. Оставшиеся два клинка были покороче, с кинжал. Эска подобрал их и отпихнул одеяло в сторону, чтобы не путалось под ногами. — Кстати, в Квартале Знати есть одна заброшка, битком набитая всякой дрянью. Хотя она не то чтобы совсем заброшка. Просто пустует, потому что хмырь, который там жил, в какой-то культ подался и сгинул. Тараэль зыркнул на него, но не спросил, откуда тот знает. Он вообще избегал расспрашивать Эску о нём самом. Непроизвольно держался на расстоянии, оберегая рубеж, внутри которого хозяином положения был он. Расстояние позволяет увидеть угрозу заранее. Подпустишь кого ближе — и тебе хана. Эска встал на краю круга света напротив, переминаясь с ноги на ногу. Кинжалы в его руках мелькали то тут, то там. — Масок спереть не смог, так что по башкам не целимся, лады? У меня и так промеж ушей мало что осталось. — Снова эта нервная усмешка. Вид у него был паршивый. — И, эй, в этот раз руки постараюсь не трогать. Даже если только до них и смогу дотянуться. Деревянные клинки в руках ощущаются тяжело и неуклюже. Не его клинки. Не его руки. Какая же это дурацкая затея. На лице Эски ещё не сошли отметины с их первой стычки. И на что, чёрт возьми, он надеется на этот раз? Не хочется чувствовать это снова, и в то же время хочется до боли, до дрожи, и уже не понимаешь, что из этого — правда, а что — ты сам. — Готов? Готов. Будто дети малые в игрушки играют. Деревяшки и всё такое. Но ты киваешь, привычно встаёшь в стойку, согнув колени и расставив ноги. Первое, что кажется правильным за всю ночь. — Готов.

***

Начало вышло дёрганым, скомканным. Словно неловкая болтовня перед тем, как перейти к делу. Они прощупывали друг друга. Для своего роста Тараэль двигался до жути легко. Вес всегда приходился точно куда нужно. Лёгкий и быстрый. Эска помнил это ещё по Пыльной Яме. Единственное, что выручало его против высоких бойцов, — их медлительность. Они могли себе позволить. Тараэль же был стремителен, как змея перед броском. А Эска… Да хрен его знает, что он, блядь, такое. Кота напоминал. Мелкого, злобного, колючего, что отчаянно пыжится казаться крупнее и страшнее. Его суетливые движения — как он дёргается, мечется, подскакивает на цыпочках, да плечи вечно втягивает, будто ждёт удара, — всё это довершало образ. Но Тараэль по опыту знал: чего Эске не хватало в мастерстве, он с лихвой восполнял отмороженным безрассудством. Они кружили друг против друга: наступали и отступали, вымеряли дистанцию и скорость. Искали слабые места. Давили изо всех сил, чтобы увидеть, где противник даст трещину, и как другой воспользуется брешью. Схлестнулись, разошлись. Снова схлестнулись, снова разошлись. С каждым разом расходились всё грязнее, всё неохотнее. Куски брони отлетали, а под ними — рваные раны. Теперь они вцепились друг другу в глотки. Тараэль ринулся на Эску и осыпал его ударами, словно пытался похоронить заживо. Бил, толкал, отрезал пути к отступлению, снова бил, стараясь зажать в пятачке света, по которому тот метался. Смесь боли и ярости ударила в голову не хуже, чем затяжка Светопылью. Эска бросался вперёд, рубил и колол с какой-то лютой, пронзительной одержимостью, вкладывался в каждый выпад, каждое движение, будто мог истратить себя без остатка, вылиться до дна. Будто, если давить достаточно сильно, от него ничего не останется. Больно. Так и должно быть. Ему и должно было быть больно. Он должен был распознать обманку, но видел только брешь. Ринулся в неё, и оба клинка Тараэля обрушились на него, как стальные челюсти капкана. Двойные удары едва не поставил его на колени, боль взорвалась в плече и груди. Он попытался поднять защиту — не успел — клинок ударил по руке, другой — по рёбрам. Он шатался, терял равновесие и бил наугад, но Тараэль теснил его, обрушивал удар за ударом, выплёскивая гнев, выплёскивая боль. Неделями он глотал их, пока не начал задыхаться, а теперь всё прорвалось наружу. Он впечатал Эску в стену, колотил его, прижал, вдавил ему меч в горло. Эска боролся как одержимый, но никак не мог отбиться. Слабак. Ничтожество. Десятилетние раны вскрылись, отравили его ядом. Из горла, сдавленного клинком, вырвался звериный рык. Тараэль занёс второй клинок. Хотелось бить его, пока не заскулит, пока не перестанет скулить, пока не заткнётся нахуй. Хотелось выцарапать свою боль на его шкуре, вынести её наружу. Они были так близко, что Тараэль чувствовал его дыхание на лице, а взгляд, что яростно буравил его в ответ, кричал: Давай. Тараэль отпустил. Они отпрянули друг от друга, шатаясь, тяжело и хрипло дыша, и ни один не смел взглянуть другому в глаза. Не стыд, нет — скорее, чувство, будто тебя раздели догола. Мёртвая тишина дома снова окутала их. Затхлый, пыльный воздух лип к потной коже. Эска опустился на пол у своего рюкзака, неуклюже пошарил в нём, выудил бурдюк с водой. Что-то простое, будничное, чтобы хоть этим прикрыться. Вода была самое малое дневной давности, тёплая и выдохшаяся, но всяко чище того пойла, что им обычно доставалось. Он отхлебнул и швырнул бурдюк Тараэлю. Тот оглядел его с той же цепкой настороженностью, с какой встречал всякое подношение, но всё же пригубил и кинул обратно. Не совсем перемирие, но что-то около того. Напряжение и внезапная неловкость немного спали. Бурдюк перешёл из рук в руки ещё несколько раз. Он почти опустел, когда Эска убрал его в рюкзак и достал два маленьких деревянных тренировочных меча. Взглянул на Тараэля; в глазах — пополам неуверенность и надежда. — Ещё разок?

***

Пот жёг глаза. Тараэль и сам не знал, сколько они уже дерутся. Достаточно, чтобы руки налились свинцом, а дыхание сбилось в хрип, но он всё пёр напролом, нёсся на стену, чтобы расшибиться о неё вдребезги. Он ушёл от прыжка Эски и тут же сам кинулся в выпад. Ударил. Резко стукнуло дерево о дерево, отдача пробила до самого плеча. Ударил снова, мягче. Почувствовал, как Эска пошатнулся. Не дал ему опомниться. Рубанул по плечу, изготовился и тут же шагнул на… Клинок вылетел из руки, когда Эска развернулся в его выпад и парой лёгких ударов вывернул ему запястье. Эска попытался отскочить, но не успел. Тараэль врезался в него, сбил с ног. Следующий удар пришёлся Эске в плечо, и тот снова пошатнулся, отступил. Он дико рубанул в ответ, намеренно подставился под удар, бросился в открывшуюся брешь и всадил деревянные кинжалы Тараэлю в рёбра. Бок прожгло болью, и Тараэль набросился в ответ. Пустой кулак впечатался Эске в рожу, отбрасывая его назад; из носа хлынула кровь. Тараэль ринулся следом, вытесняя его из круга света, удар за ударом, не давая ни опомниться, ни отскочить. Эска рвался в сторону, пытался выскользнуть из захвата, но Тараэль своим широким шагом настигал его всякий раз. Дыхание вылетало хриплыми, мучительными всхлипами. Стена вот-вот прижмёт его. Слишком уж ловко он споткнулся. Тараэль видел, как он проделывал такое в Пыльной яме. Тот подставил плечо — приманка — Тараэль обманул его ложным выпадом, на волосок ушёл от ответного удара и со всего маху всадил клинок во внутреннюю сторону руки Эски. Боль пронзила Эску насквозь, будто молния; кинжал с лязгом упал на пол — руку скрутило судорогой, пальцы отнялись. Эска рухнул на пыльные доски, тут же перекатился на колени и из последних сил рванулся вперёд, нырнул под защиту Тараэля и всадил деревянное навершие тренировочного клинка ему под грудину, потом снова вниз, и воткнул тупой конец во внутреннюю сторону бедра. Они рухнули на пол, сплелись в рычащий клубок. Эска извивался и барахтался, как кошка, уходя от захвата, карабкаясь ему на грудь, чтобы прижать к горлу клинок. На удар сердца он взял верх. А потом Тараэль схватил его за воротник и оторвал от себя, словно прилипшую тряпку. Отшвырнул в сторону, одним движением перекатился сверху и вдавил острие клинка в ямку под челюстью Эски. Раздался стон, а потом — до чего ж нелепо — тихий смешок. — Бля, — выдохнул Эска. — Я для тебя вообще хоть что-то вешу? Тараэль убрал оружие. Он ждал насмешки, и без неё тут же потерял равновесие. Нахмурился, скатился с Эски и отодвинулся на пару шагов — он был не дурак, чтобы оставаться в пределах удара. Но Эска и не дёргался. На какое-то время в доме стало так тихо, что слышалось лишь их дыхание, оглушительно громкое в этой тишине. Боль накатывала снова. Раньше было не до неё. Удары, конечно, отзывались болью, но лишь мгновение, а после — плевать. Теперь же эти мгновения слипались в одно, в стылую бесконечность завтра, и завтра, и завтра. На боль всё ещё было плевать. Но теперь её приходилось ощущать. Руки и рёбра горели огнём. Двигаться не хотелось, но торчать здесь — значит напрашиваться на неприятности. Медленно, морщась от пронзившей ногу боли, он поднялся. А Эска как лежал навзничь, раскинув руки, так и остался — до тошноты беззаботный, пока Тараэль над ним нависал. Уязвимость эта скребла по нервам, как гвоздь по металлу. Тараэль ткнул его в рёбра носком сапога. — Вставай. Эска застонал. Хреновое дежавю: он стоит над скрюченным телом в таверне, что вот-вот рванёт, словно пороховая бочка; пинок в рёбра, "Вставай"; невнятный ответ: "Отъебись". Могло бы быть почти смешно. Много чего могло бы быть. Помедлив, Тараэль нехотя протянул руку: — Ну же. Эска мутно моргнул, глядя на него снизу вверх; тело — сплошная вода и свинец. Но Тараэль прав, оставаться нельзя. Эска глухо выругался, вцепился в его руку и позволил дёрнуть себя на ноги, тут же споткнулся и привалился к нему. Собрались быстро. Эска сгрёб их пожитки и медленно, осторожно загасил фонарь, пока Тараэль запирал окна наверху и проверял выход. Путь, которым они пришли, был чист: маленький закрытый двор надёжно прятал их со всех сторон. Воздух снаружи — благодать после спёртой духоты дома: холодный, он резанул по влажной коже, когда они скользнули сквозь тени, обратно в Квартал Чужеземцев. У «Кочевника» их встретило журчание воды. Через дорогу стояла поилка, куда тонкой струйкой бил ключ, и Эска зашагал прямо к ней. Опустился на камни, сунул башку прямо под струю, от фыркнул со смешком — ледяная вода стала неожиданной радостью, — а потом, зачерпывая воду ладонями, принялся жадно пить. Тараэль пил с опаской, после каждого глотка вглядывался в тени за кругом света от фонаря. Он прислонился к шершавым, склизким от мха и сырости камням, поддаваясь свинцовой тяжести в руках и ногах. Внутри — пусто. Но это пустота после долгого, полного выдоха. Будто после недель удушья снова можешь дышать, и в лёгких больше не один только спёртый воздух. Даже боль — и та облегчение. В каком-то смысле. Боль, которую можно носить на коже. Эска выпрямился и встал рядом, мокрые волосы лезли в глаза. Пьяный и одуревший от усталости, он кажется почти расслабленным. Он взглянул на Тараэля и криво, щербато улыбнулся, получив в ответ лишь недовольный оскал. Но в тишине между ними — что-то лёгкое, чего не было прежде. Спиши на отупляющее безразличие от усталости, думает он. Не настолько же он прост, чтобы надеяться на большее. Если они тонут, это лишь глоток воздуха, прежде чем их снова потащит на дно. Может, этого вдоха и хватит, чтобы опять вынырнуть. А может, и нет. Но на миг — на короткий миг, пока лёгкие снова не начнут гореть, — этого хватает.