Про Эску и Тараэля

Беспокойная ночь позади, утро тянулось медленно и сонно. Солнце едва перевалило через священную гору Арка, город всё ещё утопал в прохладной тени. В тесной комнатке на верхнем этаже «Кочевника» Тараэль сидел на кровати, подогнув ноги под себя, с книгой на коленях — то читал, то прислушивался к уличному грохоту. Эска устроился поодаль на полу, скрестив ноги, и клевал носом над прорехой в гамбезоне. С лестницы донеслись шаги. Тараэль навострил уши. Тяжёлые сапоги, спешка. Напряжение ударило в плечи, прошло по шее, кольнуло в спине. Рука легла на оружие, взгляд метнулся к двери — заперта, засов на месте. Шаги затихли прямо за дверью. Тараэль опустил ноги на пол, но остался сидеть на краю кровати; глянул на Эску — тот уже отшвырнул броню и поднимался, настороженный, но не встревоженный. Они этого ждали, но когда в дверь заколотили — властно, резко, не костяшками, а кулаком, — оба чуть не подпрыгнули. — Послание Пророку. Пророку? Тараэль нахмурился — сперва от слова, потом от вины, что мелькнула на лице Эски; тот уже рванул к двери, отбросил засов, завозился с замком. Приоткрыл её и встал в проёме, заслонив собой комнату от посыльного — или проём от Тараэля. По шее пробежал тревожный холодок; Тараэль поднялся, выхватывая из ножен кинжал. За дверью зашуршала бумага, Эска буркнул: — Ну, что там? Повисла угрюмая тишина. — Ты же знаешь, я, блядь, читать не умею. Чего ему надо? Тишина затянулась. Снова зашуршала бумага, и в казённый тон посыльного проскользнула ехидная нотка: — Великий магистр ожидает вас в Обители. Явиться в течение часа. Великий магистр. Слова рухнули как обухом по башке, и хрупкий мирок последних недель рассыпался под их тяжестью, пошёл волнами и обрушился, как театральная ширма, а за ней — Ничто: холодное, знакомое, пустое. Почти облегчение. Он готовился к этому так долго. Даже наёмник, казалось, сник под этим именем. Закрыл дверь, но не обернулся — только плечи поникли, потом напряглись. Тараэль впился взглядом ему в спину: — Пророк, значит? — Не начинай. Смятение в груди вспыхнуло яростью. Он должен отрицать. Должен оправдываться. Но даже не пытается защищаться. Тараэль крепче сжал оружие, шагнул ближе: — Ты говорил, что наёмник. — Я говорил, что на них работаю, — огрызнулся тот. — Я у них хренов мальчишка на посылках. Иногда они даже платят. — Великий магистр не посылает за «мальчишками на посылках». Он назвал тебя «пророком». Наёмник развернулся к нему с рычанием: — Ага, ведь «Голос» звучит куда уж приятнее. Клинок Тараэля мгновенно оказался у его горла: — Я об этом не врал. — Я не врал! — Херня! — Тараэль шагнул вперёд, тесня наёмника; там, где надавил клинок, проступила тонкая красная полоска. — Что там было на самом деле? Его притворно недоумевающая рожа выглядела жалко. — Думаешь, поверю, будто Орденский «пророк» не умеет… — Да не пророк я! — С каждым словом его голос срывался всё выше, почти на крик. — Так кто же ты? — Ошибка! — Слово вырвалось криком — резко, обнажённо, словно его выдрали с кровью. Тараэль отшатнулся, глядя на него ошарашенно. — Блядь… — выдохнул наёмник; грудь его вздымалась, он яростно потёр глаза. Поднял руку — показать, что она пуста, — другой дёрнул пряжку ремня, и оружие с грохотом упало на пол. С пустыми руками он обошёл клинок так, чтобы Тараэль стоял между ним и дверью, и рухнул на край кровати. Но эта показушная уязвимость была лишь игрой. Теперь Тараэль видел это ясно. Каждый жест, каждое проявление доверия за эти недели — всё обман. Чтобы он расслабился, потерял бдительность. Мысль обожгла больнее, чем имела право. Как он мог быть таким, блядь, тупым? Тараэль навис над ним, злые слова рвались из глотки, но он их сдержал — приставил своё молчание к горлу наёмника, как второй клинок. Тот открыл было рот, снова закрыл; на лице дёрнулось упрямство, но тут же сменилось смирением. Он провёл рукой по лицу: — Мы плыли сюда из Нерима, зайцами, — начал он. — Никто не знал, что мы на борту. Мы были осторожны… — Без предисловий, ближе к делу, — оборвал его Тараэль. Тянет время. Ждёт подмогу от своих святош, не иначе; вот только не успеют они уже, блядь. Наёмник сверкнул глазами: — Там была женщина, — процедил он, упрямо продолжив с того же места. — Только не женщина; хрен знает, что это было, но оно нас нашло. Сделало так, чтобы и команда нас засекла. Колдовством вырубило — чтоб не сбежали, не отбивались. Тараэль видел, как тот ощетинился, как напряглись его плечи. — До сих пор не понимаю, зачем. Не понимаю, почему это было важно. Не понимаю, почему именно мы. Голос его изменился, стал жёстким и резким от бессильной, горькой злобы. — Только дело было не в нас, да? Незнач… Незначи… Незначительный. — Наконец выплюнул он. — Так она его назвала. Вспороли его, как скотину. Будто он был ничем. Тараэль знал этот голос, это выражение лица, знал, каково это — когда в груди полно ножей, а под ними — пустота. Он отшатнулся от этого узнавания. Первая мысль: очередное предательство — его собственную боль обратили в ложь и ткнули ею в лицо. Вторая: никто не выкрикивает ложь именем по ночам. И это почему-то было хуже. — Но она… что-то со мной сделала. Кажется. Не знаю, что. Но теперь у меня эти… «видения», я вижу то, чего нет. Или больше нет. Или… чёрт, не знаю, может, их и не было никогда, и я просто схожу, блядь, с ума. Я не… я не… не в порядке. Тараэль невольно подался вперёд, от каждого слова волоски на загривке вставали дыбом. — Но им это на руку. Храму. «Эхо будущего», — наёмник выплюнул эти слова, будто дерьмо, — они так это зовут. Дали мне имя, своё имя, чтоб я был не хозяин себе; выводят, как пляшущего медведя, когда надо кого-то прикончить или что-то спереть. Хочешь знать, кто я? Я, блядь, цепной пёс Арантеаля. Не титул это, а ошейник! Каждое слово, каждый намёк на знакомое бил в самое больное. Словно с него сдирали броню, лишали спасительной отстранённости. Не этого он добивался. Он хотел, чтобы это прекратилось. Но не мог отпустить: — Так зачем вступил? Зачем остался? — Если давить и дальше, найдётся нить, которая распутает всю эту ложь. Наёмник врёт. Конечно же врёт. Всё это не по-настоящему. — Потому что… — он снова было взорвался, и Тараэль решил, что поймал его. Слово повисло в воздухе — колючее, злое. А потом из него ушла вся сила, весь бой, все маски и доспехи, за которые тот цеплялся. — Потому что его больше нет. — Он посмотрел посмотрел на Тараэля, и в глазах была такая нагая боль, что по коже поползли мурашки. Ты же понимаешь? — казалось, молил этот взгляд. Словно под дых ударили, будто нож всадили в живот. Всё внутри взвыло, требуя ударить в ответ. Ранить. Стереть это выражение с его лица. А наёмник просто сидел и искал в его глазах то, на что не имел ни малейшего, блядь, права. — Тараэль… — Отъебись! — Он отпрянул с рычанием. Его трясло. Сперва он ему соврал, а потом… потом… Да как он, блядь, смеет… Он остыл, замер. Никаких сцен, никакого хлопанья дверью — нельзя привлекать внимание. Просто ушёл. * Прошло немало времени, прежде чем он успокоился и снова мог трезво соображать. Ещё больше — прежде чем отделил то, что случилось, от того, чего не было; сказанное — от собственных мыслей. И всё равно в башке творился ёбаный кавардак. Ту ночь он провёл на крыше театра, следующий день — под навесом: то пытался осмыслить перемены, то уверял себя, что всё по-старому. Оба сражения он проиграл. Он вернулся в Квартал чужеземцев лишь на закате следующего дня, когда небо ещё не успело потемнеть. Сел на плоскую крышу «Кочевника», глядя на уже знакомый горизонт. Город тонул в синеве, окна светились оранжевым и золотым. Он любил ночи. И ранние утра. Пограничье. В это время мир кажется не таким странным. Не таким чужим. Не таким… давящим. Он в нём не тонул. Мог сосредоточиться. Мог дышать. Оглянулся на крытый переход внизу — пусто. Облегчение и досада резанули, как лезвие по стеклу. Подтянул колено к груди, обхватил руками. Под кожей ворочалась неуверенность. Это было ошибкой. Но и уйти — тоже. Да почти всё, что он делал последние месяцы, было одной сплошной ошибкой. Не то чтобы он этого хотел. Желания… штука сложная. Он не заслуживал права желать. Ему нужно было где-то затаиться. Так проще. Понятнее. Но не обязательно здесь. Другой человек ему не нужен. Одному лучше. Безопаснее, проще. Ему это было не нужно. Но оно было — здесь и сейчас. Реальность, а не какие-то там домыслы. Мало что так вбивает в голову ценность осязаемого, как детство в Подгороде. Это знакомо. Известная величина. Это… это не его — что бы там ни плёл наёмник, — но здесь для него есть место. Или было. Он снова глянул на пустой проход. Когда обещаешь кого-то прикончить, это не лучший зачин для совместной жизни. Но наёмник солгал. Ложь умолчанием — всё равно ложь. Он цеплялся за это, выжимал всю боль и злость до капли и кутался в них, как в броню. Хлипкая стенка, чтобы отгородиться от навязанной близости понимания. Но ложь оказалась не тем предательством, что он себе вообразил; по сути, она вообще не имела к нему отношения. Угрозы не было. По-хорошему, надо бы испытать облегчение, но вместо этого он чувствовал себя беззащитным. Словно его застали врасплох в чистом поле, без единого укрытия. Была безопасность в расстоянии, и он её лишился. Не всей, но непростительно много. Насколько было бы проще, окажись он прав, окажись всё это враньём. Тогда он бы знал, что делать. А с этим — нет. С чувством, что тебя понимают, и, что хуже, — что понимаешь ты. Он едва помнил, каково это… Он отшатнулся, яростно отшвырнув мысль вспышкой вины и злости. Совсем не то. Четыре стены, крыша и дверь на засове. Только и всего. Трезвый расчёт — его крепость, его частокол из упрямых, колких доводов. Он здесь, потому что нужно затаиться. Потому что это место было. Удобная сделка. Ни больше, ни меньше. И точка. Вот только утешала эта мысль скверно. Скрипнуло дерево; он обернулся и увидел, как на крышу прохода взбирается знакомая тень. Дерьмо. Наёмник был босиком и ступал по черепице бесшумно, но, подойдя ближе, замедлил шаг и нарочито зашаркал. Тараэль следил за ним краем глаза, внутренне ёжась с каждым шагом, пока тот не уселся, скрестив ноги, на краю крыши в паре шагов от него. Оба молчали. Упрямое молчание между ними натянулось, как струна. Минута, другая, и вот — медленный вдох. Тараэль напрягся. — Надо было сказать раньше. — Слова наёмника вырвались торопливо и неловко повисли в тишине. — Обо… обо всём. Я хотел. Просто… не знаю. Наверное, струхнул. Будто скажешь вслух — и придётся это как-то… принять, что ли. К тому же, когда пытаешься объяснить, это звучит как полный бред! Пророки, видения… — Не то, что совершенно обычное дерьмо, которое творится с нами с самой встречи, — огрызнулся Тараэль. Наёмник скорее выдохнул, чем засмеялся. — Ладно. Справедливо. — Он мотнул головой. — В общем, я не оправдываться пришёл. Я должен был тебе сказать. Прости. Брови Тараэля сошлись на переносице. Он прокрутил в голове с дюжину вариантов этой стычки, но почему-то ни одного похожего. Он готовился к ссоре, а раз ссоры не было, он понятия не имел, что сказать. — Знаешь, меня в Хранители посвятили? — натянутый, почти нервный вопрос, чтобы хоть как-то заполнить тишину — Протащили через их сраный обряд посвящения и всё в таком духе. Полная херня, к слову. Видел бы ты их рожи. Беспутный чужеземец — и вдруг стал одним из них. Вор и шлюха, вдобавок ко всему. Тараэль зыркнул на него с сомнением. — Ты был шлюхой? Он скорее почувствовал, чем увидел, как наёмник замер, как на миг сбилось его дыхание. — Серьёзно? Из всего, что я наговорил, ты уцепился именно за это? А не за… буквально всё остальное? Тараэль закатил глаза. — Я не всегда так выглядел, знаешь ли! Но да, был. В Остиане, — в его голосе слышалась напускная беззаботность, но что-то в ней царапало слух. — Проблемы какие? Тараэль взглянул с раздражённым недоумением. — Нет, — он мотнул головой. — Просто с твоей рожей скорее хуи пинают, а не сосут. — Я не говорил, что был в этом хорош. Фырканье вышло почти смехом. — Путал одно с другим? Наёмник ухмыльнулся. — О, я-то не путал. Казалось бы, обычный здравый смысл — вести себя прилично с тем, кто держит твой хуй промеж зубов. А оказалось — хрен там! Не такой уж обычный. — Он улыбался скорей облегчённо, чем весело. Тараэль читал это по линии его шеи и плеч. И это бесило даже больше, чем сам вопрос. — Ты и впрямь думал, что меня это хоть как-то ебёт? — повисла колкая тишина; он понял, как это, должно быть, прозвучало. — В смысле, что у меня с этим будут «проблемы», — с досадой поправил он, уже жалея о сказанном. Эска снова расслабился и пожал плечами. — Бывало и такое. Люди… странные в этом смысле. — Люди — дебилы. — Он не взглянул на него. Смотрел на крыши, следя за крохотным огоньком дозорного на портовой стене. Минуты тянулись, и между ними снова сгустилось молчание — тишину нарушал только слабый шорох да скрип: наёмник ёрзал, переминался с ноги на ногу. — Слушай… — первым заговорил наёмник, но былая лёгкость исчезла без следа; он снова запинался, подбирая слова. — Насчёт того… что я «пророк»… Тараэль почти слышал, как тот скривился. — Знаю, ты мне ничем не обязан — и уж точно не доверием, ясен хуй, — но я… я не из них. Не из Храмовых. И делаю это — всё это — не ради них. Пусть зовут меня как хотят, плевать. Я не стану тем, кем они хотят, просто потому что они так сказали. Я не из них. И не буду. Он говорил с таким искренним пылом, что Тараэль понять не мог, кого тот пытается убедить — его или себя. От такой наивности просто дух захватывало. Хотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. — Сам-то себя слышишь? — спросил он; недоверие перерастало в гнев. — Ты тупица. Увяз по самую глотку и уже не сечёшь, где верх, а где дно. Всё убеждаешь себя, что плывёшь, а не тонешь, только воздух-то давно кончился, и разницы уже ни хрена нет. Думаешь, имя тебя спасёт? Ни хрена подобного. Однажды проснёшься и поймёшь — даже оно больше не твоё. Мгновение — мёртвая тишина. Эска вздохнул — резко, как кремнем по лезвию. А затем… ничего. Ни искр, ни спора. Лишь тихий, горький выдох. Он всё ещё ждал ответа, когда услышал, как босые ноги зашаркали по черепице; руки сами дёрнулись к оружию — наёмник поднимался. Но тот уже отвернулся. Уходил. Постой… Отчаянно захотелось окликнуть его, схватить за руку. Но слово застряло в глотке, а руки так и остались прижаты к бокам. Тихие шаги притормозили. — Идёшь или нет? Он удивлённо обернулся. Наёмника было едва видно — лишь рваная тень в темноте; усталый голос дрожал от едва сдерживаемого раздражения, но он кивнул в сторону прохода, приглашая. Тараэль замешкался, борясь с внезапным, безотчётным порывом оттолкнуть его снова, стереть эту минутную слабость, доказать, что ему всё это не нужно, что он ничего не хочет. Слова уже готовы были сорваться, но он прикусил язык. Позволил себе ещё миг упрямого колебания, оттолкнулся от края и встал. Наёмник уже спускался по крутому черепичному скату к крыше прохода. Тараэль шёл за ним, намеренно держась позади. Спустились по склону, по коньку крыши к шатким лесам, что цеплялись за башню, как мох, обратно по проходу, уже изнутри. Он проделывал этот путь столько раз, что мог бы пройти его с закрытыми глазами. Шагнул на верхний этаж таверны и окунулся в тёплую, знакомую темноту. После холодного ночного воздуха она окутала его, как плащ. Дверь в комнату приоткрыта, и наёмник уже свернулся клубком прямо на полу. В темноте он напоминал груду одеял, и Тараэль о него едва не споткнулся. Его собственное спальное место всё там же, сбитое кучей у стены, чтобы не мешалось. Он закутался в одеяла и растянулся на полу рядом с кроватью. Колючая шерсть, знакомый запах одеял и самой комнаты — за последние два дня это было первое, что показалось нормальным, и он испытал неожиданный прилив облегчения. Почти сразу пришла тревога. Уют казался ловушкой. Лежал на спине, измотанный, но уснуть не мог; обрывки разговора крутились в голове. Незачем жалеть о сказанном — он был прав. Наёмник не был другим, не был особенным, не был выше всего этого; он увяз в дерьме по самую блядскую шею. И он это знал. Дело было в другом. Тараэль давил ладонями на глаза, пока не увидел цветные круги. Он сказал то, что думал. Но не то, что хотел. Или то, но поданное исподтишка, сжатым кулаком. Проще говорить то, что ранит. Это не должно иметь значения. Его это не должно было волновать. И не волновало. Но мысли не отпускали. Вчерашняя ссора, это выражение лица — ты ведь понимаешь, да? — а теперь ещё эта ночь, эта такая наивно-идиотская, что кровь кипела, — но всё это молило об одном и том же. Рядом в темноте с шорохом зашевелился Эска, и Тараэль замер. Прислушался к его дыханию — тихому и медленному, но уже не ровному, как минуту назад. — Не спишь? Ответное сонное бормотание прозвучало вопросительно. Он открыл рот, закрыл, зажмурился и досадливо вздохнул. — То, что ты сказал… — Голос был чужой, слова — натянутыми и неловкими, как плохо заученные реплики. — Про то, что ты не из них… Из-под одеял донёсся стон: — Если ты разбудил меня, только чтобы снова назвать тупицей, клянусь, блядь, Тараэль… — Заткнись! Хочу сказать… Чёрт. — Я знаю, что ты имел в виду. Я… — он отшатнулся от одного слова и споткнулся о другое. Говорить — всё равно что по трухлявым доскам идти. — Знаю.