Про Эску и Тараэля

Он всегда замечал, если в комнате кто-то побывал. Мелочи не на своих местах, одеяло на кровати смято — кто-то сидел или швырнул рюкзак. Но прежнюю, бьющую током тревогу сменил тяжёлый, ледяной ком в желудке. Будто весь мир сколочен из спичек. Комната крошечная, и одного взгляда хватило: никого, окно заперто. Он задвинул засов, подошёл к комоду. Монета на месте. Когда уходил утром, оставил её орлом вверх — лик Мальфаса смотрел в угол. Теперь на него таращилась стёртая львиная морда — решка. Плечи расслабились, его отпустило. Таков их уговор. Орёл — для него, решка — для Эски. Он снова перевернул монету орлом вверх. Простой, выверенный жест возвращал почву под ногами, и мир сразу казался прочнее. Обыденнее. Он почти привык. На комоде нашлось и кое-что ещё. Стопка книг. Из одной торчал листок с нацарапанными углём знаками. Корявый почерк Эски. Три короткие строчки: «одолжил» в Храме Солнца пригодится? Последний знак — квадрат с шестью точками: на счастье. На счастье. Наспех нацарапанные слова. Неуклюжее подношение. Комната на двоих. Монета на комоде. Солнце льётся в окно, греет кожу. На миг он почти поверил. И от этого стало только хуже. Потому что это не книги. Не совсем. Это реквизит. Грёбаная бутафория. Чтобы всё казалось «настоящим». Убедительным. Весь этот спектакль. Он играет чужую роль. Называет себя именем мёртвого пацана. Носит чужую шкуру как костюм, рядится в грубую шерсть и лён — в чистую, мирную одежду, будто он, нахуй, человек. Он сжал бумажку в руке, просто чтобы ощутить, как отзываются мышцы. Вот только рука — не его. Это не он. Он не знал, как это называть. Только что его сюда впихнули, как солому в тряпичную куклу. Марионетка без ниток — всё ещё марионетка. Пни мертвеца как следует, и конечности дёрнутся. Можешь назваться любым именем, ложь от этого правдой не станет. Настоящим от этого не станешь. Всё это — ложь. Больно. И за эту боль себя ненавидишь. Ведь она значит, что часть тебя всего этого жаждет, а ты не заслуживаешь ни этого хотеть, ни того, чтобы всё оказалось взаправду. Ты знаешь, чего заслуживаешь, и если бы не грёбаный наёмник… Он обрывает мысль. Втягивает воздух, задерживает дыхание. Сердце стучит, лёгкие натягиваются всё туже, и он со злым шипением выдыхает сквозь зубы. Это нечестно. Нечестно. Он вновь уставился на скомканную бумажку. На счастье. Проклятый дурак и впрямь в это верит. Во весь этот ёбаный спектакль. Хоть смейся, хоть плачь. Боги, как же он устал притворяться… Он рухнул на кровать и с силой потёр лицо, кое-как подавляя желание вонзить ногти и разодрать кожу. Вдох. Выдох. Заставил себя снова взглянуть на книги. Их было четыре. «Наследие пирийцев», ещё одна без названия — только имя «Даль'Тарин» на корешке, «Пирийский словарь» и… он с подозрением прищурился на последний заголовок. «Мифы и сказания Киры»? Первая мысль: Эска что-то напутал — ну, три из четырёх неплохо для того, кто читать не умеет. Но он открыл и увидел буйство красок: пейзажи, яркие картинки разных тварей. И понял, почему Эска её выбрал. Нет — почему эта книжка ему понравилась. Хотя толку от неё никакого. Он хмуро уставился на тонкий рисунок большеухой лисы. Если не напутал, значит, она и не должна быть полезной. Она для чего-то другого. От этой мысли стало не по себе. Реквизит он хотя бы понимал. Знал, что с ним делать. А эта была не столько реквизитом, сколько… Он вспомнил последний знак на записке — квадрат с шестью точками. Вот и с книгой та же хрень. Не то чтобы до него не доходил смысл, но он понятия не имел, что, нахуй, с этим смыслом делать. Я увидел её и вспомнил о тебе. Мне понравилась, вот и решил подарить. Он сидел молча, уставившись в книгу хмурым, невидящим взглядом. Потом вздохнул; плечи поникли, но тут же снова выпрямились. Осторожно — медленно, неловко, почти бережно — он разгладил скомканный листок, вложил обратно между страниц, потянулся к следующей книге и открыл первую страницу. На счастье.