Фанфик года

Даже дочитав до конца переписки, Рейх всё равно надеялся на то, что это тупая шутка, хоть и понимал, насколько минимален шанс такой возможности. Пальцы будто сами сжались в кулак, ногтями впиваясь в кожу. Нацист этого не замечал. Переведя взгляд с экрана телефона на спокойного организацию, он медленно спросил, едва не срываясь на крик: – То есть Евросоюз хочет сделать собрание специально, чтобы избавиться от меня, из-за своего плохого настроения? – последние три слова были язвительно выделены. – Что решили в вашем общем чате? – без особой надежды поинтересовался коммунист. – Если кратко пересказывать 650 сообщений, то «почему бы и нет? От Третьего Рейха всё равно одни проблемы. И в последнее время он ведёт себя странно, может, что-то задумал. И отец у него убийца», – процитировал ООН главные факты и аргументы века. – Вы разве не можете сказать, что Третий Рейх расследует дело, чтобы собрание не созывали или хотя бы перенесли? – удивлённо высказал вполне логичный вариант Ягер. Ивушкин до сих пор был в шоке от того, насколько точно сбылось его проклятье. В общем-то, тогда он и правда всей душой желал арийцу такой смерти. – Нет, – отрезал главный организация. – Сейчас всё спокойствие стран и остальных организаций держится только на том, что я в их глазах искренне уверен в виновности Германской Империи. Если вдруг выяснится, что всё это время по моей же просьбе велось расследование, и убийца на свободе, начнётся хаос. Мне этого не надо. Так что даже не думайте на собрании оправдываться таким образом, – он равнодушно повернулся к Рейху, глаза которого горели огнём ненависти. За этой эмоцией нацист старался скрыть страх. Ногти нервно царапали ладонь чуть ли не до крови. – Я буду всё отрицать. – Но мы ходили в то здание специально для расследования... – возразил Союз. ООН лишь развёл руками, как бы говоря: «Это уже ваши проблемы», встряхнул затёкшими крыльями и, направляясь мимо танкистов в сторону двери, спокойно добавил: – Товарищ СССР, когда вашего бывшего напарника отправят на деление, можете взять к себе, например, Югославию. Я слышал, она интересуется этим делом. Думаю, она будет даже полезнее, чем Третий Рейх. Начало собрания в 8 утра, сейчас разошлю предупреждения. Просьба не опаздывать. После чего он вышел, сопровождаемый лязгом двери. Рейх молча смотрел куда-то сквозь стены. В другой ситуации он посмеялся бы с предложения организации «заменить бывшего напарника на Югославию» и начал бы подкалывать врага, но в данный момент ему резануло слух только «бывшего». Значит, уже похоронили. Хотя хоронить-то нечего: от страны после такого деления обычно ничего не остаётся. Несколько минут в темноте беседки стояла гробовая тишина. Не было слышно даже посторонних раздражителей вроде пения птиц. Их, кажется, в парке принципиально не водилось. Пожалуй, эта тишина была более давящей, чем в галлюцинациях Ивушкина с Египтом. Первый звук издал Рейх, разразившись явно нездоровым истерическим смехом. Красный зрачок – одновременно глазное яблоко – заметно сузился, что делало его и вправду похожим на сумасшедшего. Рука с уже вытянутыми пальцами сама по себе потянулась к голове, слегка докасаясь до виска и сбивая фуражку чуть вбок. Открывался вид на свежие следы от ногтей на ладони. Облокотиться было не обо что, кроме стен, но до них нацист не имел моральных сил дойти. А если не имел моральных, то не имел и физических. Поэтому он просто продолжал смеяться, в то время как со стороны остальных не доносилось ни звука. Рейху не надо было слов, чтобы понять отношение других к нему. Именно сейчас он чувствовал на себе презрительный, удивлённый и одновременно сочувствующий взгляд Ивушкина, опасливый – от Союза, и с долей вопроса – от Ягера. Плевать. Хотят молчать – пусть молчат. – Ну, пойду сразу на деление, – каждое сквозь смех пробивавшееся слово было насквозь пропитано ядом. Вдоль и поперёк. Ариец говорил довольно тихо и специально медленно, но в полной тишине его реплика эхом разносилась по всему помещению. – Зачем ещё на какое-то собрание ходить? – по мере возрастания язвительный голос начал всё больше срываться на истеричный: – Почему если убивать, то меня; убийца при этом всё равно я; умирать – мне; а все раны, травмы и проблемы тоже на меня? Почему, сука?! Слёз не было: только бесконечный нездоровый смех без каких-либо перерывов. Союз подумал, что пощёчины для успокоения в таком случае не хватит, поэтому, подойдя поближе, влепил напарнику затрещину. Тот резко заткнулся на полуслове, заодно оборвав собственный пугающий смех и чуть не упав от силы удара, после чего молча перевёл не выражающий никаких привычных для нациста эмоций взгляд на СССР. Третьему даже драться или привычно переругиваться не хотелось. Ему сейчас ничего не хотелось, кроме как проснуться и понять, что весь этот бред являлся простым кошмаром. Коммунист, еле слышно вздохнув, взял Рейха за кисть и сделал несколько шагов к «лавочкам», представлявшим из себя кое-как держащиеся, прибитые к стене доски. Враг не сопротивлялся и слишком спокойно для самого себя шёл за Союзом. Только лёгкая, почти незаметная дрожь, проходившая по всему телу, могла выдать настоящее, в миллиметре от психического срыва состояние арийца. – Сядь, – коротко бросил СССР, надеясь, что доски не настолько потеряли свою крепкость и хоть одну страну выдержат. Он не особо умел успокаивать и пытаться не хотел. Вдруг только хуже сделает? Нацист и правда приземлился на подобие скамейки. Поза была необычной для него: никаких скрещенных на груди рук или «нога за ногу» – вместо этого колени сгибаются ровно в 90°, а руки просто болтаются, как получится. Голова наклонена вниз, а пустой взгляд сузившихся красных глаз направлен куда-то сквозь пространство. У Рейха не было желания как-то морально давить на Ивушкина, мол, «ну как, сбылось твоё предсказание?». Да, он о нём прекрасно помнил – такие вещи он запоминал надолго и прощал нескоро, если прощал. И если тому, кто ляпнул такое, вообще нужно было, чтобы его простили. Но сейчас толку от того, что он немного оторвётся на советском танкисте, всё равно не было. – Сходит на своё деление по-быстрому и вернётся, – пожав плечами, невозмутимо сказал командир, прервав таким образом всеобщее молчание. – Это не так работает, – хмуро ответил Союз, мельком поглядывая на пребывавшего то ли в своих мыслях, то ли в воспоминаниях напарника. – В случае Рейха оттуда не возвращаются. – Но он же как-то вернулся? – Ивушкин кивнул на неподвижно сидевшего арийца. – Через 30 лет, – добавил Ягер, вспомнив историю от Египта. – Ну.. Вернулся же? И Польша тоже вернулась... – Польша и так должна была вернуться, – перебив, отрезал СССР и неохотно продолжил: – Да, обычно рассказывают, что мы делили её так же, как и Рейха после суда... Но это не совсем правда. У нас в мире существуют разные степени и способы «деления». Это может быть как мучительный способ убийства, так и просто болезненное отбирание территорий. Если последнее, то страна ненадолго пропадает, но вскоре обычно возвращается, как уже несуществующая в человеческом мире. Рейха, в отличие от Польши, отправляли специально на смерть, да так, чтобы процесс шёл как можно дольше. Он изначально даже не должен был вернуться. – Звучит как бред, – честно высказал своё мнение бывший штандартенфюрер. – Понимаю. – А... Блять. Вы извините тогда за вчера, – нехотя, но с некоторой опаской обратился Ивушкин к Рейху. Тот в ответ коротко кивнул, и было непонятно: то ли нацист таким образом принял извинения, то ли послал на всем известный адрес, то ли ему абсолютно плевать. Советского танкиста, в принципе, и это устроило. – Ивушкин, твои извинения сейчас ничем не помогут, – высказал мысли напарника вслух коммунист. В это время на телефонах у стран раздался звук полученного сообщения. Третий уже подозревал, – даже был уверен – что представляет из себя уведомление, поэтому смотреть на него отказывался, как и дотрагиваться до собственного телефона. Союз решил не следовать его примеру и открыл сообщение, представлявшее из себя «повестку» на внеплановое собрание с указанием времени, к которому надо быть в здании ООН: 8:00. Причина: нарушение Третьим Рейхом одного из пактов подписанного в 1976-ом году Договора. Со стороны СССР послышался мат. – Всё плохо? – в кои-то веки без особого интереса подал признаки жизни нацист, параллельно мельком глядя на собственные ладони со следами от ногтей и не понимая, откуда они взялись. – Не настолько, насколько могло было быть, – подумав, ответил враг. – Ты хоть на собрание прийти сможешь? – Предпочитаю сдохнуть сразу. – Если шутишь – уже хорошо... – Я серьёзно, – ариец с хорошо подделанным спокойствием повернул голову к Союзу, встретившись с его недоверчивым взглядом. – Так, ясно, сиди дальше, – выдохнув, решил коммунист, видя, что Рейха сейчас лучше не трогать. Не дай астрал, если у него случится ещё какой-нибудь срыв. – СССР, нам с Ивушкиным сейчас нужно что-то делать, помогать вам? – напомнил о себе Ягер, который от такой шедевральной обстановки чуть нервно курил трубку. – Вряд ли вы в этом случае как-то сможете помочь, – отозвался тот, задумавшись. Продолжил он уже более тихо, как бы говоря сам с собой. – Точно, на собрании можно будет сказать, что Рейх – опекун одного из людей, поэтому ему сейчас умирать нельзя... Нет, плохая идея, тогда всех просто переведут ко мне, – в голову пришёл довольно неплохой вариант, касаемо подопечных. Союз обратился к танкистам: – Предлагаю сделать так: вы с Ягером занимаетесь расследованием – у вас всё равно лучше получается, пока мы с Рейхом разбираемся со всем этим пиздецом. – Э... Ну... Ладно, хорошо, – согласился Ивушкин, подумав, что решение вполне справедливое. Тем более, он много чего не понимал в сложившейся ситуации, поэтому хотел как можно скорее обсудить весь абсурд с бывшим штандартенфюрером. – Тогда удачи. Люди распрощались с опекунами, после чего, так и не избавившись от лёгкого шока, вышли из заброшенной беседки, сопровождаемые неизменным лязгом двери. Уже будучи в «парке», переглянувшись, русский с немцем прочитали в глазах у друг друга полностью совпадавшие слова: «Что за, нахуй?!».