Фанфик года

В зале мгновенно начался так называемый «бунт», без которого не обходилось почти ни одно собрание. Страны разделились на несколько негодующих групп: одни были за то, чтобы немедленно отправить наглого «фашика» на деление; вторые выказывали недовольство по поводу собрания в целом – можно же было даже не уведомлять о делении, всё равно никто бы не заметил, только спокойнее стало бы; третьи выступали за более мучительную смерть, чем деление, – в их числе как раз была Югославия и некоторые современные страны. Были, конечно, и те, кто придерживался во всём этом нейтралитета. Например, Союз; Япония; Италия; Германия, которому на отца было плевать, поэтому он и не «против», и не «за»; Швейцария – ну как обычно, в принципе; АСЕАН, который вообще спал; ЕР, разрабатывающий схему взлома собственной страницы на Госуслугах, так как не смог вспомнить пароль; и СНГ, до сих пор не понимавший, зачем сюда пришёл. А, точно, ещё ООН, без особых успехов пытавшийся всех успокоить. Рейх уже всё, что допускала цензура, сказал, поэтому сейчас, пока на него никто не смотрел, прикрыл глаза, стараясь не замечать доносившегося со всех сторон шума. Голова раскалывалась от нервов, стресса и раздражения, а сам ариец больше всего хотел оказаться у себя дома, желательно в одиночестве. Надежды не было, ведь такую мелочь, как название здания, в случае Третьего оставят без внимания. Неизвестно, сколько бы ООН успокаивал стран, если бы не проснувшийся от шума Азиатский Союз. – А ну заткнулись все! – гаркнул он, потирая глаза. – Дайте поспать, уроды. Присутствующие от такой выходки погрузились в лёгкий шок. Югославия хотела начать обвинительную тираду в сторону снова положившего голову на стол обидчика, но главный организация воспользовался шансом: – Перерыв на двадцать минут. Прошу всех покинуть помещение. – Какое право вы имеете мне приказывать?! – возмутилась Слава. Рейх не горел желанием смотреть на препирания детектива-одиночки и ООН, поэтому быстро проскользнул к отдельному выходу. До свежего воздуха на улице он добрался, словно в тумане. Просто хотелось, чтобы никто не трогал и не видел его сейчас... Солнце, как назло, сияло так ярко, будто сегодня был какой-то праздник. Предварительно забрав своё оружие, нацист обошёл здание вокруг и остановился на той стороне, где не имелось никаких дверей: только некоторые окна выходили туда. Он всем телом облокотился на белую стену и хрипловато произнёс всего одно слово, всего один мат, но в нём выразил всё своё состояние лучше, чем в какой-нибудь тираде. На последнее моральных сил не хватало. После этого ариец медленно сполз вниз по стене, садясь на траву, и запрокинул голову, закрыв глаза и наслаждаясь тишиной. При мысли о том, что скоро он не сможет чувствовать всего этого, Рейх нервно усмехнулся, не открывая глаз. Не пробыл он в спокойствии и пяти минут, как услышал приближающиеся шаги. Нацист подумал, что это пришёл Союз, поэтому сохранял удобную позу. – Наконец-то! – раздался в метре от него ненавистный голос. Третий моментально поднял веки, а красный зрачок сузился, отображая попытку владельца не послать на всем известный адрес только что появившуюся Югославию. Рядом с ней стоял не менее отвратительный тип, но, к счастью или к сожалению, заметив наличие оружия у «подсудимого», он быстро удалился. Думаю, вы сами догадались, что последний – это ЛГБТ. – Наконец-то ты отправишься туда, куда должен был! Недостойный жизни ублюдок! Лучше было бы отправить тебя на более мучительную смерть! Деление – это слишком легко и безболезненно, если любой может оттуда вернуться!.. По телу скучающего Рейха на последнем предложении пробежалась судорога; всё существо заполнил гнев. Да, ему, бывало, говорили, что «лучше бы он сдох на делении», но... Легко и безболезненно? Ты там была, чтобы так говорить? В мыслях нациста это прозвучало в более матерной форме. Слава бы ещё долго так распиналась, – ей это приносило много удовольствия, – но ариец, более-менее успокоившись, равнодушно бросил, достав нож и неоднозначно вертя его в руках: – Югославия, съеби отсюда, а? Мне... – Ты ещё смеешь использовать нецензурную лексику?! – перебила его девушка. – ...уже нечего терять, – вздохнув, договорил Рейх и остановил движение ножа. В конце концов, можно было бы и правда запустить им в раздражителя: всё равно на смерть отправят. Другая проблема в том, что нормальной стране от ножевого ранения почти ничего не будет. Тогда придётся только больше выслушивать от Югославии. – Ну вот, из-за тебя сбилась! Абсолютно правы те, кто говорят, что от тебя одни проблемы!.. – Слав, я тут такое узнала! – раздался восторженный женский голос со стороны. Пришёл кто-то ещё, а Рейх этого даже не заметил. – В жизни не поверишь! – М? – детектив-одиночка повернулась на звук и увидела подругу. Чехословакию. – Что за новость? – заинтересованно спросила та. – Давай только не при нём, – страна покосилась на арийца. Когда девушки ушли, Третий испытал облегчение и снова устало прикрыл красные глаза. Но теперь расслабиться не получалось: в голове вертелись слова Югославии про «слишком лёгкое и безболезненное» деление. Вокруг никого не было, так что он, сидя и облокачиваясь об стенку, позволил себе зло прорычать пару проклятий, рукой вцепившись в траву и с корнем вырывая её, дабы оторваться хоть на чём-то, кроме себя. Воспоминания, будто назло, вырисовывались всё чётче. Рейх с безысходностью открыл глаза и раздражённо уставился в пустоту, надеясь, что флэшбеки поутихнут. Не тут-то было. О различных видах «устранения» неубиваемых стран в городе ходили самые различные слухи. Деление – не исключение. Кто-то наивно думал, что оно представляет из себя некое распиливание тела с помощью каких-либо инструментов. Почему-то чаще всего считали, что этот инструмент – какой-то механизм с лезвием вроде пилы. Кто-то предполагал этот способ «устранения», как насильное принятие некоего вещества, отчего тело начинало разлагаться. Некоторые извращенцы вообще предлагали вариант, где деление – это групповое изнасилование. Кхм... В общем, слухов было много. Но чем оно являлось по-настоящему, мало кто знал. Те, кому приходилось пережить даже самую малую степень деления, где у страны практически нет шансов не вернуться, не хотели ничего об этом рассказывать. Да если бы и захотели, то не нашли бы слов. У Рейха, являющегося единственной страной, пережившей максимальную степень, все эти предположения вызывали лишь нервные смешки. К сожалению или к счастью, разум живых существ устроен так, что во всех подробностях помнит то, что объект больше всего в жизни мечтал бы забыть. Да, он прекрасно помнил то пустое, тесное, ничем не примечательное, белое и стерильное помещение без какой-либо мебели, в том числе и стульев, где переживал самые болезненные моменты в своей никчёмной жизни. Зашёл он туда с самодовольной ухмылкой и без единой капли страха. Конечно, с Союзом по дороге договорился, чтоб к детям относился нормально: теперь можно эпично уйти. Тогда его не пугало ни «деление», ни «максимальная степень». Первые пять минут Третий Рейх рассматривал окружающие с четырёх сторон белые стены каморки и низкий потолок. Она была настолько маленькой, что, если не полностью вытянуть обе руки, можно коснуться сразу двух напротив стоящих стен. Нацист уже подумал, что в «делении» что-то сломалось, поэтому всё отменяется, как вдруг в мозг будто выпустили электрические разряды. Человек от такой дозировки бы умер, но стране просто было не очень приятно. Прошло около часа, а в состоянии ничего не менялось. Истинный ариец даже привыкнуть успел и подумать, что всё не так плохо, как ему пытались внушать многие участники Второй Мировой Войны. Как раз в тот момент увеличилось количество и мощность «электрических разрядов», пожирающих мозг. Рейх едва удержался, чтобы не упасть от резкой вспышки боли: ему было бы стыдно перед самим собой за это, и рукой вцепился в стену, в то время как другой сжал волосы, пытаясь таким образом хоть немного заглушить более сильные ощущения. «Ничего, к этому тоже можно привыкнуть...» – мысленно говорил себе нацист, лбом приложившись к белой плитке, зажмурив глаза, скрипя зубами и сжав кулак до крови. – «...а потом и деление закончится». Он и правда привык. Где-то через сутки. Но тогда «порция» стала только больше. И когда казалось, что дальше уже некуда, мучения увеличивались, и привыкать к ним нужно было дольше. Всего за пять таких скачков Рейх научился испускать кровавые слёзы – на самом деле он просто пытался выколоть себе глаза ногтями, – всё острое, колющее и режущее у него, конечно, отобрали, – чтобы хоть чем-то переглушить боль. Несколько раз ариец пытался открыть, взломать или выломать дверь, чтобы послать всех на небезызвестный адрес и сбежать куда-нибудь в спокойное местечко, но та вполне предсказуемо не поддавалась. Она была металлической, с кучей замков и цепей. Ослабленный всеми эффектами Третий мог разве что разбить себе пальцы и другие части тела, что он и делал, не желая терять последнюю надежду выбраться. Через несколько недель от мозга, наконец, отстали, но убирать с него «напряжение» не собирались. Вместо этого вдобавок ко всему набору начали болеть мышцы и кости, да так, что у Рейха ими даже пошевелить не получалсь. Оставалось только бессильно упасть, что нацист сделал ещё на десятом-одиннадцатом «скачке», и ждать, пока всё закончится. Сколько времени прошло? Он не знал. Может, пять лет; может, год; может, полгода; может, месяц; а может, всего один день. Ариец постепенно начинал сходить с ума, не имея возможности даже выпустить эмоции, так как двигаться или хотя бы прошептать что-либо попросту не мог. Единственное, что ему дозволялось, – это смотреть на белые стены, и то, только потому что при попытке выкалывания глаз он не полностью ослеп. Прикрыть веки было бы лишней му́кой. Постепенно он лишился и этого. Он не видел ничего. Всё перекрывала сплошная боль, распространившаяся по всему телу. Будто заменявшая собой кровь, растекаясь по венам. Разрывавшая сердце и, казалось, уже не способная стать сильнее. Рейх думал так каждый раз и каждый раз ошибался. Он уже не дышал, но всё равно продолжал жить. А может, он вовсе мёртв? Может, ад правда существует? В какой-то момент, ведь нацист давно потерял счёт времени, он почувствовал какое-то странное, будто иное ощущение. Оно было не похоже на увеличение «электрических разрядов», как прозвал их Третий. Оно было... Намного больнее. И шло постепенно, очень медленно, снизу вверх, от кончиков пальцев до самых волос. Словно брали мельчайшую частичку тела, изрезали, окатывали её ледяной водой и кипятком, после чего бросали в мясорубку, где прокручивали несколько раз. Рейх даже не понял сначала, что после всего этого частички собственного тела попросту испаряются, не оставляя после себя и следа – лишь передавая странное ощущение на остальные частички. Дошло это до него только тогда, когда он с полным спокойствием, без удивления заметил, что не чувствует своих ног примерно до коленей. Как бы это смешно не звучало, его тело разрывалось или, если угодно: делилось на атомы. Последнее, что он помнил, это то, как разделение коснулось мозга. Было гораздо хуже, чем при «разрядах». Нацист к тому времени отбросил надежды о том, что всё это когда-либо закончится, и возненавидел слова «деление», «война», «геноцид», «холокост» и «блицкриг»; а комната давно была в засохшей крови, оставшейся с первых «скачков», которые сейчас казались Третьему раем. Истинный ариец, больше всего жаждущий застрелиться, – или любой другой лёгкой смерти, – лишь бы не испытывать ненавистное «деление»... Явно не об этом он мечтал. Возможно, Рейх бы грустно улыбнулся этой мысли, но не мог: лицо в прямом смысле было уничтожено. Он понятия не имел, как вообще до сих пор жил и испытывал что-либо, ведь от всего тела, судя по ощущениям, остался только мозг. После этого соображения воспоминания о делении обрывались... Именно деление надломило его здоровье. Думаю, это надо было сказать раньше: если нормальных стран, допустим, пырнуть ножом, то кровь даже вытечь не успеет – рана сразу затянется. Организации в этом плане чуть более чувствительны: им нужно полдня-день, чтобы восстановиться после тяжёлой травмы. Рейх в этой цепочке находился где-то между организациями и безлицаями. Память возвращалась уже с 1976-ого года, когда он обнаружил себя посреди тёмной лесной глуши. Странам «мёртвой зоны» то место и не снилось. Тело имелось – на нём даже была нацеплена привычная форма, но оно безумно ныло, и управлять им нацист словно разучился. В глубине души прочно засело убеждение, что любое движение принесёт невыносимую боль. В конце концов с раздражением отбросив эти мысли, Рейх шевельнул рукой, потянувшись к карману. Убедился, что сильного дискомфорта это не приносит – лишь лёгкое, по сравнению с делением, покалывание. Пару дней он без отдыха ходил по незнакомому лесу. Наконец, вдали показался свет. И очертания города. В груди защемило от мысли, что если о нём узнают, то без промедлений отправят на смерть... Но это уже совсем другая история, продолжение которой и без того известно.