Без шуток

      Моя жизнь течёт неспешно и предсказуемо. Хотел бы я сказать, но не всё так просто.       Горячие любовники, вот, с неба на голову падают… Но это тоже, к сожалению, неправда. После единственной ночи, спалившей последние нейроны моего бедового мозга, своего незнакомца я так и не встретил.       Стыдно признаться, но я его искал.       Казалось бы, ну, что в нём такого? Обычный прохожий, каких миллионы. Ладно, не самый обычный, со своими странностями, конечно. Кому придёт в голову носить пальто в июле? Но лучше покажите мне того, кто сейчас имеет роскошь владеть своей черепной коробкой единолично, без соседства хотя бы парочки тараканов. Зато секс каков! Под прикрытыми веками вспыхнули воспоминания, являющиеся мне в горячечных снах. А следом я едва не поцеловал асфальт, потому что под ноги смотреть надо, а не грезить на яву.       Ууу! Да что ж такое-то?! Палка у него волшебная что ли? Но не сексом же единым живы! Подумаешь, классный…       Эх, вот примерно по такому кругу мои мысли устраивают забег уже третий день. И почему закоротивших извилин не хватило номерок стрельнуть? Хотя, мобилки у него может ещё и нет. Какой год то на дворе? Девяносто шестой? У нас более-менее нормальные только через пару лет появятся. Да хоть домашний бы выспросил! Ага, с кодом Туманного Альбиона или Чехии, или Франции, или, где там сейчас все эти англоговорящие проживают.       И вообще, неужели из-за одного… кхм, ну двух… хороших трахов я готов за ним на край света бежать?!       Мда. Но всё же искал. Прогуливался вечерами по ближайшим районам. Вдруг рядом где-то обитает? И будет, как в кино. Случайная встреча в булочной за углом, неловкость, потом по стаканчику холодного рафа… Ага, скорее безумно романтичная встреча в очереди в пельменной, которая как раз за углом, а потом по стаканчику «Буратино» и «Лакомка» на десерт.       Но я ведь даже сам себе отчета не отдавал. Уже после ловил себя на том, что больше обычного оглядываюсь по сторонам, рассматриваю вечно спешащих людей, преимущественно высоких длинноволосых брюнетов. Разок чуть с панком из соседнего подъезда не перепутал. Почти решился окликнуть, пока тот ни повернулся бритой частью черепушки. Вот смеху было бы… Да что ж такое-то! Почему меня так заело на нём? В жизни влюбчивым не был. А тут! Будто клин сошёлся на этом… этом… на этой охуительной заразе!       Вот. Даже сейчас мне почудился смешок над ухом. Оборачиваюсь. Естественно позади никого, только унылая утренняя вереница людей, тянущаяся на ближайшую остановку. Куда, собственно, держу путь и я в таком же не радужном настроении. Но в универ никто за меня не сходит, а хотелось бы.       Мечты, мечты… Скидываю с плеча лямку рюкзака и запрыгиваю в только что подъехавший автобус. Ну, как запрыгиваю? Влетаю, пытаясь на ускорении втиснуться в плотный кордон спин и сумок.       Всё как обычно. Моя жизнь течёт неспешно и предсказуемо. Мог бы сказать я ещё год назад, когда это действительно было так. Ведь сейчас её обычность — это самая нереальная вещь, которая со мной случалась. А всё потому, что по всем физическим законам я должен быть давно и бесповоротно мёртв.       «Эка какая оказия вышла». — констатировала бы моя бабка, с которой мне давно пора сидеть на пушистых облаках, перемывать косточки ещё топчущим грешную землю людишкам и посыпать их макушки шелухой от семечек. Но… Замечали, что всегда есть это тягучее треклятое «но» с повисшей паузой после оборвавшегося «о»?       Вот и моя неспешно тянущаяся обыденность оборвалась, а на её конце повисла эта самая «пауза», и никто почему-то так и не крикнул: «Стоп мотор, снято!». А я, может, жду, когда всё. Схлопнется мыльный пузырь иллюзий, и я очнусь от комы в больничке. Или в морге. В смысле, не очнусь уже.       На фоне такого пиздеца фееричный трах с англичанином скорее стал для меня глотком свежего воздуха и одновременно заземлением. Будто доказывал, что я сам ещё реален.       Автобус тряхнуло, и меня потащило по инерции на рядом стоящего мужика. Я всё-таки не устоял, и тому пришлось удерживать наш совместный вес и часть общей массы народа, буквально утрамбовавшей меня в него. Ненавижу эти консервные банки. В принципе, транспорт в последнее время недолюбливаю. Меня чудом выдавило к самому окну. Удачненько, так явно полегче. Ещё бы вызволить из плена человеческой массы рюкзак.       Я залип на проносящиеся мимо городские виды. Этой дорогой я езжу уже почти год, хотя раньше предпочитал метро. При одном воспоминании мурашки похлеще наждака приголубили кожу, волосы встали дыбом и меня прошило насквозь ознобом. А вот это плохо. Я зажмурился, открыл рот и задышал на счёт. Сейчас отпустит.       Раз… Я стаю на платформе, поджидая поезд. Вялость от недосыпа и нежелание плестись на работу не оставляют мне ничего другого, кроме как уткнуться бессмысленным взглядом в стену напротив. Кажется, я знаю каждую трещинку мрамора ещё советских времён.       Два. Толпа вокруг зароптала, заволновалась. Будто единый организм, который кто-то растревожил, тыкая в него прутиком. Рядом охнула женщина.       Три. Я концентрируюсь и оглядываюсь вокруг. Внизу на путях стоит девчонка в платье-рубахе. Ребёнок ещё, лет десяти. С сумкой через плечо, почти как у меня, но маленькой. Она спокойно смотрит в ответ на людей с легким удивлением. А у меня куча вопросов в голове.       Четыре. Гомон нарастает. И я понимаю, что мерный, плотный шум идёт уже не от толпы. Это гудят рельсы, предвещая прибытие поезда. Я бросаю быстрый взгляд на тоннель, потом вдоль плотной массы людей на краю перрона. Все одновременно о чем-то пиздят, но ничего не делают.       Пять. Поминаю такую-то матерь, сажусь на коленки и вытягиваю руку. — Сюда давай! Бегом!       Она смотрит на меня зеленющими глазами с немым вопросом. — Дура! Беги, говорю! Помрёшь ведь!       Шесть. Рядом раздаются такие же призывы разной тональности. Гул нарастает. Девчонка озирается по сторонам, смотрит под ноги, потом в тоннель и наконец-то срывается с места ко мне. — Давай, мелкая! Быстрее!       Семь. Она подпрыгивает, хватаясь за руку. Выскальзывает. Стук сердца в ушах заглушает стук колёс. Я боюсь оборачиваться. — Ещё раз!       Восемь. Тонкая кисть утопает в моей руке. Я тащу соплю наверх, пока та обдирает коленки о шершавый бетон. Кто-то тянет меня за плечи назад. Почти поднимаюсь на ноги, вытягивая за собой девчонку.       Девять. На периферии зрения мелькают чьи-то руки. Тянутся к мелкой. Толчок в плечо. Заваливаюсь вперёд. Вес девчонки тянет нас обратно. Зеленющие глаза округляются в страхе. А я заторможенно понимаю, что сейчас упаду.       Десять. Рывком закидываю мелкую за себя. Связки рвутся. Руку простреливает болью. Сумка соскальзывает со спины вперед. Меня разворачивает. Вижу девчонку на перроне. Её облепили десяток рук.       Одиннадцать. Кажется, будто зависаю на мгновенье в невесомости. Как в детстве, когда упал с высоких качелей. Знакомое ощущение переворачивающихся внутренностей в животе. Вид качели, несущейся на тебя обратно. Всепоглощающее желание сжаться и поскорее упасть, чтобы не прибило. И вот-вот будет удар плашмя о землю, отбивающий всё внутри.       Двенадцать. Мгновенье кончилось. Гудок взрывает барабанные перепонки. Глаза выжигает белым светом. Я зажмуриваюсь.       Тринадцать… На рельсы я так и не упал. Живым так точно.       Четырнадцать.       Пятнадцать.       Шестнадцать.       Семнадцать… — Молодой человек?       Я открываю глаза в душном автобусе. Солнечный свет выжигает сетчатку. Красно-розовые пятна мутят картинку. Понимаю, что вцепился в плечо какой-то женщины. — Извините, вы не выходите? — глупо спрашиваю я.       Не обращаю внимания на её ошарашенное лицо и протискиваюсь к выходу, отдавливая всем ноги. — Простите-извините! Дайте пройти, пожалуйста! — оповещаю всех о своих намерениях.       Вываливаюсь из прелого воздуха автобуса в сухой летний жар. На подгибающихся ковыляю за остановку под тень деревьев. Упираюсь в ближайшее руками, согнувшись в три погибели, и пытаюсь не блевануть подступившей желчью.       Восемнадцать.       Девятнадцать.       Кто-то проходит сзади. Слышу шепотки. — Смотри, плохо ему что ли? Может спросить? — Да забей. Бухать меньше надо. Пошли быстрее.       Двадцать.       Двадцать один… двадцать пять.       Вроде отпустило. Давненько так не скручивало. Хотя, если подумать, у меня скоро годовщина смерти. Уже завтра.       Привалившись к шершавой коре, осматриваюсь. Парк Ленина. Не доехал всего одну остановку. Ладно, тут уже близко, прогуляюсь и заодно проветрюсь. Только чем-то надо перебить кислый привкус на языке.       Всё-таки ларьки на остановках — это удобно, а вот отсутствие пластиковых карт и возможности ими расплатиться меня убивает. Рассчитываясь с продавщицей за колу в стекле и детский орбит, опять путаюсь в тысячных купюрах. Я уже давно забыл, что когда-то такие были, и никак не привыкну заново.       Ну, ничего, деноминация скоро. «Где мой 2007?» — смеюсь про себя. А ведь сейчас этой бородатой шутки даже никто не поймёт, потому что до 2007-го ещё десяток лет, а до ностальгии по нему ещё почти столько же.       Впереди спуск в подземку. Блядь. Обхожу по широкой дуге.       В метро с тех пор я спускался только однажды. Специально пошёл на ту же станцию. Не знаю, зачем мне это было нужно. Может, хотел убедиться, что не увижу ошмётки собственного тела на рельсах. Ничего я, конечно, не увидел. Зато потом еле выполз оттуда на поверхность. Оказалось, что я физически не мог находиться в подземке, буквально задыхался. Дальше экспериментировать расхотелось.       Жизнь потекла по накатанным рельсам. Хотелось бы мне так сказать. Но нет. Когда после такого очухиваешься в собственном теле, которое куда-то идёт, ощущения, мягко говоря, дезориентируют. Представляю, как это выглядело со стороны. Идёт обычной парень и ни с того ни с сего начинает шататься, ещё несколько шагов плетётся на полусогнутых, а потом и вовсе плюхается посреди дороги на колени.       Перед глазами тогда всё кружилось. Какая-то сердобольная женщина из соседней шаурмичной отпаивала меня минералкой. Внутри ещё всё сжималось от предчувствия скорого падения, от страха последующего мига боли, которая взрывает твоё сознание и отключает.       Я бы никогда не поверил, что мне это всё просто приснилось. Но очень хотел. Поэтому, когда стал немного соображать, попытался понять: где я нахожусь, как здесь оказался и куда вообще шёл.       Оглядев улицу, я заторможено отмечал, что место было недалеко от института, в котором я когда-то учился. Только ларёк с шаурмой прикрыли ещё на моём четвёртом курсе. Я это хорошо помнил, потому что все выпускники потом обнылись - питались то в основном в ней. Дёшево и сердито. А уж из чего эту шаурму делали всем было глубоко плевать. И соседнего газетного киоска тоже уже не было. Я таких вообще давно нигде не видел. А узкую двухполюсную дорогу расширили ещё лет десять назад.       Я ничего не мог понять. Мысли шарашило об черепную коробку, будто я под бутиратом, который никогда не пробовал. Солнечный день вокруг казался миражом. Потому что воспоминания о прохладе метро и чёрном провале тоннеля были намного реальнее. Как и ледяной ужас, поселившийся где-то под рёбрами.       А потом… В голове эхом зазвучал старческий голос: — Место-то совсем не твоё было… Вот уж заплутал, так заплутал.       Подорвался я, как ужаленный. Пытался вспомнить, чего там ещё этот сморчок говорил?       Ведь первый раз я очнулся, вообще хер знает где. Нет бы в больничке! Но куда уж мне такое счастье. Сглазил что ли кто?

***

      В нос ударил чистый воздух, кружа голову. Такой вкусный, что я поначалу ничего вокруг не замечал. И только надышавшись, задался вопросом: а где это я?       Меня окружал стеной густой лес. Как в сказках или в ужастиках, когда толстые ветки не хуже змей переплетаются друг с другом, а кроны закрывают всё небо. Только одна деталь выбивалась из картины — перепутье странных тропинок, одной из которых оказалась железная дорога. На вид ей было несколько веков. Аккурат на ней я и сидел. А передо мной стояла зарёванная зеленоглазая девчонка с ободранными коленками. Вряд ли её удастся когда-нибудь забыть…       Сначала я просто блуждал взглядом, рассматривая простое платьице на ней, больше похожее на старинную косоворотку. Растительный орнамент украшал горловину и повторялся на поясе. А потом я напрягся, ведь всё помнил чётко и ясно. Страшно не было совершенно. То ли шок не отпустил, то ли чудное место так влияло. В душе поселилась кристальная уверенность, что я мёртв. Поздно уже дёргаться-то. Может, тут славянский лимб? Вот только, я точно видел, что тогда в метро, девчонку я всё-таки вытащил. И она никак не должна была отправиться за мной на тот свет. Мне это не понравилось.       Я обратил внимание на ещё одного человека. Вот кому бы я здесь не удивился. Рядом с мелкой стоял дряхлый дед с клюкой и, похоже, распекал ту. — Говоришь-говоришь! Учишь! Всё, как об стенку горох! — Не специально я! — Ага. Не специально только дети делаются! Говорил тебе, не ходить к людям за зря! И не жалко тебе старика? Я тут с ног сбиваюсь! — Я-я сократить хотелааа, — разревелась пуще прежнего девчонка. — Ах, сократить! Ну да, короче-то тропки не нашлось, надо же было обязательно через соседнюю явь переть! — Я же не знала… думала… — Думала она! Если б думала, не пошла б в людской мир. И тропки бы — вон — не перепутала. Что мне теперь с этим делать прикажешь?       Я нихренашеньки не понял, но за мелкую стало обидно. — Да ладно тебе, старый. Что теперь? Она, вон, тоже ужаса натерпелась.       Дедок резко заткнулся и обернулся. Сделал шаг. И мы оказались нос к носу. В меня вперились чернющие глаза без белка. Хорошо, что уже сидел, от испуга чуть кирпичей в штаны не наложил. Да где это видано, чтобы за один шаг можно было метров пять за раз пройти? Я даже моргнуть боялся.       Старик был так близко, что я мог различить каждую морщинку набрякших век и каждую белёсую ресничку. Длинные брови лентами развивались у лица, так же, как и усы. Вот только никакого ветра здесь не было. — А ты как тут оказался?       Как-как? Помер. — Нет, ну ты видела? Хоть понимаешь, чего натворила-то? — отвлёкся от меня дедок, и я облегчённо выдохнул.       Глаза у него какие-то… хрен с ним с цветом. Меня будто к месту приморозило и наизнанку вывернуло. Пока эти двое пререкались, я кое как поднялся на ноги. Но с рельс сходить было почему-то боязно. Старик опять повернулся ко мне, и я застыл как вкопанный. Жуткий он был, что до печёнок пробирало. — Ты уж не серчай, прости внучку мою. Зелёная она ещё, не понимает ничего.       Я пока тоже ничего не понимал. — Прими благодарность от всего сердца, что жизни не пожалел, спас непутёвую.       Дедок неожиданно поклонился, аж рукой земли коснулся. А до меня медленно доходило. — Спас? — Если б не ты, не вернулась бы уже моя кровиночка, — старик пожевал губу и продолжил. — Непонятно мне только, как ты здесь очутился?       Мне тоже. Ещё бы знать, где это «здесь»? Так девчонка, типа живая? И то хлеб. Даже полегчало как-то. А старик всё своё бормочет. — Вот уж заплутал, так заплутал.       И девчонка возле него вертится, за рукав всё тянет и смотрит жалобно-жалобно. — Да знаю я, знаю. Не висни. Сейчас посмотрим, чего сделать можно.       Дедок вновь оказался рядом, я вздрогнул. Да я тут второй раз кони двину! И опять в глаза уставился, да так, что не моргнуть. Долго смотрел, у меня аж слёзы из глаз покатились. А потом проговорил так непонятно: — Да ты ж вообще не оттуда. Место-то совсем не твоё было. Бродяга что ли? — Кто? — Блуждающий? — Не понял. — Мда. Ну-ка, поди поближе.       Меня будто воздушной плитой согнуло и придавило, не распрямиться. Костлявые пальцы схватили подбородок. А чернота старческих глаз приковала к себе. Собственные запекло огнем, я зашипел. Сквозь мутную пелену слёз на этот раз я тоже что-то увидел. Там, в тени белёсых ресниц притаилась бездна. Она была живая и опасная. И бесконечно холодная. Это её ледяное присутствие жгло мне глаза. Но было и что-то ещё, безмерно далёкое, но не менее важное. Боль забылась, как что-то несущественное. Казалось, ещё чуть-чуть и я смогу увидеть. Понять. Такое манкое, обещающее, свободное… и одновременно незыблемое. Могущественное… Непостижимое… — Божественное…       Гаркающий смех выдернул меня из омута бездны. Старик уже отошёл. А я всё смотрел в теперь уже хитро прищуренные глаза. — Ты мне тут не барагозь. Задатки есть-есть… Да не дорос ещё. Повеселил, ох, повеселил. Откуда только взялся такой? Да с тобой на стороже надо быть!.. Эх, староват я стал. — Ну что там? — повисла опять на длинном рукаве мелкая. — Не вижу. — Как это так? — неверяще изумилась девчонка — А вот так. Растратил он всю искру. Неосознанно это было. Вот и мне не видно. Случилось, наверно, что-то из разряда вон.       Старик отвлёкся от внучки. — А вот тут, — постучал он пальцем по моей груди. — …теплится ещё. Едва живо. Не понять даже, кто ты. Любопытно, конечно. Но как ты меня! — опять развеселился дед. — Чуть не переиграл!       А я стоял ошарашенный, не понимая о чём речь. Внутри всё ещё жило ощущение от прикосновения к чему-то совершенно необъяснимому, сердце лихорадило. — Ладно. Ты мне помог, и я помогу в ответ. Да и лучше не оставаться человеку здесь надолго. Надо вернуть тебя. Туда, откуда сюда приблудился, уже не получится. Мёртвых поднимать не стану, — строго взглянул на меня дед. — А вот туда, откуда изначально пришёл, попробую. Глядишь, сгодятся на что эти старые мощи. Но многого не жди. Ниточка слабая совсем, тропинку и не видно почти. — Ниточка? Куда вернуть? — Как куда? Домой. Только стой, где стоишь. С путей не сходи, что бы ни случилось.       Я замер, осмысливая информацию. Это что же, поживу ещё немного? И куда это «домой»? Да что вообще происходит?       А старик отошёл уже на приличное расстояние. Выпрямился, прибавив немало роста при этом. С щелчком размял шею и прищурился на небо. Я тоже посмотрел. За ветками почти ничего не было видно. Но у меня всё равно мурашки побежали по коже. Поднялся ветер, зашелестели листья, послышались далёкие раскаты грома.       Ко мне вдруг подбежала мелкая и потянула за рукав рубашки. Я наклонился к ней. — Спасибо, — сказала она, зарумянившись, и быстро поцеловала в щёку. — Не теряйся больше, — улыбнулся я ей и потрепал по волосам.       Ощущение от неё шло совсем другое, ни как от деда, вся она была какая-то родная, приятная. Я расстегнул синий бисерный браслет на руке и протянул ей без всяких сожалений. Бабушка ещё плела. — На память.       Мелкая спрятала ладошки за спиной и обернулась на деда. — Бери. Хорошая вещица.       Она взяла браслет, прижала к груди, такая радость засверкала в её глазах, что я чуть не прослезился. Она отбежала от меня к деду. А погода тем временем совсем испортилась. Я думал, ливанет. — Пора.       Старик посмотрел на меня, поднял клюку и громыхнул ей о землю. Будто не палкой стукнул, а сваю забил. От места удара по земле покатилась дрожь. Страшно стало так, что я чуть не дёрнулся назад. Но вспомнил, с места сходить нельзя.       Он ударил второй раз. Лес затрещал, как при тайфуне. Меня заколотило от страха. Но дедок обещал вернуть домой, где-бы это ни было. А это значит — жизнь.       Клюка третий раз опустилась на землю. Где-то наверху загрохотало так, что я чуть присел. И вскинулся на небо. Там, в обрамлении листвы разверзся колодец, дном его было фиолетово-чёрное небо, а стенки мерцали созвездиями. Я потрясённо замер под этим явлением. — Доброго пути, — раздался сильный, совсем не старческий голос.       И на меня опрокинулась вся мощь чужого неба.       Следующее, что я осознал, как иду, ноги совсем не хотят меня держать, а серый, выщербленный асфальт слишком быстро приближается. Только руки и смог подставить, чтобы не пропахать его носом. Сверху придавило рюкзаком. По ушам ударил шум большого города, по сторонам мелькала разномастная обувь, в голове — воспоминания последних минут жизни. А потом в лицо ткнулась бутылка воды. — Ты чего эт разлёгся?

***

      Тогда, припомнив последний эпизод своего жизненного пути (или посмертного?), я свалился обратно мешком с картошкой на пластиковый стул под зонтом от солнца у шаурмичной. Всё вокруг казалось нереальным, искаженным. И я рассмеялся. Так, как не смеялся, наверное, лет пять. С похрюкиванием и подвыванием, до слёз из глаз и сведённых щёк. — Господи, да что же это? Свят-свят-свят… — доносилось до меня бормотание продавщицы.       Мне было глубоко плевать. Вокруг творилась какая-то дичь. Я даже не мог понять, куда вернулся? Попал я в тот самый «дом» или нет? Что вообще тот дедок гнал? Я ведь точно жив? Можно радоваться? Или ещё нет? И это очередной мираж? Почему вокруг всё не такое, как я помню?       Я вцепился в волосы и уткнулся лбом в колени. В обозрении остался серый кусочек асфальта между выцветших синих кед с тремя полосками. В голове вяло зародилась мысль, что последний раз такие я носил, кажется, в школе или институте. И это привело к озарению. Может дедок ошибся со временем? И я оказался там же просто на насколько лет раньше? В ватной голове загорелась сигнальная лампочка. — Бабушка… А может?..       В груди запекло от маленького огонёчка надежды. Я опять подорвался, кинул тёплую минералку на стул и побежал так, как давно не бегал. Не думал, что меня надолго хватит, но в теле ощущалась лёгкость и энергия, ещё раз подтверждая мою догадку.       Меня заносило на поворотах, я едва успевал маневрировать среди потока людей, но скорость не сбавлял. В подземный переход я буквально скатился. Но перед эскалатором в метро резко затормозил. Развернулся и побежал дальше по переходу на другую сторону дороги, предпочтя на этот раз автобус.       Через сорок минут я был дома. Во дворе красовалась старая детская площадка с недавно покрашенными железными качелями. Я еле отдышался перед подъездом и опять побежал теперь на пятый этаж.       Ещё долго возился с блядским рюкзаком перед дверью, не имея представления, где в нём ключи. Потом только с третьего раза попал ими в замочную скважину. Наконец, распахнул дверь, забежал внутрь и будто в стену влетел.       За мной захлопнулась дверь. Я откинулся на неё и сполз вниз. Коридор красовался свежими зелёными обоями. Теми самыми, которые я поклеил в первый ремонт после бабкиной смерти.       Надежда осыпалась во мне горьким пеплом.       Зато тогда я решил, что догадка верна. Старик отправил меня назад во времени. То ли ошибся, то ли специально. Хрен его разберёшь. — Здорово, Лёх!       Тяжёлый хлопок по плечу выдернул меня из мыслей о прошлом. Оказывается, я уже добрёл до ворот универа. — Пашка?       Отвечаю на рукопожатие. — Ты чего такой бледный? — Да что-то… Не выспался. — Хорош киснуть, последний день же. Щас быстренько автомат получим и всё — гуляй Вася! Всё-таки Палыч — мировой мужик! — Там же оргсобрание ещё? — Да не, это девчонки как всегда кипишуют. В музей потащат, вроде программы на лето. Профком уже билеты выделил. А ты опять всё мимо ушей пропустил? — Музей?       Что-то заскреблось в памяти. — Ай, ну тебя. Ты в последнее время вечно в облаках летаешь. — А ты, смотрю, больно радостный. Так мечтаешь приобщиться к культуре?       Пашка хрюкнул. — Ты чё? У нас тут всё схвачено. Сначала мы тухнем в музее. А потом уламываем девчонок, чтобы они нас к себе в общагу пустили. Наташка согласилась, осталось Ленку дожать. Вовка уже дедовский самогон из деревни привёз. Говорит, забористый. Отметим хоть. — А что, в своей общаге не пьётся? — Ты как не студент. Зажрался совсем, в отдельной квартире живёшь. У девчонок же хавка всегда есть! Ну, и… девчонки, сам понимаешь, — Пашка сделал голос тише и поиграл бровями. — Ну? Ты же с нами? Учти, девки с тебя всё равно с живого не слезут. — Ай, да ну…       Я хотел отказаться. А потом подумал: да пошло всё! Заебало! Почему бы не сменить обстановку? Подышать столетней пылью? Пожалуйста! Ужраться палёного самогона? Дайте два! Уж лучше буду завтра помирать с похмелья, чем бесконечно прокручивать в голове сцены собственной смерти. — … ладно. Ладно-ладно. Иду я! — Класс! Теперь Ленка точно согласится. Она на тебя слюни с осени пускает. — Иди ты…       Я пихнул Пашка локтем в бок, не уточняя, что мне Ленкин интерес на хер не упал. Он закинул руку мне на плечи, как делал постоянно, пользуясь преимуществом роста. Хорошо он не знал, что вот его самого я бы рассмотрел. Перед глазами, как вживую, встал образ расслабленного англичанина после секса, стекающие капельки пота по ключицам…       Да мать его-перемать!       Я скинул лишний вес с плеч, поправил рюкзак и стартанул вверх по крыльцу, мечтая сбежать от собственных фантазий. — Лёх, ты чего? — доносилось мне в спину. — Быстрей начнем — быстрей закончим, — буркнул я.       В универе всё как обычно. Не успеешь переступить порог, уже тянет домой. Но сегодня и правда справились быстро. Пашка оказался прав, никакого собрания не было, девчонки потащили всех в музей. Сразу видно, готовились — марафет навели. Значит, пьянке точно быть. Походу, обломится сегодня Пашке.       Вообще, я рад за него. Мы поступали вместе и неплохо дружили. Там, в прошлой жизни, он стал первым объектом моего осознанного романтического интереса. Тогда я ещё не мог разобраться в себе и шугался собственных фантазий. С ним же случилась и первая близость. Как это часто и бывает случайно, неловко, по пьяни на очередной вписке. Это произошло уже под конец универа. Ничего серьезного, простая дрочка, а на следующий день морды кирпичом, типа ничего не было.       Мы никогда это не обсуждали. Но сеансы взаимопомощи повторились ещё пару раз. Правда, когда дошли до проникновения, Пашка сдулся. Надо отдать ему должное, не плевался, не морозился, а прямо сказал, что не его это, и пора заканчивать развлечение. Я принял такой расклад. А что мне оставалось? Ни про би, ни про латентность я тогда и не подозревал. Да и он тоже. Так что, посчитав друга скрепным натуралом, свалил в тень зализывать душевные раны. Я-то, дурак, влюбился.       Так и остались в прошлом весёлые студенческие деньки. А потом я понял, что мир намного больше, чем я себе представлял. И таких, как я, тоже намного больше. Интернет и вовсе стал спасением.       После выпуска мы виделись ещё пару раз на общих сборищах. А потом жизнь всех разбросала по разным дорожкам. — Ну вы чего там отстаёте?! — крикнула Наташка впереди.       Летнее голубое платье ей очень шло. Я бы даже сказал, что она красивая. Над ухом трещал Пашка, почему-то игнорируя свою зазнобу. На втором вроде курсе он с ней встречался. В прошлом я далеко не сразу сообразил, почему она мне так не нравилась. Смешно вспомнить.       Впереди замаячил спуск в метро. — Вы идите, а я на автобусе! — быстро бросил я ребятам и сразу свернул на пешеходник. Благо, здесь был наземный. — Мы догоним! — донеслось до меня Пашкино.       Народ махнул на нас рукой, только Ленка от них отстала и казалась обиженной. Неужели Пашка прав, и она на меня запала? Не было такого раньше. Друг догнал и по обыкновению закинул руку на плечи, без лишних вопросов. Он знал, что я не люблю метро.       Я ему где-то даже благодарен. Потому что именно он позвонил мне почти год назад в сентябре. Спрашивал, куда я пропал и почему пары прогуливаю. А я его даже не узнал и не мог взять в толк, про какие пары речь. То, что я ещё учусь в институте мне даже в голову не приходило.       Я тогда обшарил все закрома на предмет денег, заперся в квартире и пил, не представляя, что делать дальше. Налаженная, привычная жизнь пошла по пизде. Из этого времени я и не помнил толком никого. По тем, кого оставил в прошлом-будущем, не скучал. Да и не по кому было, по сути.       Я остался один в 96-м без компьютеров, интернета и телефонов. Без доставщиков всего и вся и без шизанутых самокатчиков. Какой-то удивительной профессией не владел. Карьеру, если это можно так назвать, младшего руководителя похерил. Плана «Б» не было.       Наверное, любой человек, хоть раз желавший изменить свою жизнь, развёл бы кипучую деятельность. Занялся бы собой. Как же, здоровое молодое тело. Или пошёл бы скупать баксы. Или реализовываться там, где давно мечталось.       Не то чтобы у меня не было таких мыслей. Но я чувствовал себя словно запертым в клетке из невозможностей с номером 96. Это был какой-то сюр. Едва выйдя за порог, я ощущал его всей кожей. Долгое время мне казалось, что мир вокруг — иллюзия. И она может в любой момент расползтись прямо под моими ногами, как старый вязаный свитер.       А ещё я чувствовал страх. Всепоглощающий ужас накрывал по ночам. Я боялся уснуть, потому что холодел от одной мысли, что для меня утро может и не настать…       Честно признаться, я чувствую всё это и сейчас, но ощущения значительно притупились. Тогда, после Пашкиного звонка, я решил плыть по течению и для начала обвыкнуться в новой для себя жизни. Через день я пришёл в институт. Не забыв по дороге заскочить в ларёк с шаурмой, чтобы подарить той самой продавщице цветы и коробку шоколадных конфет. Последние деньги за них выложил. Но если бы не она со своей тёплой минералкой, ещё неизвестно где бы я тогда оказался. Забрали бы в кутузку, как алкаша какого-нибудь. — Эй, прием! Мы едем? — А? Да.       Я быстро зашёл в открытые двери автобуса. На этот раз было свободней, и мы даже смогли вместе сесть. — Лёх, всё нормально? Ты сам не свой сегодня. — Нормально. Навалилось всего просто что-то. Забей.       Я потёр глаза. И, правда, что со мной сегодня такое? Устал? Ага, себе-то не ври. Просто завтра тот самый день, и ты ссышь как сука, что вдруг ровно через год всё и закончится? По какому-нибудь ебанутому велению вселенной — раз, и нет тебя. Как же осточертели эти мысли, и никуда от них не деться. Только пережить злоебучий день.       Откуда вообще взялась эта идея-фикс в моей башке, я и сам не знал. Но сидела там плотно. Это всё просто страх. Ссыкло ты, Лёха, с поехавшей крышей.       Откидываюсь на спинку сиденья и упираюсь лбом в окно.       Пока я пытался втиснуться в давно маленькую мне жизнь и заново знакомился с одногруппниками, мир не уставал потешаться надо мной. В какой-то момент я заметил его странности. Например, у Палыча, препода по Экономической теории, нет жены и никогда не было. Я как-то раз подслушал сплетни в деканате. На следующий день я выловил его в курилке у первого корпуса и спросил об этом в лоб. Он ответил, что холост, удивился, конечно, таким вопросам. Но мне-то что? Мне море было по колено, потому что похер.       А я ведь хорошо помню историю о его разводе. Её мусолили все, кому не лень, потому что его жена заявилась прямо на пары и устроила скандал, который был слышен двумя этажами выше. Мне даже стало жалко мужика. Не помню, были ли дети. Но это уже неважно.       Или вот Пашкина Наташка. Тогда я её, конечно, недолюбливал, но может поэтому и запомнил. Мне друг все уши прожжужал, что у неё младших то ли братьев, то ли сестёр семеро по лавкам. И она мотается к родне в гости каждые выходные, а он всё расстраивался, что вытащить её с собой никуда не может. А сейчас, вон, гуляет со всеми вместе, и не помню, чтобы она хоть раз отказалась.       Сначала думал, что это память со мной играет, и просто в голове всё перемешалось. Но таких странностей накапливалось всё больше. Когда Пашка заикнулся про младшую сестру, которой у него не было и быть не могло, я бы точно знал, мне, наконец, пришлось принять, что куда бы я ни попал, мир оказался другим. Не только время.       Накрыло меня тогда знатно. Я проебал подработку и сорвался в ночь в деревню, отвалив немалые деньги за такси. На этот раз не то чтобы сильно надеялся, но проверить стоило. В дачный сезон бабушка вечно пропадала на своих грядках. Что, если?       Но меня встретил заросший двор и пустой дом, пропахший сыростью. Я даже не успел расстроиться, потому что сразу всё перекрыл новый страх. А вдруг, её никогда и не было? В этом странном мире? Никакие логичные доводы против не работали.       Я опять бежал, как тогда от ларька с шаурмой. Теперь на кладбище. Через полчаса я выплёвывал лёгкие на её могилу и был бесконечно счастлив. Нет, она была и здесь. Пусть когда-то, но была. Мой единственный родной человек.       Всю ночь я просидел с ней. Выкурил целую пачку сигарет, вымочил джинсы в росе, но рассказал всё, что накипело. С рассветом я ушёл, пообещав в следующий раз обязательно принести с собой цветы.       Как ни странно, после этого меня и попустило. Я забил на все странности и начал вести условно нормальную жизнь. Ещё посмеивался, вот что делает разговор с умным человеком.       Автобус подскочил на кочке, и я открыл глаза. Похоже меня сморило. Я поднял голову с Пашкиного плеча и заметил его покрасневшие уши. Ну, блядь! Этого мне ещё не хватало.       До Пашкиного интереса ко мне ещё несколько лет, если он был вообще. Как и Ленка никогда в меня не влюблялась. Что ж такое-то? Хотя… Наверное, «я», разлива 1996-го года настоящий, и «я», 2014-го поехавший, сильно различаемся. Может им нравятся люди с ебанцой? Честно говоря, не помню, каким я тогда был. И не возьмусь судить, как меня воспринимали окружающие. Я себе всегда казался обычным, с поправкой на ничем незамутненную голубизну.       Надеюсь, что Пашке просто стало жарко. И никакие лишние чувства его сейчас не баламутят. Потому что моя влюбленность в него осталась где-то там, далеко в памяти.       Мы наконец-то добрались до конечной. Все нас уже ждали. И дёрнуло меня на другой конец города пиликать! Ленка сразу оказалась по другую руку от Пашки и тянула его вперёд, подгоняя. Может ей не я вовсе нравлюсь, а он?       Я, наконец, понял, куда мы идём. Музей какого-то то художника. Репина, Савицкого, Лазаря…? Ай, не помню. Да и шут с ним. Но место примечательное. Не просто небольшой домик, как это обычно бывает. А настоящий особняк в три этажа с колоннами и подъездной дорожкой. Красивое сооружение с точки зрения архитектуры. Сейчас он находится на отшибе, но пройдёт несколько лет, город разрастётся и вокруг построят целый микрорайон многоэтажек, экологически чистый, естественно. От уединения старого особняка не останется и следа. На место лесопарка придёт чётко очерченный забором квадрат сквера. Не выйдет у старичка доживать век в окружении таких же древних деревьев.       Внутри я был лишь однажды, как раз ещё в универе. Похоже, я сейчас проживаю этот момент второй раз. Перед глазами встал смутный, но красивый образ бальной залы: высокие потолки, колонны с венцом узорчатой лепнины, паркет, все стены увешаны зеркалами, большой камин. Кажется, было ещё пианино. Или это я путаю? Удивляло, что, не смотря на размеры помещения, в нем было меньше всего картин.       Внутри зародилось позабытое предвкушение. Я с удивлением понял, что с нетерпением жду экскурсии. Может пора заняться окультуриванием? Объезжу все достопримечательности города, потом и в другие смотаюсь. Чем не план?       Представительная дама в юбочном костюме и с шалью на плечах встретила нас на крыльце. Там же томились ещё несколько человек. Похоже, мы последние. — Ой, всё. Сейчас начнётся экзекуция, — заныл Пашка.       Да, не помню, чтобы ему такое нравилось. — Ради Наташки потерпишь. — А она тут причём?       Я покосился на Ленку и не стал продолжать. Меня сильнее занимали большие деревянные двери. Я ждал, когда их вот-вот распахнут. С одной стороны, хотелось вновь почувствовать размах внутреннего убранства, прикоснуться к другой жизни. С другой, я немного нервничал. Когда не до конца уверен, в какой реальности живёшь, соприкосновение с отголосками других времён заставляет напрячься.       Экскурсовод начала вещать про древний род и длинную историю сооружения и… Повела всех на внутренний двор. Я затормозил, разглядывая резных медведей на полотне двери. — А… Простите, пожалуйста, а что здесь? Мы не пройдем через главный вход?       Женщина обернулась и вопросительно посмотрела на меня, будто не понимая слов. Пауза затянулась. Шаль сползла с её плеча, и та наконец-то отмерла, дёрнувшись, чтобы её поправить. — Ох, там сейчас ремонт. Пойдёмте. Мы зайдём внутрь через другой вход.       Я с сожалением бросил взгляд на морды зверей и поплёлся за всеми. Вероятно, своей памяти лучше не доверять.       Выношу вердикт: экскурсия — ни о чём. Может поэтому я больше сюда не возвращался? Внутренний двор оказался небольшим. Из интересного там были только качели, якобы простоявшие пару веков. Хотя я посомневался, разглядев современные дюбеля. Внутрь нас провели узкими коридорами, увешанными картинами так, что перед глазами всё смешивалось в одну аляпистую кучу. Всего в паре небольших помещений разместилась реконструкция быта местных жильцов и несколько картин. Больше походило на выставку народных ремёсел.       И всё бы ничего, но я никак не мог соотнести размеры особняка и тех коморок, которые нам показали. Это едва пятая часть только одного крыла. У них там ремонт всего здания что ли?       Под конец я не выдержал и улизнул от группы, когда Пашка, наконец, отвлёкся на старый ткацкий станок и отцепился от меня.       Выйдя на свежий воздух, закурил, выпуская из себя раздражение. Снаружи здание выглядело намного приятнее. Я обошёл его и поднялся по ступенькам на террасу. Сюда выходили несколько дверей. Я проверил одну — закрыто. Наверное, те, кто здесь жил когда-то, также выходили сюда охладиться после душных балов.       Я прошёлся вдоль, рассматривая большие окна. Странно, не думал, что в те времена такие делали. Я уже отворачивался, когда заметил, как внутри кто-то прошёл мимо. Рабочие? Я двинулся дальше за тенью и подошёл к следующему окну ближе.       Улыбка сама растянула губы. Про себя я истерично ржал. Потому что шиза меня всё же настигла. Я прибавил ходу, чтобы опередить шедшего внутри и оказаться у третьего окна быстрее. Нет, ну, глубина собственного воображения меня поражала. Было бы освещение внутри получше, так вообще.       Человек-мираж по ту сторону замедлил шаг. Я, веселясь, проскочил до следующего проёма, оказавшись опять первым. Моя шиза догнала меня и оказалась совсем близко к окну с той стороны. Уверен, моя улыбка стала абсолютно безумной. Я выдохнул клубы дыма ему в лицо, они расползлись по стеклу, туманя образ моих горячечных снов, только пронзительный взгляд им не удалось притупить. Меня тряхнуло. Я сорвался дальше. И, как назло, следующими были глухие двери. Внутри укололо иглой страха, а вдруг он мне больше не привидится?       До следующего окна я почти бежал, резко затормозив в конце. Ещё секунду я вглядывался в сумрак по ту сторону стекла, прежде чем человек, который не покидал моих мыслей, ни появился и здесь.       Мы рассматривали друг друга с любопытством дегустаторов, оценивающих разводы вина на бокале. Я проследил, как он нахмурился. Ох, от такого сурового взгляда у меня позвоночник словно электричеством продрало. Потом он повёл головой, будто воротник стал тесен, посмотрел опять на меня и кивнул в сторону. Я боялся разорвать зрительный контакт. Вдруг исчезнет? Но всё же быстро бросил взгляд по указанному направлению, судорожно припоминая, что там главный вход.       Улыбаясь, я медленно отошёл от окна, наблюдая, как он делает то же самое. И резко развернулся, припустив куда «сказали». Мне ещё здание огибать, путь внутри дома скорее всего будет короче. В голове билось одно: быстрее-быстрее… Оказалось, терраса не опоясывала поместье целиком. Впереди замаячил парапет. Я плюнул на своё окультуривание и перемахнул его, спрыгивая вниз. Хорошо хоть тут невысоко. Всё равно еле устоял на ногах, проскользив по траве и едва удержав рюкзак от полёта через голову. Остановиться было смерти подобно, и я побежал дальше, игнорируя пешеходные дорожки.       Взлетая по крыльцу главного входа, чувствовал, как сердце бьется уже где-то в горле. Я не успел всего пару шагов сделать до резных дверей, как они резко распахнулась, пропуская моего англичанина во плоти. Реальный так точно, потому что я по инерции влетел в него, чуть не сбив с ног. Ему пришлось меня ловить. Снова. Я был категорически не против. Громкий хлопок закрывшихся дверей прошёл почти незамеченным.       Я опять рассматривал его, как в первый раз. Нет, я нагло пожирал его взглядом, чтобы запомнить наверняка. Высокий лоб, брови вразлёт, глубоко посаженные глаза, с залёгшими под ними тенями, нос с горбинкой и острый подбородок. Пряди шёлковых волос, скрывающие высокие скулы. Бледная, ровная кожа, даже мимических морщин почти не видно вокруг век. Только суровые складки у губ и между бровей. Кажется, этот человек не умеет смеяться. Но я-то точно знаю, что это не так. А глаза… Они оказались и впрямь чёрные, а не карие, как я подумал тогда. И было что-то в них такое - манкое…       Иссушающая жажда, которая три дня назад пустила корни глубоко внутри, теперь молниеносно прорастала в каждую клеточку тела. Ослабить цепкую хватку на его плечах не получалось. Я сглотнул, душа в себе скулёж. Одежда, которая мялась под пальцами, на мой вкус, была лишней. Но прощу ему такую оплошность. Его руки через тонкую футболку я чувствовал отлично. Я опустил взгляд на губы, прекрасно помня какие поцелуи они могут дарить, и поплыл окончательно. — Лёха! Ты куда пропал?.. Лёх?       На плечи легла тяжёлая рука и потянула назад. Моя мечта меня тут же отпустила. А я в полной дезориентации пытался понять: что происходит? Кто смеет вероломно рушить столь сладкий миг?       Но мозги всё-таки встали на место. Жаль. Я оглянулся на Пашку, который опять повис на мне. Точно, экскурсия же. За его плечом я видел, как подтягиваются и остальные. Да ну на хер! — Ээ… Знакомого встретил. Не виделись сто лет, — я скинул лишний вес с плеч. — Слушай, Пашка, планы поменялись. Извинись за меня перед девчонками. Я в следующий раз проставлюсь. — Эй, погоди-ка…       Я взглянул на англичанина. Тот стоял обманчиво расслабленно с самым независимым видом, вскинув подбородок, замораживая окружение одним взглядом. Ох, мааать… Казалось, кожа зудела изнутри, отражая моё желание прикосновений. Я схватил его за запястье и медленно потянул. Он прищурился на меня, но сделал шаг. Я на радостях расплылся в улыбке и, уже не стесняясь, потащил его за собой, сбегая вниз по ступенькам крыльца. Перестук каблуков его начищенных ботинок стал музыкой для моих ушей. — Лёх, да стой ты! Куда?..       Ага, щаз. Меня теперь и поездом не остановишь. Я махнул Пашке на прощанье. — В следующий раз. Хорошо вам повеселиться!       А уж как я оторвусь!       Мой вновь найденный незнакомец с лёгкостью поравнялся со мной. Перехватил руку, сжав в ладони. И теперь уже он тянул меня за собой, а я старался не отставать от его широких, летящих шагов. Полы длинного плаща хлестали по моим ногам. Плащ! Летом! Ну и похер. Он ему блядски идёт!       Я едва не пищал от накатившей радости, по-детски яркой. Нет, Лёха, тридцать шесть лет не пищал, и не хуй начинать. Но бляяять! Как же хочется!