Без шуток

      Когда люди говорят, что им хорошо, что они имеют в виду? Как это «хорошо»? Где? Какую мерку они нашли, чтобы опознать своё «хорошо»?       Понятия не имею, как это происходит, но мне сейчас хо-ро-шо. Оттого непривычно. Поэтому не тороплюсь шевелиться и выбираться из-под одеяла, бережно обнимающего меня. И собираю картинку реальности после сна.       Настольная лампа с абажуром мягким светом создаёт тёплый полумрак. Мой уютный кокон обретается на диване. Рядом заставленный журнальный столик, за которым на ковре сидит мой англичанин. И это тяжесть его запрокинутой головы я чувствую на себе.       Мне становится достаточно.       Обычно люди созерцают завораживающие пейзажи и необъяснимый космос. А я — его. Будто чёткий профиль может открыть его природу, заломившаяся прядь — привычки, крупные суставы расслабленной кисти — профессию. А остатки спиртного на толстом дне стакана — печали.       Я считал себя нежадным человеком. Но сейчас вижу, что категорически заблуждался. Внутри медленно просыпается неясное желание, точка тяготения. Ворочается, располагается, пытаясь поудобнее устроиться. И я уже знаю, что больше не смогу выселить неудобного душевного квартиранта.       Тянусь к выбившейся пряди — влажная, наверное, после душа — отвожу от лица и заправляю за ухо. Англичанин не реагирует. Значит, давно понял, что я не сплю. Зарываюсь пальцами в волосы и массирую кожу головы. Он медленно переводит на меня взгляд и только.       Те же помянутые люди по-разному реагируют на ласку. Но есть два понятных варианта. Если им нравится, они прикрывают глаза, их движения приобретают плавность или вовсе затихают. Если нет — они скорее прекратят подобные поползновения на корню. Но мой незнакомец из странных. Он не жмурится от ощущений, но и не отталкивает мою руку. Да, он замер и не двигается, но это настолько неестественно. И он наблюдает. Не за рукой, за мной. Будто читает следующие действия и готовится к ним.       Тогда глаза закрываю я и ловлю кайф от оплетающих пальцы гладких прядей. Поэтому так неожиданно щекотное дыхание на раскрытой ладони и поцелуй в её центр.       Странный. Не открывая глаз, поглаживаю скулы, наслаждаюсь мягкостью мочки, изучаю абрис губ и линию челюсти. И мне всё ещё хорошо.       Я бы плавал в этом состоянии вечно. Но вспоминаю, что время скоротечно, а заодно и всё случившееся «до». Я ведь понятия не имею, как оказался на диване, под одеялом, абсолютно нагим, с ощущением, будто кто-то вымыл меня до скрипа. При этом желание помыться осталось, хотелось смягчить словно стянутую кожу.       Боги, какая стыдобища. Щёки печёт изнутри. Я оставляю своё увлекательнейшее занятие и прячусь с головой под одеялом. Но оно не спасает от раздавшегося смешка… Ну, конечно же!       Выныриваю из укрытия и буравлю взглядом англичанина. Тот пофигистично цедит напиток. И меня это бесит. Выхватываю у него бокал и опрокидываю в себя. Коньяк. — Йе-тить! — горло обжигает.       Но мне уже подают стакан сока. Выпиваю залпом и его. Апельсиновый — мой любимый. Становится легче. А заграничная зараза всё посмеивается. Мне должно быть стыдно и неловко, и всё равно почему-то тоже разбирает смех. Но мстя — дело святое, и незнакомцу прилетает подушкой. Из-за маленького расстояния эффект отмщения получается не тот. Но опешивший наглец вызывает новые приступы хохота.       Я ожидал, что мне вернётся снаряд. Но подушку конфисковали, а меня смерили задумчивым взглядом. Вдруг англичанин потянул за край сползшего одеяла. Медленно так. Ещё медленнее до меня доходит, что сейчас останусь нагишом, и вцепляюсь в покров. А потом осознаю абсурдность ситуации. Что он там не видел? Расслабленно откидываюсь на подлокотник, скрестив руки за головой. Ну смотри-смотри, не жалко.       Его ухмылка становится шире, настораживая. К оголённому боку вдруг прижимается пузатый стакан. — Холодно!       Я подскакиваю, как ужаленный, и содержимое бокала выплёскивает на живот.       Раунд. — Так нечестно!       Я валюсь обратно, бурча: — Кто насвинячил, тот и убирает.       Англичанин явно ничего не понял, но, видя, что делать я ничего не собираюсь, не спеша склоняется и проводит языком по животу, слизывая коньяк.       Я застываю, наблюдая за этим действом. До невыносимости будоражащим действом. Мышцы живота подрагивают от щекотных влажных ощущений.       Поймав последнюю каплю у тазовой косточки, незнакомец перекатывает её во рту, будто смакуя, и нагло смотрит на меня в ответ.       А я хочу его коньячные губы.       И через секунду они оказываются мои. Горько-сладкий привкус мешается с нотой апельсина на языке. А я, смешавшись с одеялом, перетекаю на его колени. Да, в прошлый раз мне там нереально понравилось. И я в наглую заявляю на них эксклюзивные права.       Меня опять обволакивает этим странным «хорошо». Хочется длить и длить неспешный поцелуй…       Мы долго сидим рядом, на полу; он — полностью одетый и застёгнутый; и я — полностью раздетый в драпировке одеяла. Мои щиколотки путаются в длинных ногах, пока я пытаюсь скормить ему дольку апельсина. Его пальцы поглаживают голые коленки, пока он ухмыляется с того, как я морщусь от глотка алкоголя.       Иногда мы молчим. Хотя в нашем случае лучше подобрать другое слово. Но это именно оно. Молчим абсолютно, разделяя безмолвие комнаты. Пока кто-то ни вздохнёт чуть глубже, ни прижмётся чуть сильнее. И тогда мы восполняем недосказанность коньячно-апельсиновыми поцелуями.       Он почти никогда не отводит от меня взгляд. Всегда, хотя бы вскользь, но гладит холодным чернённым лезвием. От этого внутри, на тлеющих углях томления танцует возбуждение… в паре с предчувствием.       В один момент желание, настоянное на коньячном апельсине, переливается через край и захлёстывает высокой волной. Пытаясь отдышаться от крышесносного поцелуя, я выбираюсь из полуобъятий и ретируюсь в ванную — нужно подготовиться.       Меня провожают взглядом. А забравшись под тугие струи воды, понимаю, что не перестаю его чувствовать. Обернувшись, вижу англичанина, облокотившегося бедром об умывальник.       Это даже забавно. Собирается помочь или присоединиться? Щедро лью местного геля и намыливаю руками тело, поглядывая на любовника. Но что-то царапет, не давая раслабиться. Я бы понял, если бы он откровенно рассматривал открывшуюся наготу или проявил какую-то активность. Но он ловил мой взгляд и почти не отвлекался. Смотрел так, как будто… как будто… запоминал.       Руки опускаются сами. Я подставляю под льющуюся воду саднящие губы и плотно прикрытые глаза, пытаясь переварить догадку. — Когда? — … — Просто скажи: когда? — … — Ну!       Я бью по тугим струям наотмашь, капли прошивают шрапнелью наглухо застёгнутую рубашку. — Сегодня.       Кусаю губы, чтобы с них не слетели больные вопросы. А надолго ли? А куда? А приедешь ли?.. Мы ещё встретимся?..       Крепкий хват на запястье, и меня тянут из-под душа. Сопротивляюсь — я ещё не готов встретиться с реальностью. Тогда меня обхватывают целиком. Чёрная рубашка пропитывается водой, которая стекает дальше по брюкам.       А я вдруг понимаю, что хочу также — пропитать его целиком. А лучше и вовсе впитаться.       Когда меня вытаскивают из ванной, я больше не протестую. А оказавшись на холодном полу, тянусь навстречу. И весь мокрый обнимаю крепко-крепко, также как он, мешая легким выполнять свою работу.       Дальше мне кажется, что я дышу только поцелуями. Глубокими, теми самыми, которыми мой незнакомец нагло трогает душу. Оставляет на ней влажные отпечатки. Пусть. Пусть вынет её целиком и заберёт с собой. Не знаю, как я это переживу, но точно запомню.       Свалка осколков моего мира начинает вновь дребезжать, но я не обращаю внимания. Потом. Потом будет время заново его собирать. Слишком много времени…       А сейчас он весь мой. Мой. Я клеймлю его собой: впиваюсь пальцами в спину; срываю одежду, наплевав на щёлкающие по полу пуговицы; сжимаю зубы на ключицах… и позволяю затеряться в чёрных волосах солёным каплям.       Также, как позволяю опрокинуть себя на кровать, которую до этого и не замечал.       Путаясь в мокрых простынях, подставляюсь под жадные руки и беспощадные поцелуи. Мельком надеясь, что по карте синяков ещё неделю буду вспоминать эту ночь поминутно.       Как присваиваю твоё дыхание. Оно только для меня, и оставить его можно только во мне или на мне.       Как ты в ответ забираешь мои стоны, слизываешь эмоции, просвечивающие сквозь кожу, и виртуозно добиваешься новых.       Внутри бьётся в агонии уже не жажда. Это неприкрытая жадность, знающая свои вектор и цель. И я не представляю, есть ли у неё предел насыщения. Боюсь, мне никогда не проверить…       Кажется, мы тратим слишком много времени, чтобы меня растянуть. Но плевать, я готов потратить на это ещё пару вечностей, была бы возможность…       Поэтому откликаюсь на малейший намек: развожу ноги так широко, как только могу; ловлю ритм толчков твоих пальцев; затихаю, когда ты накрываешь меня собой, вжимаясь членом в пах, а лицом в шею; оказавшись на коленях, прогибаюсь, таю от приглушенного рыка на затылке и впитываю твою дрожь лопатками…       Когда чувствую член у входа, не понимая как, проламываюсь в пояснице ещё сильнее, упираясь грудью в кровать.       Ты оказываешься внутри всего за пару несдержанных толчков. И на мгновенье мне становится вновь просто хорошо. Ты переплетаешь наши пальцы, льнёшь сверху. Я вслушиваюсь в хриплое дыхание, смешивая его со своим; чувствую всего тебя кожей…       Но тяжеловесное время подталкивает секунду, и краткий баланс рушится. Ни ты, ни я не против. Потому что, несмотря ни на что, мы знаем, может быть ещё лучше. Как тогда, в первый раз. Помнишь? Без слов и с полной отдачей… Первый уверенный толчок, и несдержанный стон… Конечно, помнишь.       Нас сметает общим желанием, сбрасывая с обрыва.       И наслаждаясь безумием падения, я присваиваю тебя себе, снова и снова подаваясь навстречу толчкам. Желая, только чтобы жарче, резче, теснее. Ближе.       И ты исполняешь мои желания. Вот так, как всегда. Будто так и надо. И теперь это самое невероятное, что со мной когда-либо случалось. Отчего меня выламывает в твоих руках сильнее. Но тебе нравится, я точно знаю.       Подняв на колени, ты впечатываешь меня себе в грудь. Спелёнатый горячими руками, я могу только перехватывать поцелуи и насаживаться сильнее, пытаясь поймать рваный ритм. Вдруг внутри разливается тепло. А я расплываюсь в сумасшедшей улыбке, потому что мне уже не просто «хорошо» или «лучше». Мне охуенно, несмотря на изнывающий стояк.       Какое-то время мы сидим недвижно. Я слизываю капли пота с твоей шеи и подбородка, поглаживая бёдра. И вскрикиваю от неожиданности, когда ты вдруг толкаешься снова. И ещё раз. Я чувствую, как наливается твой член, вновь растягивая вход. И неразборчиво мычу восторги во влажный поцелуй, пока ты трахаешь меня с оттяжкой, сжимая соски. — Come on, — хриплое по загривку.       А вслед бешеные толчки и крепкая ладонь на члене. Я изливаюсь в считанные секунды, захлебнувшись общим стоном. Но не успеваю даже до конца этого осознать — ведь меня даже не думают отпускать. Позволяя мне растечься на спине, вновь заполняешь собой. А меня болезненно лихорадит от не успевших стихнуть ощущений.       Но. Разве мне другого надо?..

***

      То, что уже утро, я понимаю по узким просветам сквозь шторы, разрезающим наш полумрак. Я бы залил окна гудроном, лишь бы не знать об этом.       Мы уже успели принять душ, стянуть с кровати белье и накинуть на матрац покрывало. Но не смогли уйти. Поэтому лежим полностью одетые на условно заправленной постели и разглядываем друг друга.       Так странно прощаться с человеком, которого не знаешь.       Я боюсь спросить, как его зовут. Мне страшно давать название хоть чему-нибудь. Будет ли проще расстаться с незнакомцем, чем с человеком, у которого есть имя?       И так ли оно важно?       Уткнувшись носом в тёплую шею, я дышу его запахом. В нём есть не только нотки жимолости. Это странный, горьковато-сладкий букет. Обычно воздух полнится такой прозрачной сладостью туманным утром на поросшем лугом берегу реки.       Сейчас мне тихо и тепло. Я доволен, и мне как будто больше ничего не нужно. Так тоже бывает нечасто. Помню, очень давно я подобное испытывал. Зимним вечером, когда под самые окна подбирается непроглядная темень, а небо полнится густой россыпью звёзд, я уплетал масляные блины, греясь у печки, и слушал бабушкины сказки.       Я заглядываю в чёрные глаза и улыбаюсь. Было в них что-то такое — обещающее холодный, зимний вечер в свете звёзд. Но очень уютный, сказочный вечер.       Кончики ресниц щекочут подушечки пальцев. Сам не заметил, как снова дотрагиваюсь до него. Почему-то незнакомец всегда замирает, когда я касаюсь лица. Странный. Жаль мне никогда не узнать, почему так.       Он ненавязчиво уходит от прикосновения и мягко прижимается к моим губам. Сколько раз это уже повторялось? Но мне нравится. Приятно. Нежное касание обволакивает меня целиком. Наверное, так могло бы когда-нибудь быть: в залитой солнцем спальне, с настежь распахнутыми дверьми на балкон, через которые ветер наполняет комнату ароматом весенних цветов, раздувая невесомые занавески. И обязательно хриплый шёпот у виска: «Доброе утро.»       Я буду помнить. Даже то, чего не случалось. Потому что, всё это и есть мой безымянный незнакомец.       Из гостиницы мы выходим, держась за руки. Рассветные лучи ещё не достигли земли и воздух абсолютно прозрачен в утренних неверных сумерках. Сразу становится зябко.       На удивление, в самый тихий час довольно людно. Кто-то снуёт туда-сюда. Может, въезжают, а может для них вчерашний развесёлый вечер ещё не кончился.       Мы стоим странные и непонятные, нас обходят и не замечают. И кажется, будто мы одни.       Я не знаю, как развернуться и уйти. Не знаю, как не длить момент. Не знаю, как его не омрачить. И не знаю, что сделать, чтобы было не так больно.       Интересно, о чём думает он? Поворачиваюсь и ловлю на себе его взгляд. Не сговариваясь, мы отступаем в тень колонн у входа. Будто поворачиваем время вспять. Совсем чуть-чуть. Только чтобы хватило погреть руки на тёплой спине под плащом, невесомо расписаться поцелуями друг на друге, проверяя не успели ли забыться предыдущие.       Ты плавно отступаешь. А я улыбаюсь, оставаясь у колонны. Ещё пара твоих шагов назад. Бездна глаз, ускользает от меня, полоснув напоследок. И мне остаётся вид прямой спины, обтянутой чёрной тканью, потом вытянутый силуэт, пока фигура совсем ни размывается, скрываясь за поворотом. — До встречи, — шепчу я, заклиная.       Подрагивающими губами, сведёнными в улыбке, зажимаю фильтр и прикуриваю. В это прозрачное утро мне остался только горький дым. В нём тонет небо, подпёртое крышами, перспектива улицы и тротуар.       Вот и сказочке конец. — Цыгарки не будет? — слух царапает слишком жвачное произношение.       Акцент? Вскидываюсь и тут же разочаровываюсь. Голубые до прозрачности глаза, вьющаяся чёлка… Не он. — Держи, — хриплю, связки подводят.       К пачке тянется рука с замысловатой татушкой на запястье. Щёлкаю зажигалкой, помогая прикурить. Мужик странно косится на меня, но отходит к своему приятелю. От них доносится: — Ну что? — Магл похоже, — мужчина машет рукой, мол, неважно.       Это он меня сейчас обозвал? Магл? Что-то знакомое… Поттериана?       Они устремляются дальше по улице. Тут где-то слёт ролевиков? Ага, в России девяносто шестого в полчетвёртого утра… А книжка разве уже написана? Пока скрипят извилины, залипаю на широкие полы плаща одного из мужчин. Или это пальто? Меховой ворот как бы намекает…       Меховой! Етитская сила! Меховой ворот!       Не успеваю преисполниться, как два силуэта моргают, и я вижу их уже у поворота, в котором скрылся мой незнакомец. — Мать моя — женщина, отец мой — мужчина… Да что за херня?!       Подхватываю рюкзак и стартую без разгона в ту же сторону. Ебучий плащ, странный акцент, странные, странные… Все! Все, блядь, странные! Что вообще творится?!       Меня заносит на повороте. Двор-колодец. Оглядываюсь — никого нет. Второй выход впереди. Проношусь насквозь, вылетая на проезжую часть. Визг тормозов. — Придурок! Жить надоело?! — Не хуй гонять по ночам! Спать пора!       Растерянно кручусь вокруг себя. На сколько хватает взгляда — пусто. Только сквер на другой стороне. Снова бегу. Ныряю в ворота, через аллею, дальше… Наваждение холодит затылок, не даёт остановиться. Слева мелькает штрихкод забора, впереди — никого, справа — дорожка. Туда. Очередная двойная сплошная, тротуар. Проношусь между домами.       Вспышка.       Такая яркая, что ослепляет. Резко торможу и прижимаюсь к кирпичному торцу. Пытаясь отдышаться, выглядываю из-за угла.       Это что ещё за электрошокер дальнего действия? Бело-голубой свет бьет по глазам. На обратной стороне век, как в негативе отпечатывается сцена: меховой ворот, закрывающий половину спины мужчины с вытянутой рукой вперед; его спутник лежит на спине; молния взрывает асфальт у ног… моего незнакомца. Я открываю глаза и быстро выглядываю ещё раз. Точно. Мой.       Мать-перемать, какого хрена?! Готов поклясться, что видел летящую горизонтально молнию!       Ладно. Ладно-ладно. Спокойно. И не такое ещё видали. Да? Да.       Совсем близко раздаётся хлопок. Красные искры чуть не поджигают джинсы. Да вы издеваетесь!       А за углом продолжает разворачиваться пугающе завораживающее действо, будто два дирижёра пытаются переплюнуть друг друга. Хлёсткие взмахи, свист, разноцветные вспышки, от которых кажется дрожит и плавится воздух.       Зрелище могло быть ещё интереснее, если бы я не видел прорехи на плаще своего англичанина.       Надо что-то делать. Только, блядь, что?!       Лезу в рюкзак, но там ничего путного кроме книг и разной мелочёвки. Полиция? Да тут можно сразу санитаров вызывать.       Вдруг всё стихло. Выглядываю: мой англичанин стоит на коленях, его трясёт в паутине зелёного света. А меня, кажется, вместе с ним. Понятия не имею, что это. Но оно жуткое.       Внутри всё переворачивается и замирает. Под грохот крови в ушах из самых тёмных глубин поднимается ледяная ярость.       Мужик в мехах медленно движется к англичанину, не сводя с него кончика тонкой штуковины, брызжущей зелёными искрами. Раздаётся его хохот, под раскаты которого я выворачиваю из-за угла. На каждый второй удар сердца стелю шаг. Тихо. Кроме неожиданности у меня ничего нет. Подхожу со спины. Широкий замах. Осколки стекла отлетают от его головы. Обжигают мне щёку. Он заторможено разворачивается. Перехватываю розочку удобнее. Замах. Попадаю куда-то в плечо, готовясь дорого продать свою жизнь. Но он медленно оседает, закатывая глаза.       Тишину полнит тяжёлое дыхание — моё и… Я поднимаю взгляд. Моя бездна вглядывается в меня в ответ. — Вот же, пригодилась, — повожу рукой с разбитой бутылкой из-под колы. — Допил, забыл выкинуть, — говорю лишь бы что-то сказать. — Эм, привет? Тут у вас, конечно, очень мило... Ну да нам уже пора. Валим!       Я бросаюсь к англичанину, пытаюсь поднять. Его бьёт дрожь. Под ладонями чувствую, как конвульсивно сокращаются мышцы на его руках и спине. Стараюсь не представлять, как это должно ощущаться. Но ему удается встать.       Закидываю его руку на плечи и тяну прочь отсюда. Мы минуем двух уродов, когда сзади слышится: — Вот же мелкая блядь…       Англичанин успевает развернуться первым, вскинув руку с чёрной палкой. Перед самым лицом взрываются искры, будто разбившись о воздух. И это до одури страшно.       Пока мужик пытается совладать с координацией, его достаёт атака англичанина. И я тяну его за собой, срываясь с места. Заворачиваем за угол. Встаю, как вкопанный — там двое. И в их руках эти непонятные длинные девайсы.       Свист из-за спины. Оглушающий взрыв. Под ногами прибывших фонтаном взметается земля. Мне кажется, я на полигоне, где когда-то учился бросать гранаты. Рефлекторно закрываю голову и падаю вниз. Но меня обхватывают поперек туловища. Перед глазами резко скручивается реальность, внутри — желудок. Не могу вздохнуть. А когда получается, вижу под ногами ковёр… скомканное постельное бельё… кровать со смятым покрывалом.       Номер, в котором мы недавно были.       Оборачиваюсь. За спиной стоит англичанин и всё ещё держит меня одной рукой, а в другой — чёрная палка… палочка….       Меня мутит физически и морально. Так хуёво я себя чувствовал последний раз, когда окунулся в алкотрип год назад. — Я… Я ничего не понимаю.       Нет, не так, я уже знаю, догадываюсь, но не могу поверить. Англичанин, палочка, магл, светопредставление, плащи, перемещение… Я сумасшедший.       Этого ведь не может быть?       Мой незнакомец неотрывно наблюдает за мной. — Как тебя зовут? What is your name?       Он молчит, но потом губы размыкаются. Два резких глухих хлопка. Пока оборачиваюсь, матрац взлетает в воздух, дезориентируя преследователей синтетическими фейерверком. Меня дёргают, и мы вваливаемся в ванную, закрыв дверь. — Как они, блядь, нас…?       Вопрос тонет в вакууме. Внутренности скручивает. Мельком замечаю падающую из проёма дверь. А следом вижу качели в своём дворе. — Блядь!       Меня сейчас вырвет. Только раскисать видимо некогда. Вцепляюсь в англичанина, делая пару глубоких вздохов. Перехватываю за руку и тяну за собой. — Бежим. Go, go, go!       Мы, как придурки, в абсолютно пустом дворе мчимся на предельной скорости. Игнорируя дорожки, перемахиваем низкие заборы. Залетая в арку, слышу очередные хлопки. — Вот суки, не отстают.       Кидаю взгляд на англичанина — бледный. Плохо. Перебегаем дорогу. Надо успеть скрыться из виду. Следующие дворы — сквозные, там попроще будет. Над головой раздается звон, нас осыпает стеклом. Ублюдки — окно кому-то разбили.       Мы петляем как зайцы, только вместо леса родной район, исхоженный вдоль и поперек. Срезаем тропинками, прём напролом сквозь кусты, перебегаем по крышам гаражей. Жалко дыхалка не бесконечная. Мой англичанин явно не выдерживает темпа.       Но, как оказалось, может компенсировать. Когда впервые на ровном участке дороги меня без предупреждения утянуло в перемещение, и мы на бегу вывалились в конце улицы, я чуть не поцеловал асфальт. Но меня удержали за руку. Следом взбунтовался желудок. Но у него выбора не было, приходилось сидеть смирно. Жаль, преследователи тоже не лыком шиты, и тем же образом пытались нас догнать.       Пятый прыжок. Перед глазами всё плывёт и мерцает розовыми мушками. Не быть мне космонавтом. Эта гонка стоит того, чтобы запомнить на всю жизнь. Если, конечно, мне её ещё сколько-то осталось.       Знакомая девятиэтажка. Зелёная деревянная дверь. Домофоны ещё не придумали. Бесконечные секунды, пока откроется лифт. Нервно бью по кнопке девятого этажа.       Мы приклеиваемся к ненадежным стенам тесного убежища и переводим дух. От усталости даже глаза поднять сложно. Но я осматриваю своего англичанина. Плащ в лохмотья, пропитанный кровью, лицо бледнее простыни, подрагивающие губы, испарина на лбу. Если он отключится…       Из лифта он выходит первый с палочкой наготове. Но топот ещё где-то далеко внизу. Я бросаюсь к лестнице на крышу. Толкаю люк. Есть! Открыто. Самая знаменитая крыша района не подвела. Сколько бессонных ночей под звёздным небом она знавала.       Мы выбираемся наверх, захлопываем крышку. Пока я ищу, что поставить сверху, англичанин сосредоточенно водит над ней палочкой и что-то бормочет. Я подхожу ближе. Ах да… — Сработает?       Кивка мне хватает. Я ныряю под его свободную руку, привалившись к боку. Так надёжнее. Если кто-то из нас сядет, вряд ли уже встанет.       Англичанин, не спуская взгляда с люка, вдруг протягивает мне цепочку с металлической подвеской. — Что это? — Portkey.       Я туплю. Пока в памяти что-то ни щёлкает. — Порт-ключ? — Да. At four.       Он достаёт карманные часы. Стрелки показывают без двух минут четыре. Полчаса. Прошло каких-то грёбаных полчаса. А мне чудится, что мы бегаем как хомяки в колесе невероятно долго. — А куда…       Напрягаюсь от звука глухого удара. Ещё один. Казавшаяся тяжёлой крышка люка вздрагивает. Бросаю взгляд на часы, отсчитывая секунды. Англичанин поднимает палочку.       Наматываю цепочку портала на наши сцепленные руки. Так же это работает? Ну, давай же, быстрее. Быстрее, быстрее, быстрее…       Пока сердце разбивается о рёбра, внутренности в очередной раз скручивает. Меня сжимает со всех сторон так, что кажется, я этого не переживу.       Вдруг в ноги ударяется мягкая земля.       Темно.       Ветер гуляет на просторе, холодя кожу.       Впереди широкий склон. В самом низу горят жёлтые огни какого-то города. Над головой звёзды. Я оседаю во влажную траву. И утягиваю за собой англичанина. — Где мы? — Дома. — Дом? Англия? — Да.       Я ещё не верю.       Поднимаю наши руки, пытаясь разжать пальцы — свело. Снимаю портал. — Они нас найдут? — Нет. — Как… Как тебя зовут?       Он почему-то молчит. — Ты мне задолжал целую историю, не думаешь? Так, как тебя зовут? — Snape. Severus Snape. — Самый молодой мастер зельеварения последнего столетия… — повторяю клешированную фразу, как в бреду.       Меня ведёт. Этого ведь не может быть. Всё-таки Поттериана? И даже целый Снейп! Непросто кто-то из массовки, а, мать его, Северус Снейп! Были бы силы, от души посмеялся.       Я всматриваюсь в его лицо в поисках какого-то подтверждения. Но не нахожу схожести с книжным образом, который себе рисовал. И на Рикмана тоже не похож. Разве какие-то общие черты, вроде чёрных волос, строгости образа, может быть некая мрачность. Но сколько таких по земле ходит? Не счесть.       Мой незнакомец… Мой… Северус… О, боги! Северус так же напряженно разглядывает меня. — Откуда ты знаешь?       И правда, откуда? Растираю лицо ладонями, зарываясь в волосы. — Бабушка. Она немного рассказывала. Ты же знаменит в узких кругах.       Если уж на кого валить так на мёртвых — эти не разболтают. Хотяяя… Никто же не станет призывать её призрак? Смешок всё-таки вырывается. Уж она бы навела тут шороху. — Ведьма? — Была.       И почти не соврал. Её только ленивый в деревне так не кликал. — А ты? — Нет. Наверное… Мы не кровные родственники.       Я в этой жизни уже ни в чём не уверен. Замечаю на себе задумчивый взгляд, но лень гадать, что это значит. Меня больше тревожит состояние его обладателя. Надо вставать. Но на плечи навалилась такая усталость, что был бы один, здесь бы и уснул.       Всё-таки поднимаюсь на чистом упрямстве и протягиваю раскрытую ладонь Северусу. Тот медлит, но хватается.       Вокруг ночь и росистая трава. Мы бредём почти в полной темноте, постоянно оступаясь. Я закидываю руку Северуса на плечи, помогая идти, не взирая на протесты. И неожиданно понимаю, что не чувствую должного шока от вновь перевернувшегося мира. Ещё не верю до конца, нет… Но… Наверное, уже привык — не впервой. — Есть хочу.       Слышу над головой смешок на выдохе. Опять!       Боги! Он даже при смерти будет надо мной стебаться? — Так что не смей помирать, тебе ещё кормить голодного меня, — ехидно уточняю.       Я ещё не вижу, как за спиной макушку холма тронул бледный рассвет.