Замкнут на тебе

Глупая любовь — это самоубийство. Пули в сердце, я не могу разорвать связи, Хочу зажечь их, сказать «прощай», но я не могу отпустить,

О, это неправильно. Ты затягиваешь меня, кожа к коже. *** Найди меня там, где ты хочешь, чтобы я был в этой извращенной поездке. Прикуси мои губы — фальшивый рай,

Я должен уйти, продолжать бежать за своей жизнью, На этот раз это захватывает меня.

Его шаги эхом отбиваются от мраморных стен и высоких потолков. Их отзвуки бисером разлетаются в проникающих сквозь сводчатые окна солнечных лучах, и кружащей пыли, что полностью пропитала собой замок с осуждающе глядящими со стен портретами ушедших в века предков и гобеленами, рассказывающими историю всего их рода.  Но Хван пролетает мимо, чуть скрипя сапогами по до блеска отполированному полу, едва огибая склонившуюся над ним служанку с маленькой щёткой. Что-то шипит себе под нос о восстании и тяжело дышит, по пути распуская шейный платок, что будто душит его, и сжимая в руке усыпанную камнями брошь, недавно крепящую ажурную ткань к воротнику. Его тело всё влажное, дающее рубашке облепить мощь стана, не скрытую скинутым по дороге расшитым золотом тёмным камзолом.  Весь взмокший, оставшийся в пропылённых в дорожной грязи тёмных брюках и пожелтевшей от пота хлопковой рубахе, он напоминает бедного конюха, нежели чем короля, но Хёнджина это не трогает. Мужчина упорно двигается вперёд, не обращая внимания на попадающихся по пути и в поклоне чуть ли не падающих ниц удивлённых слуг, пока его слуха не достигает громкий грудной смех из одной из дальних комнат.  Идя на звук, Хван распахивает очередные попавшиеся на пути двери с звучным щелчком двух оттолкнутых резных створок, что ведут в служебное крыло, и проскальзывает дальше, поворачивая за угол, тут же замирая. В светлой зале, заваленной веретенами, станками, мотками ткани и столами, стоит он. Сверкает, как божество, не уступая всем членам королевской семьи, обшиваемым тут, возвышаясь на подъёме перед большим окном, открывающим вид на голубое небо, будто распахнувшее объятия для ангела. Волосы, словно вытянутые из платины нити, сверкают под проникающим солнцем, пушистым облаком вьются вокруг плеч и улыбчивого лица, способного легко заменить главное светило. Феликс вертится на круглом подиуме под одобряющие возгласы и хлопки служанок, разделяя с ними какие-то шутки, пока за ним с тихим шуршанием следует тяжёлая светлая ткань изготавливаемой юбки, переливаясь яркими бликами на гранях заколотых сборок. Выполнив все поручения задолго до возвращения господина, он наведался сюда и был захвачен в поток бесконечных разговоров, оставшись моделью для нового творения, нижними слоями щекочущего икры, искусных мастериц. И сейчас Ли радостно смеётся, облачённый в закреплённую булавками ткань, чуть путающуюся в ногах и заставляющую покачиваться от тяжести, большим кругом расходящуюся перед ним, словно крепость.  Вот как защищают знатных девушек. И захочешь — не достигнешь. Хёнджин, до этого источающий лишь гнев от сорванной бесцеремонным открытием охоты, словно выключается, взглядом прикованный к тонкой фигуре своего хранителя Дома и камергера, которому, безусловно, идут такие платья. Его тонкие запястья двигающихся в подобии танца рук скрыты рукавами светлой туники и накидкой, заколотой на правом плече золотой булавкой с драгоценными переливами, подаренной за верное служение. Феликс смотрит вверх и прижимает ладони к груди, когда его голову украшают венком из цветов и золотых бабочек с возвышающимся подобно нимбу обручем, обёрнутым нитью жемчуга. Изучает расписной потолок, будто там и правда изображён бог, отражающий в его шоколадных глазах звёзды, и тихо благодарит всех хихикающих от разворачивающегося представления девушек вокруг, размыкая покусанные от смущения алые губы.  Хван заперт на нём и в своих фантазиях. Он никогда не представлял держателя ключей таким — несмотря на то многое, что иногда было между ними — но готов признать всё его великолепие в этом — лучше всех мечтаний — образе и пасть вниз, стирая колени, вверяя ещё одну отмычку в аккуратные ладони и надеясь никогда не быть освобождённым. Отпертым. С его приоткрытых губ срывается судорожный выдох, заставляющий всех обернуться и начать мельтешить, когда зашедшееся от злости сердце, наконец, перестаёт скакать галопом. — Ваше высочество? — хрипло срывается с нежных уст. Ли склоняет голову и вжимает её в плечи, дрожащими пальцами прихватывает венок, снимая, не желая лишь больше порождать гнев в короле, чьё лицо было смурно из-за нашедших тучами эмоций, остатки которых он легко считал в морщинке между бровей и бьющейся под глазом вене. И это отрезвляет. Хёнджин взмахивает головой и приподнимает подбородок, окидывая властным темнеющим взглядом ткачих, и ровным громких голосом говорит: — Просьба собрать всех советников в моём крыле, камергер Ли. Дело не требует отлагательств, и я хочу, чтобы собрание было проведено сейчас же и гонцы с известиями были тут же направлены до ещё не прибывших графов. Дайте все нужные указания прислуге, — чеканит с превосходством, не разрывая зрительного контакта с приосанившимся, с тихой благодарностью передавшим венок в протянутые руки Феликсом, чьи щёки всё равно выдают смущение от развернувшейся ситуации, в которой его застали с такими приказами. — И пусть к окончанию мне подготовят ванну, а позже подадут ужин в мои покои. Вместе с вами. — Будет сделано, Ваше Величество, — Ли снова склоняет голову, ломая волнующее его сердце столкновение взглядов, и опирается на чужие руки, помогающие ему спустится с помоста и снимающие с него подготовленную основу будущего наряда, пока его ещё несколько мгновений всё также жжёт чужое внимание. А Хёнджин не может оторваться от разглядывания профиля, вздёргивая уголок губ вверх.  В голове его зреет план. А ключи всё так же тихо — дразняще — позвякивают на поясе юного хранителя.

***

Ли тихо открывает двери и ступает в покои короля, час назад закончившего тяжёлые рассуждения и отправившегося смывать с себя грязь охоты и волнения. Комната скудно освещена стоящими в канделябрах, редко зажжёнными по просьбе правителя свечами, пускающими тени дрожаще танцевать по стенам. Он пропускает за собой пару мальчишек и расправляет ткань тёмной бархатной скатерти на столе, чтобы проследить за водружением всех блюд и кубков на подготовленное место. Как только тяжёлые ноши оказываются стоять как нужно, он тут же отсылает их, не давая греть уши, и сразу оборачивается на шёпот направленной им сюда для подготовки купальни старухи, не успевая увидеть скинутой на кровать ткани и даже спросить о готовности Хвана к приёму пищи. — Господин Ли, Король просит вас пройти, — шипит она, склоняя голову и сжимая беззубые дёсна, под его удивлённый взгляд. Он ступает вперёд осторожно и заглядывает в серый тёмный зал, смягчённый жарким паром с запахом розового масла, греющийся от разожжённого камина. Деревянная бадья стоит, огороженная ширмой. Вода редко и звонко бьётся о круглые шершавые камни на полу. Феликс оборачивается, чтобы узнать о причине его вызова, но оказывает перебит расслабленным голосом из глубин помещения:   — Сохи может идти. Камергер Ли, проводите её и заприте мою спальню изнутри. Я думаю, мне хватит лишь вашей помощи в оставшемся туалете и ужине.  Ли лишь кивает, напряжённый и застигнутый врасплох, совсем забывая, что его не увидят, и прикрывает дверь, не желая выпускать тепло. Несмотря на то, что он является правой рукой короля, главой его дома и покоев, и всегда вынужден присутствовать на приёмах пищи, которые господину хотелось провести вдали от всех, и на церемонии утреннего вставания, заведуя всем и всеми в этих процессах, Феликс никогда не был прямым исполнителем, и это пугало. Что задумал король? Он желает спокойной ночи не меньше волнующейся служанке, всю жизнь основной задачей которой было купание монарших особ, и гладит её по плечу, отправляя в другое крыло отдыхать, замыкая на ключ опочивальню и вновь возвращаясь в разогретую ванную. — Подать вам ночную рубашку, Ваше Высочество? — вопрошает он, не осмеливаясь заглянуть за ограждение. — Хёнджин, — строго поправляет мужчина, позже вновь смягчаясь. — Ступай сюда. — Что? Ваше С... — Феликс, иди сюда, хватит испытывать моё терпение, — почти рычит под всплеск воды и шипение разогретых камней. И Ли заходит за ширму, поджимая губы и ища взгляд короля. Обнажённого короля, черпающего горячую воду из котла рядом с камином. Его мышцы перекатываются под ещё блестящей каплями воды кожей, напрягаются и растягиваются, кончики чёрных волос вьются от впитываемой с ключиц влаги. Феликс сглатывает, чтобы не закашляться, и ступает ближе, уже вытягивая руку вперёд. Желает остановить правителя и сделать всё сам, пока не осекается, наконец получая прямой взгляд и замечая, что в кадке совершенно мало воды, а белые ткани, застилающие её дно, несомненно свежи. Рядом стоит графин с молоком и таз с травами и сухоцветами, заворачивающимися в водоворот — задачи подготовить такое он точно не давал, зная о нелюбви к этакой бессмыслице, да и что целый час тогда делал король? Его хотят отчитать за то, что чего-то не учёл, недостаточно уследил?   Ли краснеет пятнами, но не даёт себе и поблажки, чтобы сжаться под внимательными взглядом чёрных глаз. Делать так, да ещё и второй раз за день — каким человеком, занимающим серьёзную должность, он себя покажет? Точно не самым достойным. Он стойко смотрит в ответ, пока стоящую тишину будто не хочет разрушать его замедляющееся сердце. — Раздевайся, ангел, — шепчет Хёнджин и бросает железный ковш в сторону с режущим уши ударом, не способный больше терпеть. Пролетает вперёд, обхватывает большими ладонями лицо и мягко шепчет: — Скучал. Я. Пропускает сквозь пальцы шёлковые пряди волос, щекочет за ушами и жадно смотрит глаза в глаза опешившего от напора Феликса, давно не ощущающего правителя так. Рядом. Не господином, а партнёром. — Хёнджин, — почти беззвучно проговаривает Феликс, упираясь ладонями в широкие натруженные плечи.  — Хочу позаботиться о тебе, — не даёт возразить Хван и цепляет булавку, легко скользя по её краям. Она раскрывается с тихим стуком и даёт с шорохом свалиться шерстяной накидке на пол. Не опоясанная туника взлетает вверх, оголяя худое, но мощное, подсушенное тело.  Хёнджин оглаживает разлёт ключиц, давит в солнечное сплетение и царапает напрягающийся пресс, давая Ли самому скинуть вещь. Развязывает пояс на брюках, тут же слетающих вниз со стуком закреплённой справа связки ключей и кобуры и оголяющих гладкий лобок и силу крепких бёдер и икр  — путь от пажа юноша пред ним прошёл прекрасно, прислуживая ещё его отцу.  Хван притягивает его ближе, вновь заглядывая в глаза и ласково касаясь дрожащих губ, съедая срывающийся с них выдох. Длинными пальцами подтягивает флакон с розовым маслом и растирает жидкость между ладонями, оглаживая плечи и грудные мышцы, сминая кожу пальцами, щекочет напрягающемся бутоны сосков, растягивает кожу на боках, проминает ямочки на пояснице и поджарые ягодицы. Феликс почти задыхается от одного этого, но мужчина напротив добивает его единственным слетевшим с губ: — Я кое-что подготовил для тебя на сегодня. В спальне. Мне... так понравился твой вид днём, камергер Ли. А то, что я придумал, понравится тебе, — всё больше затихая и ускоряясь, завороженно шепчет Хёнджин, касаясь нежного лобка круговыми движениями больших пальцев, распределяя масло по тонкой коже. — Сейчас я доготовлю ванну, подожди. И я в состоянии сделать это, Ликс-и. Для тебя. Он встаёт и вновь набирает горячую воду, позже разбавляя её прохладной. Разводит подготовленный цветочный настой, нежными лепестками наполняющий всю идущую рябью гладь, и помогает опуститься в ванну Ли, оставляя целомудренный поцелуй, теряющийся в пуху на макушке. Разогретое воздухом молоко приятно скользит по коже шеи и между лопаток, мутя воду, как и любит Феликс. Его раскинутых по краям кадки рук касаются чужие, переплетая пальцы, а затылок и шею метят жаркие губы. Широкие ладони гладят костлявые запястья и увитые венами предплечья. Хван не оставлял не тронутым ни единого места, массируя болящие от застоя плечи, обхватывая мощную шею, кадык на которой дёргается ему в центр ладони. Мажет губами по щеке, оставляя на ней влажные вяжущие поцелуи и щекоча дыханием.  Он гладит Феликса всего, проводит мягкой губкой, то тут, то там выжимая собранную ей воду на открытые участки распаренной молочной кожи. Ли уже не способен сидеть спокойно, дёргаясь и прогибаясь, чувствуя даже сквозь хлопковую ткань царапающие деревянные края, посылающие новые импульсы вместе с расцветающими укусами. Он тихо скулит, а когда узловатые пальцы опускаются на его лоно, не может сдержать громкого стона.  Раскрывает бёдра для больших касаний, подставляясь и следуя. Феликс жмурит глаза, откидывая голову на плечо ухмыляющегося Хёнджина, вытягивающего из приоткрытого рта короткие плаксивые «Ох». Дразняще играющегося с дырочкой лёгкими прикосновениями, волнующими, но не расслабляющими, заставляющими только дрожать и желать дальнейшего. — Когда я увидел тебя таким, то забыл обо всём. Забыл об опасности. Не думаешь, что это многого бы нам стоило? — доводит Хван, прикусывая ухо, когда в уголках глаз Ли уже собираются слёзы, слепляя ресницы. — Как хорошо, что ты умеешь и отрезвлять. Без твоей собранности это место бы развалилось. Стоял серьёзный пред всеми этими излучающими превосходство и сально оглядывающими тебя графами, ни на шаг не отступая от места подле своего короля. Такой молодец во всём, — остриё языка скользит по шее и щекочет пульсирующую вену, и зубы смыкаются в основании под громкий протяжный крик. Пальцы всё ещё сладко мнут края трепещущей дырочки, оттягивают малые губы и сжимают клитор, пока другая ладонь смывает остатки волнений дня.  Хёнджин встаёт, разрывая их связь, обходит ванну и протягивает руку, помогая подняться едва соображающему Феликсу. Тянет его на себя, подхватывая, вновь скрепляя их губы печатью поцелуя, нежно скользя по ним и проникая внутрь, сплетаясь своим языком с чужим. Лодыжки скрещиваются за спиной, колени сильно сжимают крепкие бёдра, а промежность чувствительно до новых звёзд перед глазами касается литого пресса, и Хван несёт ценную ношу в главную комнату, не забыв розовое масло и не отрываясь. Кожа скользит под его пальцами, источает чарующий аромат и мягко проминается, когда Хёнджин ставит Феликса, придерживая того от падения из-за дрожащих коленей, пока он не приходит в себя, вновь пленя его ласковым взглядом, отражающимся и отдающимся в сто крат большим.  — Джинн-и, что... задумал? — смущённо шепчет он, проглатывающий привычное «вы» и не способный сказать «ты», оглаживая тёмную макушку и виски, чувствуя обжигающие поцелуи на тонкой шее и груди, где, кажется, от внутреннего жара и сталкивающегося с ним прикосновения плавится кожа.  — Ничего, что не принесёт наслаждения, — вторит ему Хван, подталкивая к краю кровати и стягивая с него широкую, в руках змеёй вьющуюся ленту. — Не двигайся, — тон сменяется на властный, но даже в нём не теряется оказываемое уважение и трепет, достойные самого честного правителя. Нежность ткани двигается за будто клеймящими всё открытое полотно кожи прикосновениями Хёнджина, будоражит сознание прохладой, обвивая предплечья и стягивая их друг к другу. Хван не оставляет своих ласк, разбрасывая, слово монеты нуждающимся на площади, красные пятна по алебастровой коже, скользит языком по краю челюсти и находит губы для ещё одного лишающего воли поцелуя. Влажного, грязного, но такого желанного. До дрожи в кончиках пальцев, что сейчас вцепляются в свободный длинный край ленты. «Зачем он оставлен?» Мыслям не даёт развиться новое касание, алчно отбирая всё чужое и вынуждая прикрыть глаза от ломающего обилия всего. Его будто жгут на костре инквизиции, уничтожая, а Ли принимает всё с гордостью, тянется к в эту секунду пленившему его волю человеку, как к самому родному, ища всё, что может получить.  Ключи от Дома короля в его распоряжении, а самая главная связка от сердца Феликса вверена в руки Хёнджина, запирающего его в своих объятиях. Парадокс. Шелковая подкладка стянутого с одеяла, исшитого золотом подгрудного корсета ложится на разгорячённую кожу живота, накрывает очерченный пресс. Китовый ус, скрытый тонкой тканью, словно наголо касается клетки рёбер слишком чувствительного от напряжения Ли. Хван сводит края вещи, прижимаясь грудью к чужой, оставляет мягкие касания пухлых губ на прикрытых веках, секунду наслаждаясь трепетом ресниц и переводя взгляд за спину.  Он чувствует, как, срываясь, бьётся сердце юноши к его, пока размеренно стучащему. Едва не стонет от прикосновения связанных рук в опасной близости от напряжённого члена. Будто ощущает каждый край оплетающей запястья полоски ткани низом живота, пока старается пропустить другую в отверстия корсета.  Его подбородок тонет в светлой копне волос на макушке, а шея оказывается в плену приторных поцелуев, задевающих адамово яблоко и сменяющихся покусыванием ярко выступающих ключиц. Хёнджин ощущает каждый мелкий выдох, небесной пылью оседающий на его коже, ведёт пальцами по позвоночнику, щекоча и срывая стоны. Мысли застилает туман, оставляя их один на один с желанием, потоком проносящимся по венам. Они обнажены и беззащитны, как единственное дерево в поле во время самой страшной грозы.  Кровь вскипает, терзая два слипшихся в полутьме покоев тела, когда мужчина пропускает ленту в последнюю петлю. Шлёпает пышные ягодицы и резко поворачивает разнеженного Феликса, касаясь его аристократично прямой спины, не сгибающийся не пред какими испытаниями. Огибает ладонями тонкую талию, царапая её на линии корсета, опускается к крепко сжимаемым ногам, вынуждая развести, вновь касаясь налитого кровью клитора и с удовольствием слушая очередной всхлип.  Ли открыт перед ним. Открыт и подчинён, маленький божественный дар, таящий в себе большую силу, дарованную правителем и жизнью. Его тело мелко дрожит в трясущемся жёлтом свете тающих свечей, облачённое в богатое убранство. Соски призывно торчат, возвышаясь на жёстким краем одежд, и Хван не отказывает себе в прикосновении к ним. Прокручивает их, сжимает ореолы, пока широкий язык лижет крепкие плечи.  — Обопрись о кровать, ангел, — даёт новое указание он, внимательно следя, как мелко шагает вперёд Феликс, чтобы через долго тянущиеся мгновения обхватить короткими пальцами резной столбик. — Глубоко вдохни... Готов? — дожидается множественных неконтролируемых кивков и тянет ленты на себя до рези на коже. Корсет скрывает выступающий позвоночник, собирая в глубокие складки кожу, а по спальне разносится оглушающий стон. Феликс чувствует натирающие жёсткие вставки, впивающиеся в кожу на грани с болью, но он идёт в неё, изгибаясь и требуя лишь большего. Искусные рельефы печатью всаживаются в до побеления сжимаемые ладони, точно оставляя красные лунки. Лопатки сводятся, почти касаясь друг друга, бугрясь под кожей словно готовыми вот-вот вырваться крыльями. Хёнджин не может оторвать взора, лишь сильнее натягивая и ему дарящее боль полотно. Оно обжигающе прокатывается по рукам, очередной петлёй закинутое на краснеющие пальцы, пока талия перед взором уменьшается, стискиваемая до выбитого из лёгких кислорода, создавая ещё больший — разительный —  контраст с плечами с напряжёнными мышцами. Ли лишь продыхивает каждый миг воздействия, не способный более ничего из себя выдавить. Чувствует, как скручивается кожа на бёдрах, хнычет глухо и слизывает слёзы, солью пекущие покусанные губы.  — Хёнджин, я сейчас... — чуть слышно шепчет он, как только мужчина подходит ближе, завязывая бант. И получает глухое «Давай» вместе с скольжением к пульсирующим малым губам и глубокий укус на собранной мясистой коже у подмышки.  Ещё один алый след появляется на нежном теле, грозясь перерасти в синее пятно, болью от давления напоминающее о себе ещё неделю, но им сейчас не до этого. Феликс, скованный теперь не только волей и душой Хвана, едва двигается в сжавшей его вещи, чувствуя, как расходящиеся в глубоком дыхании рёбра вжимаются в костяную сеть, сдерживающую всё его упорство, с которым юноша старается изогнуться до хруста в позвонках от покалывающего кожу удовольствия, пульсирующе разбегающегося по телу от расслабляющегося низа живота. Ли почти задыхается, не имея возможности вдохнуть достаточно воздуха, разогретого их жаром и пропахшего цветами. Перед глазами пляшут цветные пятна, словно блики драгоценных камней, а оцарапанные о резьбу на кровати пальцы мелко скачут по ней, впиваясь до иногда проступающих капелек крови, скручиваясь и разжимаясь. Феликс на грани, почти не здесь, замкнутый от всего мира вакуумом охватившего оргазма, тянущего его в тьму отключающегося сознания. Но уйти не дают окольцовывающиеся вокруг талии руки и дерзко скользнувший в рот язык, обводящий дёсны и ласкающий нёбо. Хван концентрирует на себе, притягивает ближе, головкой упираясь в золотые нити корсета и пачкая дорогую парчу выступившей смазкой. Переплетает пальцы одной руки с чужой, другой стирает с мягких щёк засохшие, разъедающие слёзы и смачивает сухие губы слюной. Его смерчем сметает один лишь вид покорённого Ли, которого хочется вжать в себя, жадно забрать со всем его великолепием и необычностью, дарованными свыше, и провести так до скончания веков. Но они ещё не закончили. Мужчина перекидывает связавшую руки ленту через балку для балдахина, берёт последнюю подготовленную вещь и опускается коленями на деревянный пол. Едва пришедший в себя Феликс опускает взгляд и видит полностью заплывшие глаза короля, смотрящие на него одновременно с благоговением и подминающей силой. Как заведённая кукла приподнимает по очереди ноги, давая облачить себя в нижнюю тонкую юбку с лёгким каркасом, сжимаясь от воспоминаний о их разговоре и королевском признании. Узел вновь завязывается в животе, пока Ли ждёт дальнейших действий, поверхностно дыша и чувствуя удары сердца чуть ли не в горле. Его руки резко взлетают вверх с жужжащим звуком проезжающейся по дереву ленты, натягиваемой Хёнджином, что исчезает под накрывшим ноги бежевым подолом.  До мягких ляжек дотрагиваются расталкивающие ладони, одна кругами спускается к колену, стягивая в острой хватке и отводя бедро в сторону, раскрывая. По чашечке и выше мажет язык, собирая бусины пота и подсыхающую солоноватую смазку. Хван крепче всаживает пальцы в податливые мышцы и мелкими движениями лижет раскрывшееся лоно, трепетно сжимаемое Феликсом в попытке уйти от смущающих касаний. Ему не дают, лишь сильнее дёргая намотанную на ладонь ленту, не оставляя иного варианта, кроме как отвести руки назад и привстать на носочки, выгибаясь до алеющих следов от корсета и призывно выставленной груди, ласкаемой вечерней прохладой, сквозящей в недостаточно отапливаемом помещении.  Хёнджин проникает в дырочку, упругим языком дразняще мимолётно обводя стенки по кругу. Двигается с оттяжкой, вжимаясь до жадных хлюпающих звуков. Горло Ли сводит спазмом, он загнанно дышит, возводя глаза в потолку. Рдеет от отбивающихся от стен вульгарных мотивов. Дрожит и переступает напряжёнными пальцами по паркету, чувствуя сводящее напряжение в подъёмах стоп и фантомные прикосновения в местах укусов, новый из которых появляется на левом бедре. Голова Феликса откидывается назад, а рот раскрывается в беззвучном крике, когда зубы впиваются в плоть, сменяемые зализывающим языком и губами, оставляющими россыпь засосов. Ткань юбки шурщаще шумит от движений ласкающего мужчины, натягивается на ягодицах, оглаживающе оплетая их насколько позволяет конструкция. По ляжкам бежит пот, собираемый кружащими рядом с промежностью пальцами и языком, прикусываемом на каждом вырывающемся из груди короля стоне, что всё равно касается бархатной нежной кожи.  Хван широко ведёт по чувствительной плоти выше и обхватывает губами клитор. Всасывает, чуть царапает и, иногда отрываясь, дует, чувствуя, как всё больше напрягается под ладонями пресс. Большие пальцы массируют обтягивающую тазобедренные кости кожу, рельеф живота, вторя ласкам сглатывающего Хёнджина, глубоко вдыхающего терпкий запах выделений и пота, выступающего от душного жара под тяжёлой тканью и горчащего во рту. Вторя болезненно впивающимся краям одеяний и сдирающим кожу на запястьях лентам. Феликс так хрупко балансирует во всех этих ощущениях, держась на дрожащих ногах, касающихся опоры лишь самыми кончиками пальцев, но оргазм все равно сметает с ног с последним скольжением по лону. Телу не даёт упасть лишь связавшая его шёлковая полоска, через секунду отпускаемая выпутавшимся из-под юбки, облизывающим распухшие губы Хваном. Съезжает с звонким отзвуком с толстой балки, и падающее в забытьё тело оседает в крепкие руки сломанной, лишившейся каркаса игрушкой. Хёнджин подхватывает его, опрокидывая на мягкое, забирающее в себя покрывало, вжимая в него лицом и не давая прийти в себя. Отталкивает заднюю часть подола юбки, накрывая им торс и голову Ли. Расставляет колени над сжатыми, трясущимися ногами, с шипением окольцовывает член, вбиваясь сведёнными пальцами под бордовую головку, покрывая маслом, и толкается вглубь напряжённой дырочки, туго сжимающей проникающую длину, сводимой спазмами недавнего оргазма. Феликс плаксиво обрывчато скулит одновременно с громко выпускающим воздух сквозь зубы Хваном. Откликается на каждый толчок коротким высоким стоном или молящим «Джинн-и», перемежающими с «О, боже», иногда распадающимися на буквы, вибрирующими в глотке. Мужчина опирается на ладони около его плеч, сжимает ткань подъюбника, ломая несколько костей в нём. Жестко меняет темп, то почти не выходя, то оставляя внутри только головку и размашисто, глубоко вбиваясь в податливое тело под собой с шлепком кожи о кожу. Пятки Ли упираются в напряжённые бёдра ускоряющегося мужчины, беспощадно таранящего его в погоне за общим удовольствием, которое остаётся только покорно получать. Хёнджин раздвигает большими пальцами ягодицы, растягивая кожу и дразня колечко мышц, пока Феликс жадно принимает его под внимательным, клеймящим взглядом. — Господин Бан так смотрел на тебя... Как думаешь, согласился ли бы он и каждый из графов взять тебя, уже туго греющего меня в себе? Наполнить своим семенем ещё с одной стороны по очереди в переговорном зале? Может, их сальные взгляды говорят об этом, пока ты только мой, м? — рычит Хван, пока Феликс теряет себя от непристойного предположения, а его тело предательски реагирует на это под смешки сверху. Хёнджин делает ещё несколько толчков, потираясь охватившими член венами о мягкие стенки, и кончает, подкручивая таз, жадно следя за от его действий соблазнительно сминающимися бёдрами, на которых он оставляет громкие шлепки. Чувствуя поток спермы внутри него, взбиваемой мелкими движениями, проводящими их двоих сквозь наслаждение, Феликс отпускает себя, кончая с громкими всхлипами. Через несколько долгих минут его освобождают от оков тревожащих чувствительную кожу одежд и ласковыми поцелуями касаются следов от корсета, заботливо убаюкивая в тёплых надёжных объятиях под тяжёлым пуховым одеялом в родных покоях.  Пока ещё один незримый засов замыкает их друг на друге.

Детка, я все еще замкнут на тебе. Есть страсть, есть прикосновение, которое я не могу потерять. Детка, я все еще замкнут на тебе. Проклятье, да, больно, но, кажется, я не могу уйти...

***

Отрави меня, вознеси меня. Ничего не могу с собой поделать, но я не нуждаюсь в спасении, Теперь нет конца у порочного круга, по которому мы Ходим и ходим.