Хърсъ

Костер вздымается почти сразу же на высоту человеческого роста, отчего мелкий темный парнишка тут же боязливо вскрикивает, потирая обожжённый рукав. Князь весело гогочет, поднимая полные мёда кружки и начиная очередной тост. Воевода, сидевший по правую руку, по-хмельному прильнул к боку, лепеча что-то до того мягкое и несвязное, что аж тошно становится. Но уйти сейчас — значит проявить полное неуважение к князю, а Август при всей своей своенравности знал порядки и знал, когда шею нужно гнуть, а когда чуть ли не зубами стискиваться, доказывая собственную правоту. Гусли бренчали еле-еле, юный музыкант явно старался угодить всей личной дружине князя, зная его дикий норов, но шум кружек, скрип лавок, да и сами мужские голоса перекрывали любые звуки. Ему никогда не было в той мере весело, как его товарищам, но по первой поре Август и впрямь пытался пить мёд наравне, после чего горланить в полный голос пошлые частушки да тискать местных барышень по баням в попытке заглушить ту самую терзающую его боль. Она и впрямь несколько отступала под напором мёда и женской ласки, но утром его всегда ждало грандиозное возвращение — виски стискивало так, что искры, казалось, из глаз брызнут. И пару дней еще приходилось ходить крайне осторожно, будто бы придерживая себя в вертикальном положении. Только князь знал о его ненастье и даже пытался отыскать умелого лекаря, но, даже перепробовав все возможные способы, боль удалось лишь несколько приглушить, оставив ее тлеть где-то в затылке. Знахари и кудесники лишь плечами пожимали да аккуратно лебезили в попытке уйти подобру-поздорову, пока Великий князь не приказывал снести уже их голову с плеч. Должность лекаря при княжеском дворе перестала быть уж таким лакомым кусочком. Август лишь тяжело вздыхает и тут же поднимает кружку в который раз. С учетом того, что месяц перевалил за половину земной оси, уже можно уходить, сославшись на самочувствие. Его и впрямь уже немного начинало мутить, поэтому хмельной Князь рукой дозволяет уйти, несколько провожая взглядом. Он тревожится за свою кровь, пускай даже он и не может официально признать его своим. Святозарович лишь слегка кланяется и стремглав покидает праздник. Ему тут душно, в глазах все еще стоит небольшая дымка, но свежий воздух сразу же окатывает его на улице. Уже начало травня, скоро должна будет цвести черемуха, но ночи все такие же свежие, как и когда он уезжал из Киева. Мужчина лишь глубоко вдыхает и опирается на стоящее рядом дерево. Еще два дня пути, и он дома. Быть может, и сестра выйдет его встречать – при прощании она даже неловко успела клюнуть в щеку, пока мать не видела. Нужно будет пересчитать, сколько пудов зерна придется в этом году доменивать, и составить график охоты на ближайшие несколько недель. Слухи даже до моря дошли про лютующих волков под Киевом, что успели задрать кучу скотины и пару добрых молодцев, что сунулись в лес сгоряча. Зная собственную удачу – небось, в его угодьях поселились гады. Тошно ему, как же тошно. В груди так и замирает этот дурной крик. Он все бежит наперегонки с собой, в попытках что-то доказать. Отец никогда не признает его родным сыном, да и слава Перуну — Август и сам знал норов Ярослава. Последнего поддерживал весь совет, да и Киевская знать. Кидаться ему поперек дороги? Зачем? Пускай он и сможет поднять пару таких же отрядов, пускай даже сможет переманить часть Киева на свою сторону — но это внесет раскол в нынешний лад. А сможет ли сам Август дожить до лет своего отца — он не знает. Моментами боль столь сильная, что перед глазами темнеет, и руки начинают дрожать, и кажется, что только руку протяни — и в Ирий попадешь. «Какой тебе Ирий, скотина, — тут же хмурится Август и сплевывает кровь на землю, — тебя-то и к корням не подпустят — уйдешь в небытие, и поминай тебя как звали». Соленый привкус во рту остается до самого Киева. Сестра и впрямь выходит его встречать. Костюм на ней ладный — не зря за вышивку чуть ли не корову отдали, — а на устах легкая улыбка. «Точно паскудство какое-то устроила», — думает Август, спешиваясь с коня. — Здравствуй, братец, — она слегка кланяется и кидается обнимать его, хватаясь за вымокшую броню тонкими руками, — живой таки вернулся. В глазах у нее смех, но ладони немного подрагивают. — Малушенька моя, неужели терем не сожгла к моему возвращению? — Август аккуратно ее жмет, стараясь не изгваздить тонкую вышивку. — Али все же пыталась? Его легонько бьют в нагрудник и тут же ойкают, прижимая руку к груди. — Не куксись, братец, — я бы никогда так не поступила, — с лукавой улыбкой добавляет Малуша, и они оба заходятся гоготом. Наконец-то он дома. Наконец-то. Воздух тут холоднее, на ночь он кутается под двумя шкурами поверх и все еще просыпается, едва подрагивая. Лекарь семьи все чаще готовит отвары, но последние все сильнее горчат на языке. В какой-то момент Август таки срывается в лабораторию и чуть ли не за шкирки хватает кудесника. Тот мал да скукожен, но из всех он единственный, кто по-настоящему не боится вспышек гнева. — Отвар такой же, — спокойно замечает лекарь, пока Август жмет его к стене, — хворь ваша обострилась. Это острые слова, они режут Святозаровича, отчего теперь через утро он просыпается, отплевываясь кровью. Он велит слугам держать все в тайне, но сестра теперь становится тише и смотрит всегда издалека, замирая на мгновение. Дел, которых и так было много, становится невпроворот. Каждый приступ теперь с судорогой, каждый болезненный и до белых пятен перед глазами. Зерно, поля, угодья, волки эти клятые — надо все успеть решить. Лекарь лишь молча варит зелья да наказывает молить богов. Август был бы рад, да все его мольбы — пустое. Солёный вкус теперь будит его каждое утро.

***

— Вот как сглазил, — думает Август с молодцами в лесу, — знал же, что это не конец. Волки и впрямь задрали его молодцев, отчего на душе становится еще горше. Чем меньше верных людей останется у Малуши, тем сложнее ей будет, да и еще мужа найти надобно. Договориться о свадьбе, чтобы она не осталась под властью княжеского совета, который быстро растащит всю облицовку с терема к себе, услав ее куда подальше. С дружиной они расходятся веером, в надежде так быстрее прочесать чащу, но все идет прахом. Август несколько лучин блуждает среди берез, пока не видит тонкий отблеск вдалеке. На человеческую избу не похоже, но Святозарович кидается вперед. Погибнуть в собственных угодьях — дурость, которую он точно не может сейчас допустить. Поляна перед ним расходится, и Август прорезывает кусты шиповника, чуть ли не выпадает из лесу, в последний момент удержавшись за стоящую рядом сосну. Перед ним человек? Он невысок, с кожаной поясной сумкой, так и замирает над несрезанной травинкой. Волосы его — солнечный пух — едва заметно горят в лучах солнца, а глаза такие полупрозрачные, будто воды озера. — Эй, постой, я… — Август тяжело дышит, ощущая подступающий приступ, — не причиню вреда. Незнакомец хмурит брови и убирает серп за пояс, аккуратно подходя. От его шагов почти не проминается трава, а взгляд такой странный, тревожный, с беспокойством. Август пытается сделать шаг назад — незнакомец уж больно смахивает на нечистую силу, но приступ опережает все его мысли. В голове сразу же темнеет. Но боль не приходит. Ни через миг, ни через два. Август выжидает ради приличия еще немного и открывает глаза. Перед ним ветер качает кроны деревьев, пролетает юркая сойка. Он весь там, высоко-высоко, словно бы несколько парит над своим телом. Как же хорошо. Так давно не было хорошо. Но тут же возвращается беспокойство. Неужели он так и умер в этом лесу, оставив сестру разгребать все управление, и… Августа аккуратно гладят по волосам, укладывая теплые руки то на щеки, то на лоб, словно бы проверяя. Незнакомец нависает над ним и все так же молча смотрит с легким спокойствием и любопытством в глазах. Это вызывает какую-то щемящую нежность в груди, отчего мужчина буквально перестает дышать на мгновение, но тут же приходит в себя и пытается сесть. — Август, Август Святозарович, — он протягивает руку незнакомцу — если бы хотел убить, давно бы уже убил, а так нужно придерживаться какой-то вежливости. — Как ты спас меня? Ты местный знахарь или кудесник или, — Август понижает голос, — лесной дух? Незнакомец смеется и смахивает слезы с уголков глаз, но руку ту же пожимает. — Дъмитръ, — голос у него — ручей, солнечный свет, — просто Дъмитръ. — И нет, — добавляет он почти сразу же, — ежели бы был бы я лесным духом, то стребовал с тебя душу твою, а так попрошу лишь встать с моей сумки. Август почти что вспорхнул, и стало от этого так легко и просто, словно не было последнего месяца боли и страданий, словно жизнь у него началась с нового отсчета. Дъмитрий встает следом, аккуратно отряхивая подол кафтана. — Ты точно кудесник чужеземный — как мою хворь убрал? Как ты вообще про нее узнал? — Август кидается вопросами, тут же потягиваясь и проверяя силу в конечностях. Ощущения незабываемые, но тон все же немного обвинительный. Но Дъмитрий, кажется, не обижается, собирая остатки трав и затягивая туже пояс. — Я такое раньше видел, воевода, — не ты первый от этой хвори страдаешь, не ты последний. — Стало быть, я теперь здоров. Что ты хочешь от меня? Денег? Власти? — Проси что хочешь, я ни в чем не откажу своему спасителю. Дъмитрий лишь слегка морщится и качает головой. — От твоей заразы нет лечения — можно лишь уменьшить симптомы, но она рано или поздно настигнет тебя. — Ты славный охотник, Август, но в этой охоте тебе не победить. Ежели раньше бы начал лечение — то мог бы еще два десятка зим прожить, а нонче… — Дъмитръ замирает и почти что извиняющимся тоном произносит, — зим пять-шесть тебе осталось, Святозарович. Август тут же горько усмехается. Глупец, какой же он глупец, пустил надежду поперек разума, уже решил, что все хорошо, как его тут же вернули за шиворот на грешную землю. Не летай в небесах, Август — не твои они, ползай червем, ибо есть то твоя натура настоящая. Это долгое молчание, и Дъмитръ подходит ближе, касаясь рукой лба, отчего становится немного легче. — Стало быть, это весь мой срок, столько мне дали боги, и столько я буду жить, — горько кидает воевода. — Но от своих слов я не отказываюсь — проси, чего тебе угодно. Тот лишь рукой отмахивается, вызывая внутренний жар. — Пустое, все пустое, мне ничего не надо. В этом лесу у меня все есть: и кров, и еда, и друзья, — мужчина кивает куда-то рукой в сторону, — не буду я ничего просить за помощь, живи как жил, воевода, лишь не держи злобу на других лекарей. Август недоуменно смотрит. В лесу потихоньку начинает темнеть, срывается легкий дождь. Дъмитръ лишь прощается и указывает рукой в сторону выхода из леса. Так они и расходятся.

***

Малуша белугой рыдает у него на груди. В Киеве уже во всю хлещет дождь, так что дороги окончательно размывает, и возвращаться приходится ближе к петухам. Волка они нашли лишь одного — старый и кволый, — но едва ли он вызвал все те россказни. За время отсутствия Малуша чуть ли не за горло всех слуг взяла, да полночи кричала на лекаря. Август хотел бы на нее ругаться, дать ей постоять на горохе, дабы не портить девку, но он слишком ее любит. Кидает короткое: «Ну и зачем ты это», после которого Малуша заходится плачем, после которого так и засыпает, обхватив Августа руками. Сон мутный, сон дерганный, словно сотни картинок показывают сразу, и каждой свой звук и запах, поэтому пробуждение получается скомканным с первыми петухами. «Всего пару часов отдохнул», — тут же отмечает Август, смотря на начавшее свой ход солнце. Голову хоть и ломит немного, но той тупой ноющей боли нет, и он может слышать собственные мысли. Перед глазами стоит Дъмитрий. Князь вызывает его пополудни. В зале никого кроме них — даже охрану успел отослать Владимир. Смотрит на него по-отечески. Говорит о чем-то пустом, пока не подводит к главной теме. — Мне доложили, что хворь твоя обострилась — личный лекарь ставит срок до начала следующего лета, — хоть тон и спокойный, в конце князь таки срывается и резко поворачивается к Августу. — Почему ты молчал, щенок? Почему князь не знает о том, что его воевода вот-вот нас покинет? — он рычит. — Княже, — Август спокоен, в голове не шумит и не гудит, и речь сразу же складывается, — да сколько же таких же лекарей не давали мне срок и до этого лета, но нонче я тут и дышу с вами одним воздухом. Я не считаю свои дни. — Да где ж это видано, чтобы родители детей хоронили? — Лишь прошу, позаботьтесь о Малушке. Князь сердито отмахивается: — Лучше останься сам в живых и сам ее пристрой в ладные руки. Уж пора ее на выданье готовить, а ты все с ней нянчишься, аки с куклой. Август лишь повторяет: — Прошу, Княже, лишь боги могут знать, сколько зим я еще проживу, а за Малушку надобно мне сейчас просить. — Даю свое слово тебе, а после уходи. Князь лишь кивает и прогоняет Августа. Это не самый приятный их диалог, но хотя бы князь слово дал.

***

Прислужники приносят информацию уже ближе к вечеру. Описание Дъмитрия — очень скудное, но территория не так далеко от Киева, да и не зря его молодцы хлеб свой едят. Он был местным травником, пришедшим около трех весен назад с запада. Селяне его избегали, Дъмитрий был уж слишком пришлым, отчего вызывал скрытую боязнь. Пока деревню не охватила зараза — вымер почти весь скот, а дочь старосты слегла с температурой в сенях. Кудесник закончил вязать венки да варить отвары и всю ночь держал девицу за руку, что-то бормоча. Дуреха после говорила, что видела обличья богов — те стояли по углам комнаты и о чем-то возмущенно переговаривались с Дъмитрием, а последний лишь тихо продолжал что-то бурчать под нос. Боги ушли под утро, а еще через два дня даже заболевшие исцелились. Староста, прознав про это, начал потчевать знахаря, сулить ему кур да коз, но Дъмитрий лишь просил не говорить никому о произошедшем чуде. Дочь старосты так и продолжила ходить за Дъмитрием и рассказывала всякие небылицы. Впрочем, ее наскоро выдали замуж и спровадили в другую деревню, списав это на помутнение после болезни. Все это Август слушал, наскоро обедая в покоях. Доброе самочувствие все было при нем, а кровь была спокойна и не бурлила внутри. «Небылицы, как же», — вдыхает он, отсылая прислужника. Богов он, конечно, не видел, но легкое, едва заметное сияние вокруг Дъмитрия было. Впопыхах он даже не особо заметил его — голова так и норовилась лопнуть от переполнявшей ее боли. Но сейчас, впервые за долгое время ощущая умиротворение, он решил все как следует обдумать. Он все равно должен повторно собрать охоту на волков – едва ли тот доходяга, которого поймали на пути из леса, и был наводящей страх сворой. Едва ли князь даст своим воеводам роздых, нужно было торопиться — да лишь боги ведали, сколько продлится доброе самочувствие. «Зим пять-шесть тебе осталось, Святозарович», — все журчит у него в голове светлый лик. Август лишь досадливо отмахивается. Уйти от себя всегда было сложнее всего. Он вновь ныряет в омут домашних дел — проверяет домашние книги, раздает указания по урожаю, подыскивает Малуше жениха, отчего последняя кричит полдня, а после рыдает в покоях. — Это все пустое, — успокаивает себя Август, потирая виски, — она образумится, всегда так было. Повоет полдня, а после и поговорить можно. Малуша держится две недели. Именно столько она молчит, обходя Святозаровича десятой дорогой, да делает вид, что вышивка ее уж больно интересует. Август лишь смотрит, но вокруг столько дел, что выискать момент, чтобы поесть, не всегда удается, куда уж о таких разговорах. Молчанку она заканчивает спозаранку — Август вновь собирает молодцев для охоты. Волки утащили еще двух коз и подрали дворовую свору в мясо — детский вой стоял до небес. Август сглатывает. В ушах у него другой вой, родительский, что баюкает разодранные детские тела на подворье. Малушка выскакивает взъерошенная да и чуть ли под коня не кидается. Мужчина тут же крепче хватает поводья и шипит на сестру испуганно: — Да ты что творишь, Рюма? — конь под ним ладный, множество походов он прошел на нем, но девушка будто специально кидается поперек. — Ты совсем ума лишилась. Рубашка у нее вымокшая, на ресницах блестит роса. — Не езжай, братец, молю тебя, — она хватается ладонями за повод, отчего конь лишь голову поворачивает на хозяина, — не езжай, мне дурной сон был. Август досадливо щелкает языком: — То ты спала на не взбитой перине, оттого и сны такие, отпусти, Малушка, — не дури. Да и с каких пор ты у меня в провидицы заделалась? Не снилось ли тебе, сколько зерна будет с наших полей тогда? — тон его под конец становится и вовсе язвительным. Молодцы опасливо отходят. Мало ли, вдруг она под других коней кидаться начнет, и не все из них такие же спокойные. — Не пущу, Август, — упирается девушка, копируя тон брата. — Не знаю я про урожай и про то, будут ли дожди на неделе, но знаю, что случится что-то плохое. Братец, не езжай. Святозарович лишь тяжело вздыхает и дает команду ребятам выдвигаться. Нечего устраивать семейные разборки перед всеми слугами. — Гады не уйдут, Малушка. Они все так же чувствуют себя вольготно на наших землях. На неделе они стаю задрали, а завтра что? Ты будешь смотреть в глаза этим родителям? Ты будешь давать указания, где могилы рыть для детей? — под конец он чуть ли не рычит. — У нас, как у хозяев, есть обязательства. Они нам землю пашут, и они должны знать, что никакой дикий зверь их не тронет. А если тронет, то будет убит в тот же час. Нельзя каждый раз уходить, лишь на дурные сны опираясь. Малушка смотрит долго, словно выискивая на лице что-то, а после вздыхает и зло кидает: — Порвут вас эти волки. Снился мне сон, будто хозяин их по лесу ходит да песни волчьи напевает, а ты, Август, пытаешься волков перебить. Только песня эта тебя в забытье вводит. Ты умный, братец, ты главный, братец. Поступай, как знаешь, но я рыдать на твоих поминках не буду. И тут же срывается обратно. Август лишь молча смотрит вслед. «Будешь», — думает он, догоняя своих молодцев, — «небось и сейчас в комнатке рыдает, дуреха». Злые девичьи слова так и стоят в ушах до самой кромки леса.

***

Лес все так же молчалив, как и две луны назад. В этот раз Святозарович делит на группы по пять человек, отводя каждому по направлению. Сам же идет прямо, огибая высокий кустарник да пугая стадо кабанов, отчего те кинулись в разнобой визжа да похрюкивая. Чаща начинается не внезапно. Вначале кроны деревьев становятся все гуще, в какой-то момент и вовсе закрывая все небо, пропуская на землю лишь капли солнечного света. Это почти красиво и задевает как-то странные нотки в душе. Словно бы… Словно бы… Охотничий рог раздается внезапно. Он гулок и явно далек, но Август тут же выдвигается на зов. Внешне он спокоен, но в душе скребутся кошки. «Сестра да ее слова», — в сердцах думает он, — «вот взбаламутила, шельма». Стая кидается вперед. Слышен клокот, волчий вой да рычание. Еще, скорее, да поскорее вы, — торопит он молодцев. На поляну они выскакивают с первым человеческим криком. Волк огромен. Такой бы и корову мог утащить, и жеребенка годовалого. Морда его вся в ранах, по бороде стекает алая кровь. Молодец хрипит у его ног — животина наступила на грудь перед прыжком. Малуша так и звучит в ушах. Хищник смотрит только на него, скалясь, рыча и тут же кидаясь вперед. Резко приходится отойти в сторону, выставляя меч перед собой. Волк лишь клацает зубами, хватая воздух, и продолжает напирать. Тут же из-за деревьев показались еще двое. Август досадливо сплюнул. «Вот шельма», — думает он, все уворачиваясь от гада. Троих уже задрали — Вячко даже отсюда был уж слишком бледен, а Вторак с Добрыней лежали поодаль, не шевелясь. Думать времени просто нет. Август прыгает буквально на инстинктах, уворачиваясь от злобной пасти, стараясь не смотреть в гадовы глаза. Взгляд у волка живой, злой, он явно не уйдет из этого боя сам. Святозарович кидается вниз, выставляя меч кверху и тут же оттягивая волка за загривок. Зубы тут же опасно смыкаются у носа, но мужчина все держит крепко. Стая — из той, что осталась, вгрызается в волчью шею и начинает тут же трепать. Август пятится, отпуская гада. Руку сводит от боли, но времени перевязать раны нет. Второй волк не такой огромный, но куда более быстрый. «Сука», — тут же подмечает Святозарович. С ней уже танцуют трое, но она аккуратно избегает выпадов, рвет еще пару шавок, пока молодец не изворачивается и не бьет ей мечом промеж хребта. Волчица тут же обмякает наполовину, но цапаться все не перестает. Собаки не упускают шанс — рвут ее на части тут же, и она подыхает, издав полухлюп-полуплач. Последний волк тут же замирает. В нем нет ни злости, ни агрессии. Он словно бы понимает, что ему не победить тут, и сразу же ныряет между бузины, начиная вилять по тропинкам. Остаток собак кидается за ним, скрываясь из виду. Август замирает. Кинуться или остаться. Это миг, буквально миг, но и его слишком много. Из его молодцев погибло пятеро. Троих задрал крупный, а сука с последним еще по одному загрызли. — Нельзя его отпускать, Святозарович, — тут же кидается под руку молодец, — нужно добить окаянного. Кровь до сих пор кипит, а раны жжет на открытом воздухе. Нужно хотя бы их сполоснуть, прежде чем кидаться вперед. Родниковая вода тут же окрашивается в алый, а Август шипя втягивает воздух. — Вы, — он обводит взглядом шестерых мужиков, — не оставляйте братьев, а оставшиеся за мной. В какой-то момент дорога спускается в овраг и замирает у реки. Свора находится тут же, порванная, все еще пытающаяся встать, но никогда больше не способная это сделать. Собак приходится добивать вручную. Август морщится, утирая с лица пот. Перед ним водная гладь — паршивый зверь пересек водоем и явно рванул дальше в чащу. Искать его сейчас, да без собак… С другой стороны, он явно ослаблен, его наверняка тоже утомила погоня да бой. Ситуация явно не из простых. Солнце уже явно перевалило за половину, искать волка в его норе без собак – гиблое дело. Но если переждать в местной деревне день да силы восстановить — можно с самого утра вновь в лес кинуться. Он тут же предлагает молодцам этот вариант, и его встречает одобрительный гул. Даже если ярость в них кипит, помирать в лесу никому не охота. Они возвращаются к погибшим братьям. Святозарович дает указания: волков и падших братьев увезут в Киев, а оставшиеся поедут в ближайшее село. Лишь по пути Август вспоминает, что где-то в этой деревне и живет его Дъмитрий. Специально искать общества его не хочется, но во рту вновь начинает горчить. Он же травник — должен смочь сварить отвар.

***

В деревню они добираются уже ближе к ужину. Староста — дородный мужик с густой бородой — всё стремится выслужиться. Мелкие пацаны отводят коней по конюшням, а самих молодцев укладывают кто где, по одному на каждую избу. Август смертельно устал. Пустая беседа его явно раздражает, а дурнота всё накатывает волнами. Обычно он больше любит переговоры, но нынче почти в лоб спрашивает, есть ли травник в деревне. Староста мнется лишь мгновение, но про Дъмитрия таки рассказывает, правда, тут же просит ничего с ним не делать. Это немного странная реакция, но у Августа нет времени на пустое разглагольствование. Ему указывают на избу на отшибе. Идти буквально словно рукой подать. Подворье небольшое, около забора разбит огородик с целебными травами — часть из них Август узнает только потому, что видел их у собственного лекаря. Во дворе спит огромная дворняга, лениво отмахиваясь хвостом от мух. — Эй, лекарь, — Август кричит издалека, — есть кто дома? На подворье пустынно и тихо, если не считать дворнягу, которая вскакивает, но, завидя мужчину, тут же зевает во всю пасть. «Удивительный охранник, — думает Август, продвигаясь дальше. — Может, я ограбить хочу хозяина, а ему всё нипочём». В ответ на мысли псина лишь досадливо чихает и уходит со двора под возмущенный взгляд мужчины. Изба выглядит старой. Не просто старой, а кажется, что ветер подует, и она вот-вот сложится на землю, поэтому Август заходит с опаской. Первое, что он слышит, — знакомый запах. Кровь он узнает и с закрытыми глазами, и ночью, и на ощупь. Откуда тут… Август внимательно осматривается. На полу темная лужа, и человеческие босые следы ведут в другую комнату. Мирно трещит огонь да бурлит казан с бурой жижей. Это, быть может, чуйка или банальное любопытство, но Август тут же замирает и прислушивается. Дъмитрий ранен? На него напал зверь? Перед глазами тут же мелькает множество картин, как знахарь собирал травы, и недобитый волк рвал его на части. Горечь усиливается. Он не мог так подставить своего добродетеля. Но злостный червячок почему-то голосом Малуши шепчет: «Это ты виноват, ты не добил гада, а теперь свой спаситель помирает». В комнату он врывается с грохотом. Дъмитрий действительно тут, и он ранен: на груди следы от лап, руки в царапинах, а взгляд словно бы смотрит сквозь, и даже весь тот грохот, что Святозарович приносит с собой, заставляет его лишь лениво перевести взгляд. Мужчина горит, в комнате буквально стоит жар, и Август не знает, как подступиться. Собственная вина стискивает грудь в тиски, и дурное сердце стучит словно в последний раз, грозясь выскочить. — Третья склянка на полке, — голос, словно тихая речка, еле-еле журчит, но Август напряжен и слышит каждый тяжелый вздох, — дай сюда. Мужчина тут же кидается вперед, удачей не задевая оставшиеся. Его он все еще устал, но чувство вины гложет сильнее, и он старается не доломать, что и так уже повредил. В ушах звучит Малушка, и Август готов голову на отсечение отдать, лишь бы не слышать этот гул. Совестно. Крайне совестно. Дъмитрий все так же лежит, раны его сочатся, а кровь запекшаяся разводами стекает по льняной рубахе. Святозарович едва дотрагивается до знахаря, пытается его усадить и тут же отстраняется. Жарко. Обжигающе. Словно он солнце в ладошку попытался взять. Травник лишь давится очередным кашлем и пытается подняться сам. Руки дрожат, и сил явно не осталось, поэтому Август вновь пытается помочь, усаживая Дъмитрия, лишь морщась от боли. Тут, в старой, покосившейся избе, он выглядит как нечисть. Локоны едва заметно горят в свете огарков, озерные глаза, полупрозрачные, словно пустые, и эта бледная кожа. Август лишь стискивает губы и протягивает склянку. Приходится придерживать Дъмитрия и помогать ему не захлебнуться. Впрочем, тот все равно давится, отплевываясь мутной жижей, отчего Август пугается. Неужто не та склянка, может, третья с другого края? Но Дъмитрий неловко утирает рукавом губы. Взгляд уже не такой мутный, более осознанный, несколько обиженный даже. Он полное право имеет. — Что тебя привело сюда, Святозарович, — голос все такой же хриплый, — боюсь, у меня нельзя прилечь. По спину воеводы — только печка старосты в деревне. Август смотрит спокойно. Тон у травника колючий, но Малушка может и того горше. — С волком встретился? — начинает он, пытаясь держать свой норов в руках. Внутри такая жуткая смесь из-за раздражения и ненависти к самому себе, что самому гадом выть охота. Дъмитрий неловко пожимает плечами и тут же морщится. Полувысохшие раны начинают вновь сочиться. — Их нужно обработать. — Спасибо за помощь, воевода, дальше я сам, — тянется куда-то в сторону, шипя проклятия и едва не падая, но тут же хватается за спинку кровати. Август тут чужой, в этой избе, он виноват, безумно виноват, но все слова разбиваются о холодный взгляд. Дъмитрий идет медленно, морщится на каждый шаг, но раны обрабатывает на удивление ловко. Полотно сразу же намокает и пропитывается алым. Август заворожен. Это какое-то таинство, на котором его не ждут, но и не прогоняют, позволяя открыть для себя что-то новое. Это все так странно. Он-то шел попросить отвар, но сейчас Дмитрий едва руками водит, что уж говорить о стоянии над котлом и готовке. Тем паче травник явно пострадал от нападения дикого зверя. «Которого ты упустил», — тут же услужливо добавляет подсознание. — Не мечись, Август, — Дъмитрий успевает даже перевязать раны, пока Август терзался собственными мыслями, — ты же не просто так пришел сюда. Горечь накатывает вновь, и говорить приходится с перерывами. — Отвар закончился, шел просить новый сварить. У Дъмитрия такой удивленный вид сразу становится, будто узнал дикую тайну. — Ты на охоту без отвара что ли пошел? Или тебя еще в первый раз головой приложило об ту сосну? Сразу так и не поймешь. Дъмитрий из лесу – загадка, лесной дух. Дъмитрий из этой избы — язва похлеще Малушки. Август тут же вспыхивает: — Да как ты с воеводой разговариваешь, травник. Не боишься, что прикажу выпороть? Дъмитрий смотрит внимательно, будто ища что-то в собеседнике, а после лишь тяжело вздыхает. — И тогда тебе точно никто из местных не сварит снадобье, — словно с маленьким ребенком говорит, — да и кажется мне, что нонче говорил мне кто-то, — тон едва заметно меняется, а говор становится мягче, явно цитируя кого-то. — «Денег? Власти? — Проси что хочешь, я ни в чем не откажу своему спасителю», — и Август кусает себя за щеку. Это ловкий удар, и воевода сам подставился в этой ситуации. Они замирают друг напротив друга. У Дъмитрия бесконечное спокойствие, у Августа гнев на самого себя. Он и впрямь сын своего отца — вспыльчивый медведь, что в порыве чувств и дров может наломать. — Не ищи ко мне дороги более, воевода, — начинает Дъмитрий спустя некоторое время. — Я еще раз тебе помогу, но и кончим на этом. — Это из-за гада? Это наша вина, и… Глаза у травника опасно блестят. — Нет, разве мало в лесу всякого дикого зверья, способного кинуться. Оставь это, Август. — В конце концов, — добавляет он с кривой ухмылкой, — у тебя не так много времени осталось, не трать его на меня. Это подлый удар, но Дъмитрий все пытается выскользнуть из беседы, словно Август какой-то прокаженный, и не гнушается никаких методов. — Зачем ты словами меня гонишь, Дъмитрий. Я признаю, твои раны... — Да, — тут же встряет Дъмитрий, — мои раны действительно частично ваша вина. Поэтому давай не будем делать друг другу больнее. Травник кидается куда-то в сторону и ищет что-то в сундуке. Движения его медлительные, руки все еще дрожат — нагрузка за такой короткий промежуток времени слишком большая. Ему бы лежать да отдыхать, а он мечется по всей избе, собирая какие-то корешки да травы. Августу почти не совестно, они словно два диких зайца — кидаются в друг друга обвинениями. Дъмитрий внезапно замирает. — Я не был прав, воевода, прости за слова, живи как знаешь. На Августа словно ушат воды опрокинули. Он и впрямь готов был выпороть Дъмитрия? Он действительно готов был сделать подобное? Святозарович не может понять, то ли разочарование в себе горчит на языке, то ли его хворь. Склянка возникает перед ним тут же. Дъмитрий уже спокоен и все больше походит на себя из лесу. Словно бы и не было этих метаний обвинениями, словно все хорошо. — Спасибо, Дъмитрий, и ты меня прости, сгоряча лишнего молвил. Травник кивает и указывает рукой на сундук, и Август слушается. Изба все еще очень маленькая — тут явно не место для большой семьи. Впрочем, никого, кроме Дъмитрия, не видно — ни женки, ни детворы. Лишь дворовой пес медленно зашел в избу и упал лениво у кострища. — А где твоя супруга, — начинает Август мирно, пытаясь сменить тему. — А нет ее. И детей нет, — тут же добавляет Дъмитрий, предотвращая следующий вопрос. — Как же ты сам со всем подворьем справляешься? — А я и не один, — Дъмитрий кивает рукой на псину, — со мной Тревзор. Да и подворья у меня тут два шага. С ним особо много работы и нет. Дальше они сидят молча. Август цедит напиток. Он куда слаще, чем у семейного лекаря, и не такой вязкий. Горечь отходит тут же. Тишина между ними почти что уютная, и Август начинает засыпать.