Хърсъ

Сон дурной. Малушка почему-то рыдает и воет. Август тут пытается обнять сестру, но она ускользает из его объятий, сотканная из плоти и крови, живая и горячая. Сам Святозарович хмурится, пытается дотронуться до себя, но руки проходят насквозь прямо в грудную клетку. В нем нет ничего осознанного, он лишь пустой образ. Вой все еще стоит в комнате. Вокруг ни зги не видать, но он пытается выйти хоть куда-то, почувствовать и увидеть хоть что-то. Хоть кого-то. Август мечется и мечется, пытается на ощупь найти то ли дверь, то ли окно. Но он призрак, быль — даже если в комнате и есть что-то, то руки его бесплотны, и он ничего не ощущает. Поэтому пытается просто убежать, в попытке или найти причину плача, или хотя бы перестать его слышать. Сестрины вопли рвут ему душу. Это даже не пробуждение — это словно он из глубокой пучины вынырнул в одночасье. Вот он все еще бежит, и через мгновение уже судорожно сглатывает воздух, лежа на сундуке. Дъмитрий спит на кровати – его соломенные власы отсюда хорошо видать. И Август не смеет тревожить его сон – вчерашнее перемирие крайне зыбкое. Из окна видно – еще даже солнце не взошло, но Август понимает: уже не уснет. Сердце колотится, спешит из груди, готовится выскочить, и мужчина неловко кладет руку на грудь, в слепой попытке остановить этот бег. Малушка все еще звучит в ушах. Она, как и всякая девица, любит повыть да поворчать, но во сне это был другой плач. Словно бы ее наживо рвали, словно бы… «Словно бы кто-то умер, — добавляет про себя Август, и сразу на душе становится еще горше. — Мысли о собственной смерти давно не терзали его — стоит ли бояться и жить в ожидании погибели, когда на поле брани его может вражеская стрела поймать. Но вчерашняя перепалка с Дъмитрием что-то всколыхнула внутри, словно все те переживания осели глубоким озером, а ныне расплескались по мыслям». С сундука он сползает аккуратно, спину несколько ломит и тянет, но сидеть без дела он не может. Желудок жалобно бурлит, и приходится аккуратно ходить по избе в поисках еды. Можно, конечно, и к старосте вернуться, но в такую рань подымать всех на уши – лишнее дело, а есть хотелось страшно. В аккуратно задвинутом чугунке Август находит кашу, а рядом в тарелке пару десятков яиц. Готовка — нехитрое дело, в походе они питаются сносно, даже ежели кого ранят. Хороший ужин — сильный воин, а следовательно, живой. Август крутится на кухне. Его мысли заняты оставшимся волком. Он пытается вспомнить гада, его повадки, его стан. Но перед глазами марево алое, плотное, в пылу битвы он больше на вожака смотрел и даже сейчас сможет описать его черный плотный мех да острые клыки. Потеряшка – словно выпавший кусок памяти. Взгляд у него был уж больно спокойным – это, пожалуй, всё, что Святозарович может вспомнить. Комнату тут же заполняет приятный аромат свежей еды, что аж желудок сводит. Мелькает мысль разбудить Дъмитрия, но после ссоры едва ли много времени минуло — самого-то Августа голод поднял, а травнику отдых нужен. Еще пару минут мужчина крутит в голове все воспоминания о вчерашнем сражении, тут же отмечает, что нужно будет дать семьям каждого погибшего молодца по гривне на каждого. Да и вроде у кого-то сестра была еще маленькая — ее надобно тоже пристроить к терему, дабы с ней ничего родня не сотворила. Мысли о хозяйстве вновь накрывают, но прежде всего нужно добить гада. Из избы Август выходит спустя две лучины. Еще столько же молодцы собираются, и Август вновь кидается в чащу. Он должен, и он сделает. Иначе быть не может.

***

Лес мрачнее, чем вчера – низкие сизые тучи все гоняет ветер по краю неба, иногда закрывая солнце. Отчего к середине дня они прочесали лишь половину от той территории, которую должны. Молодцы молчат, но напряжение буквально витает в голосе. Август и сам был бы не против на кого-то сорваться в надежде, что станет лучше. Но все ребята тут прошли с ним сквозь огонь и воду, он был с ними и в мороз, и в жару, и они уж точно не виноваты. Горло закладывает, но немного настоя все еще есть у пояса – он сохранил часть со вчера. Вкус всё такой же сладкий, всё такой же насыщенный, и хворь вновь отступает. Пока еще достаточно быстро, но Август знает, что с каждым следующим разом приступ длится всё дольше и ярче. «Пока не минет шесть лет», – тут же думает Святозарович. И мысль его эта больше не терзает. Словно теперь он точно знает срок и сможет хотя бы частично привести дела в порядок. Неизвестность пугала его хуже смерти. Они плутают еще около получаса, и начинает казаться, что дело это пустое – сосны перед ними те же, что и лучину назад. Среди молодцев начался ропот. — Это проклятый лес, Святозарович, — самый юный и хмурной начинает беседу, — небось тот гад на самом деле оборотничеством занимается. Небось скинул свою волчью шкуру и навел на нас погибель. Это странная идея. Но когда сосна показывается перед ними в третий раз, Август сдается и тяжело вздыхает. Он не был в этих лесах еще с малолетства. Однажды он тут с отцом охотился, но было это так давно, что Малушке, пожалуй, еще и трех лет не стукнуло. Тогда они тоже крупного волка взяли – у Августа даже клык его остался на память. Который он приспособил и сделал из него кулон, что носил на шее, пока не сорвала ее какая-то птица. Хвост первым замечает тот же хмурной юноша, и молодцы тут же кидаются вслед. Гад виляет не хуже куницы, но дыхание его тяжелое, и задняя лапа несколько хромает. «Лови его», — кричат молодцы. «Гони его», — кричит лес. «Не уйдешь, паскуда», — думает Август, стараясь ускориться. Зверь выводит их на ровную прогалину. Он устал, его ноги несколько дрожат, а с морды стекает кровавая пена. Это миг, буквально целый миг, но Август ловит взгляд зверя. В нем нет ни капли агрессии, лишь пустота и жуткая усталость. Это отрезвляет, словно ушат холодной воды. Волк шумно откашливает слюну вперемешку с кровью и тут же кидается в сторону. — Оставь его, Святозарович, он и сам издохнет — я его задел вскользь пращей, пока мы бежали, — тут же вскакивает один из молодцев. — Зато мы из рощи этой проклятой вывели — небось этот же волк и наложил на нас чары. Август рычит и уходит от чужой ладони. — Ждите тут, — кидает он зло, — я сам его изничтожу. И кидается следом. Дорога вьется, но кровавый след на листах заметен издали, да и Август может чуть ли не по запаху идти. Перед глазами — горящий от жара Дъмитрий, весь в ранах. Такой колючий, но абсолютно беспомощный в своей злобе. Его спаситель, его надежда. Август должен принести ему голову хотя бы за те страдания, что ему причинил. Полянка, на которую он выскочил, — та, где он впервые встретил Дъмитрия, только теперь тут не так светло. Дождь начинает накрапывать, рубаха неприятно липнет к телу, волосы мокнут, колечками кудрей на скулы спускаются. Гад лежит напротив. В боку у него новый надрез, все раны на груди твари старые, теперь дождь смешивает кровь, утекает в землю. В нем больше нет ни сил, ни Август замахивается. - Стой, воевода. Перед ним тварь вытягивается, шерсть тут же светлеет, белеет и сразу же исчезает. Морда деформируется, кости словно втягиваются вовнутрь, лицо светлеет. Глаза волка всё такие же уставшие. В отблесках молнии над ним Август знает эти глаза напротив. Дъмитрий смотрит на него исподлобья. Святозаровича гром к земле прибивает. Меч он аккуратно отводит в сторону в надежде на какое-то колдунство, что разум его обманул. Но Дъмитрий напротив – живой, реальный, все в той же рубахе, что и в избе. Сердце, предательское сердце, кричит, бьется в груди, словно вот-вот разорвет грудь надвое и выпорхнет. Теперь между ними стена дождя — ни зги не видать. Лишь глаза эти колдовские напротив. В них Август словно бы себя видит — мокрого, преданного, разбитого. Он будто бы только из осколков собрался, как его вновь на части разбивают. — Это ты, — голос теряется в шуме дождя, — это ты там был, тот третий волк. Дъмитрий всё пытается сесть хотя бы – раны его, обласканные дождем, всё такие же болезненные. Август его чуть ли не за грудки хватает в слепой ярости. — Отвечай, травник, — это ты там был? Ты Добрыню загрыз? Ты стаю науськивал, моих псов перебил? В Дъмитрие нет той ласковости, нет ни грамма той светлой ауры, что окружала его при первой встрече. — Ты ничего так и не понял, Август, — отчего последний тут же его встряхивает и шипит. — Не тебе меня по имени кликать, волк. Место свое знай, коли жить хочешь. — Святозарович, ты все мешаешь в одном чане. Мир сложнее, чем черное и белое, как ты привык видеть. Голос у Дъмитрия шелестящий, слышно еле-еле, словно бы тот и вовсе не говорит, а колдовские слова прям в голову кладет. Август зубы лишь стискивает. — Не учи меня уму-разуму, травник, и на вопросы ответь без лукавости. Это ты их порвал? Ты? В нем столько боли, что Август думает, что приступ вновь начнется, на языке горько, как полыни по дороге ухватил. Но голова его чиста, руки хоть и дрожат, но сила в них никуда не ушла. Дъмитрий лишь молчит и смотрит упрямо-упрямо, будто бы и не он тут лгал с самого начала. И от этого еще горше. Слова старосты гудят в голове. — Староста знал? Вот почему он такими извилистыми фразами говорил, — и в глазах Дъмитрия впервые страх мелькает. Словно бы что Август его тут тряс да мечом грозился – это пустое. А как за односельчан заговорил, так сразу взгляд ожил. — Он подозревал, но прямо никто не знал. «Кроме тебя», — так и висит в воздухе между ними. Август отпихивает Дъмитрия и с размаху сносит мечом молодую поросль рядом. — Ты мне жизнь спас, и я тебе слово дал — забрать не могу, но и забыть всё это тоже, — цедит Святозарович слова. — Убирайся из деревни, травник. Ежели вернешься сам — не побоюсь никого из богов — на площади твое нутро звериное всем открою. Это острые слова. Август их выдавливает из себя почти что с физической болью. Травник упрямо головой мотает, словно бы сказать что-то пытается, но слова ему никто не дает. — Это не торги, Дъмитрий, — имя на языке и вовсе словно чужое нонче, — это слово мое тебе, и более я тебе ничего не скажу. Уходи отсюда. Травник лишь смотрит долго-долго в глаза, словно бы ищет там что-то, кроме боли да страданий, а после молча начинает уходить, за бок придерживаясь. Очередной раскат грома, и словно бы это Август внутри трескается окончательно. До самого Киева он молчит. Это даже не жизнь – просто перечень событий, которые проносятся перед носом. После леса Август успел слечь с простудой дней на пять, отчего Малушка даже сама к нему льнет, пока он в забытьи бьется по перине. Перед ним то волки прыгают, то прочие нечистые, то словно бы знакомый лик возникает. Август после лихорадки и того хмурнее. Это даже не разочарование – это словно бы его наизнанку вывернули и решили, что так ему лучше. Август посылает молодцев проверить – он и впрямь не знает, чего больше боится, что травник послушал его и сбежал или что остался, и тогда его тащить нужно будет вплоть до Киева. Слуги приносят вести, что изба давно пустует, а сам Дъмитрий ушел собирать травы и с тех пор не возвращался. Это странно, но Август словно бы успокаивается. «Пускай так, — думает Август на тренировке. — Так проще для всех будет». За последние недели две он словно бы с цепи сорвался — вытягивал молодцев на сборы да гонял до седьмого пота. «Буйствует Святозарович. За то, что волка того упустил», — шепчут по углам. А Августу от этих слов и того горше. Дъмитрий перед ним во снах предстает то в человеческом обличье, то в волчьем, отблесками волос за каждым углом мелькает. И молчит, ни слова не произносит. «Почто ты меня терзаешь, травник? Почто никак не оставишь меня?» — молит он во снах, смотря на огромного волка. Тот лишь грозовыми глазами смотрит, даже морды не воротит, будто бы и не было ничего между ними. — Клятый полуволк, — рычит Август и с досадой кидает книги на стол. Он-то весь изнемогся дурными мыслями, когда думал, что это злой гад порвал его спасителя. Кто ж знал, что этот самый гад обиделся на него из-за собственных ран. На языке вновь горечь, и ночной приступ был вновь до белых пятен перед глазами. Это почти что шутка богов. Август наконец-то знает, кто и как может ему помочь, но захочет ли. Да и Август все еще не может отойти от удушающей, почти что буквально, обиды. Поэтому он решает делать то же, что и обычно. Он продолжает жить.