Ложь под доспехами

Всё происходящее в Лихолесье осталось в моей памяти расплывчатым пятном. Время здесь потеряло всякий смысл — царили лишь вечные сумерки, пропитанные влажным, тяжёлым воздухом. Казалось, что мы идём целую вечность, хотя деревья вокруг не менялись: всё те же облезлые, сухие великаны, переплетённые уродливыми кронами и обросшие липким, серым мхом. Мы двигались почти наугад, спотыкаясь о скрытые корни и путаясь в паутине, которая висела повсюду. Единственным источником воды оказался ручей с зачарованной водой — бесполезнейшая вещь. Ни бурдюки не наполнишь, ни лицо не умоешь. И как на зло, мост через него был разрушен: пришлось перелезать на другой берег по кривым, переплетённым ветвям ближнестоящих деревьев. Бомбур не удержался, с громким плеском рухнул в воду и уснул. Весь следующий день мы, проклиная всё на свете, тащили нашего далеко не легковесного повара на руках, сменяясь каждые полчаса. Мои плечи и спина горели огнём. Именно тогда, с трудом пролезая по скользким веткам, я украдкой увидела своё отражение в ручье — и ужаснулась. Тусклая, искажённая волнами вода показала то, чего я боялась больше всего: мои волосы вновь отросли за долгие месяцы пути. Теперь они были уже ниже плеч, всклокоченные, перепутанные с ветками и паутиной. Несмотря на грязь, я становилась похожей на себя прежнюю. Нужно было что-то делать, и немедленно. Тем же вечером, под предлогом нужды, я ушла подальше от лагеря. Достала перочинный ножик — тот самый, что резал тролльи верёвки и мясо дикого кабана. В тусклом свете он казался мне огромным и неуклюжим, совсем не предназначенным для тонкой работы. Лезвие было коротким, рукоять неудобно ложилась в ладонь. Пришлось действовать мелкими, пилящими движениями, будто перепиливала верёвку, а не собственные волосы. Я пыталась вспомнить плавные, уверенные движения Дис, с какой лёгкостью она когда-то подравнивала мои концы перед походом. Но без зеркала это было безнадёжно. Я нащупывала пальцами прядь, оттягивала её и резала наугад. Получалось неровно, ступенчато. Всё-таки хорошо, что зеркала не было, — наверное, я была похожа на ощипанную птицу. Ну и ладно. Важнее было убрать лишнюю длину и снова сделать их короткими, не привлекающими внимания. Чтоб они не цеплялись за воротник туники. Самым изматывающим в Лихолесье был не голод и не усталость, а тихий, едва различимый шёпот, преследовавший меня почти с самых первых шагов. Сначала я списывала его на шелест листьев или шорох мелких зверьков — но ни ветра, ни животных здесь не было. Потом я стала улавливать отдельные слова, вроде «пир» или «мясо». Не такая уж я и голодная! Быть может, изнуряющая дорога, скудный паёк и вечный полумрак начали сводить меня с ума. Одной ночью — если в Лихолесье можно было назвать ночью эти вечные, густые сумерки — я дремала под храп и тяжёлое дыхание товарищей. Сон был неспокойным. И тогда мне вдруг почудилось, что шёпот окреп, приблизился, будто говорящие стояли в паре шагов от нашего лагеря. – Нападём сейчас? Они спят... – Нет... жди. Дорога их измотает. – Мне нравится здоровяк. Шшш... Много мяса... сочный. – Забирай. Я возьму молодых... Они хрустящие... Молодых? Ледяная волна страха пронзила меня. Я подскочила, рука как по инстинкту схватилась за рукоять меча. Фили, сидевший у потухающего костра, – он вёл дозор в ту ночь – обернулся через плечо. Его лицо было спокойным. Я метнула взгляд на Кили, спавшего неподалёку, — он мирно посапывал, укрывшись своим плащом. Они в порядке. Дышать стало легче. Брови Эреборского принца взмыли вверх от удивления. – Кошмар? – его голос был удивительно ровным. Я пожала плечами, пытаясь унять бешеный стук сердца. – Фили, ты слышишь голоса? – спросила я, проводя рукой по своим уже более коротким, но всё ещё грязным волосам. – Мне постоянно кажется, что кто-то шепчется. Молодой гном сосредоточено нахмурился и прислушался. – Я слышу только храп Двалина, – наконец сказал он и, для убедительности, толкнул сапогом лежащего неподалёку командира. Храп оборвался. Двалин что-то невнятно проворчал во сне и перевернулся на другой бок. Фили снова замер, вслушиваясь. – Совсем тихо. По-моему, лес мёртвый. Я тоже прислушалась. Шёпот исчез. Было слышно только потрескивание углей в костре и тяжёлое дыхание спящих. Может мне всё приснилось? Дурман, как говорил Гэндальф, пытается проникнуть в наш разум и сбить нас с пути. Лес просто подпитывает мою тревожность, от того в голове рисуются страшные картины. – О чём говорили те голоса? – спросил Фили, подбрасывая в огонь сухую ветку. Я была благодарна, что он проявил интерес и не отмахнулся от меня, посчитав пустоголовой трусихой. – Обсуждали наш отряд, словно мы какие-то куски мяса, – я поморщилась от отвращения. – Один, кажется, приценивался к Бомбуру. – К Бомбуру? – Фили усмехнулся и кивнул в сторону спящего рыжеволосого здоровяка. – Ну, пусть попробует, я погляжу. Его и с места не сдвинуть. Мы вшестером тащили, чуть спины не надорвали. Его шутливая беззаботность заставила меня улыбнуться. Глупый. Но на душе стало легче — теперь не так страшно. Я не стала говорить ему, что голоса обсуждали и молодых гномов — его и Кили? – вместо этого сменила его на посту и велела ему хотя бы попробовать выспаться. Мой сон был безнадёжно испорчен, а следить за сыновьями Дис самой было куда спокойнее. Продолжать путь на следующий день было ещё труднее. Ноги еле держали, голова кружилась — и дело было не только в недосыпе. Дурман. Шёпот иногда возвращался, но теперь он был далёким, неразборчивым гулом. Моя паранойя только подстегивала мысли о том, что за нами идёт слежка. Приходилось делать частые остановки, просто чтобы перевести дух. Раздражённые, измотанные гномы начали срываться друг на друге. Несколько раз слова перерастали в грубые толчки, и только тяжёлый взгляд Торина удерживал их от настоящей драки. Лесу, казалось, не будет конца. – За нами следят, – заявил Торин, прерывая очередную перепалку между Глоином и Нори. Его слова подтвердили мои опасения. А потом появились они. Сначала это были лишь тени, мелькающие между стволами. Затем они обрели форму – страшные, огромные и как всегда мерзкие. Чёрные пауки. Громадные и свирепые, размером с медведя. Я замерла, и в голове, вопреки всякой логике, мелькнула безмятежная картинка из детства: толстый, пыльный паучок в углу кухни в Белегосте опутывает муху в своей хлипкой паутинке. Тогда я, сморщившись, прихлопнула его отцовским кожаным тапком. Один лёгкий удар — и от него осталось лишь мокрое пятнышко. Сейчас вряд-ли будет так же легко. Мои товарищи, не ожидавшие внезапной засады, бросились в бой с паукообразными тварями, но те превосходили нас и числом, и размерами. От острия меча они пищали и шипели, и мне не составило труда признать эти звуки – тот самый шёпот, который мучал меня последние несколько дней. «Пир! Мясо! Держи их!» Одно радует: значит, я не сошла с ума – это мои одноотрядники глуховаты. Слава Махалу! А то боялась, что теперь всю жизнь придётся слышать чей-то шёпот и голоса на заднем фоне. Одно из чёрных чудищ нависло надо мной, и его восемь бездонных, голодных глазищ уставились на меня. Сил сражаться почти не было, хотя я пыталась. Дорога и правда измотала нас – всё шло точно по плану этих, с виду глуповатых, хищников. Огромные лапы стали опутывать меня в шелковый кокон, прямо как ту маленькую муху завернул в свою паутину паучок из Белегоста. «Я не насекомое! Я Дарси из клана Огнебородцев!» — мысленно ругалась я, рыпалась, пыталась выбраться. Но всё было тщетно – мои навыки фехтования едва ли пригодились. Сознание плавало от нехватки воздуха. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем Бильбо разрезал мой кокон и помог мне выбраться. Мои органы, к счастью, не успели превратиться в бульон. Кто-то из гномов, кажется Бифур, тут же швырнул мне меч, и я опять начала сражаться. Сколько пауков я убила, как и когда – в моей памяти не отложилось. Помню, что несколько раз плечо к плечу ко мне сражался главнокомандующий. – Сучоныши, – прорычал он, отрубая лапу очередному голодному уродцу и переводя дух перед новой волной, уже надвигающейся на нас. – Никогда не любил насекомых. – Они не насекомые, господин Двалин, – почему-то мне было смешно. – Паукообразные. У насекомых шесть ног. Командир глянул на меня сверху вниз с ухмылкой, будто моё занудство его забавляло. – Да и Балрог с ними. И тех, и тех ненавижу, – и набросился на очередную тварь. А паучий гул продолжался. Теперь он был громче и отчётливее и отвлекал меня от сражения. Чаще всего это было едва разборчивое шипение или крики о помощи. Иногда я могла разобрать полноценные фразы. – Вожак тяжёлый. Сильный... – Сетью... Сверху сетью его. Свяжи лапы. – Он будет жалить. У него железо... – Укусим... Упадёт... Обмотаем... Вожак? Обмотаем? Я оглянулась, пытаясь понять, о ком речь. Но никто из гномов, казалось, не вникал в этот ужасный шёпот. Они просто сражались. – Где король? Я пробилась к Фили и Кили, отбивавшимся спиной к спине. Они лишь растерянно переглянулись в ответ на мой вопрос. – Где ваш дядя?! Кили неуверенно махнул головой в сторону особенно густой чащи. Где-то там. Я рванула, пытаясь одновременно прислушиваться к паучьему шипению и понять откуда оно могло исходить. – Шелоб любила оставлять себе вожаков... Ей бы такая добыча понравилась... Понятия не имею, кто такая Шелоб, но мне уже хочется поскорее с ней расправиться. Я перепрыгнула через корявый пень и увидела Торина, поваленного на землю, два огромных паука рядом с ним. Он пытался отбиться от их нападения голыми руками – Оркрист, его меч, валялся на траве неподалёку от моих ног. Но кулаки тоже приносили мало пользы. – Торин! – не сдержалась я, и голос сорвался на высокий, панический крик, возможно даже слишком уж женственный для парнишки из Белегоста. И это вместо надобного "Ваше Величество" или "мой король" – все титулы, вся почтительность забылись в один миг. Он бросил на меня быстрый взгляд. Сначала — удивление, затем — мгновенная оценка ситуации, и в глубине синих глаз вспыхнул жёсткий, одобряющий огонёк. Призыв к действию. Я пнула Оркрист ногой в его сторону, а сама, забыв обо всех тактиках, которым нас обучал Двалин, со всей дури налетела на ближайшего паука, рубя его мохнатые лапы, как дрова. Торин, поймав свой меч, почти мгновенно заколол второго паука. Я же вонзила лезвие прямо в тушу первого, уже безлапого, громко шипевшего, и выждала момент, пока он прекратит биться в конвульсиях. И только потом, вытащив свой испачканный в темной, липкой слизи меч из уже бездыханного тела, я изнеможенно опустилась на траву. Переждав пару секунд, чтобы дать мне отдышаться, Торин приблизился ко мне. – Вставай, – сказал он просто. – Ты молодец. Он протянул руку — большую, сильную, иссечённую старыми шрамами и свежими царапинами. Я взяла её, и он легко помог мне подняться на ноги. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом опустился ниже — и задержался на моём запястье, всё ещё сжатом вокруг его ладони. Что он там увидел? Слишком тонкие кости? Слишком нежную кожу? Я резко отдернула руку, пряча её за спину, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. Он ничего не сказал. Просто кивнул, коротко и чётко. Хоть и без слов, я чувствовала его благодарность. Я вроде как спасла королю жизнь, да? Звонкий крик о помощи прервал момент. Кили! Мы бросились на звук, но наш путь преградили не пауки. Из-за деревьев, тихими и грациозными тенями, вышли эльфы. Лесные эльфы. Высокие, худощавые, хорошо одетые – мне опять пришлось задрать голову, чтобы рассмотреть их. Все наши гномы, включая Кили, оказались в том же положении — окружённые, обезоруженные, побеждённые не силой, а числом и внезапностью. Только Бильбо нигде не было видно. Балрогово Лихолесье! Почему здесь все настроены против нас? Нет бы, как высшие эльфы (видать, те и в правду будут посообразительнее своих лесных сородичей) накормить нас, напоить, предложить ночлег. Но нет, нам заломили руки за спину, обчистили карманы и повели в темницы, мол, мы без разрешения что-то промышляем на землях, принадлежащих их народу. Спасибо, что без кандалов. Фили и Кили, к счастью живеханькие, шли рядом со мной. – Дарси, – шепнул Кили так, что могли услышать лишь я и его старший брат, – как ты поняла, что Торин в опасности? Он не звал на помощь. – В отличии от тебя, – усмехнулся Фили и по-дружески толкнул его плечо своим. – Верещал как девчонка, – златовласый гном поймал мой взгляд и поспешил поправить себя, – не в обиду сказано, Дарси. Кили закатил глаза. – Торин молчал, но я слышала, как пауки обсуждали своё нападение, – объяснила я, понизив голос. Фили удивлённо, почти недоверчиво вскинул бровь. Его младший брат помотал головой. – Пауки не разговаривают, Дарси. Они шипят. – Значит, они шипели на Вестроне, раз я всё поняла, – упрямилась я. Эльфийский лучник, сопровождавший нас в позолоченную кутузку своего короля, легонько толкнул меня в спину – не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы я закрыла рот. Видимо, узникам здесь болтать не полагается. Братья тоже стихли, но ни один из них не выглядел убеждённым моим объяснением. *** В темнице было темно и сыро. Пахло плесенью. Свет проникал только через ажурные решётки в дверцах, отбрасывая на пол полосатые тени. Когда Торин вернулся после переговоров с лесным королём, последняя искорка надежды в наших сердцах погасла. Он не сказал ни слова, но его лицо было красноречивее любой фразы. Каменная маска, под которой бушевала ярость. Он прошёл мимо наших камер, не глядя по сторонам, и тяжёлая дверь его темницы захлопнулась с глухим, тихим звуком. Напряжённость в воздухе после этого была гнетущей. Балин пытался расспросить короля о несостоявшейся сделке с Трандуилом – так звали здешнего владыку, – но Торин в ответ лишь послал его лесную, эльфийскую задницу на все четыре стороны на кхуздуле. Такие отборные слова даже я, выросшая среди торговцев, не сразу поняла. Суть, однако, была ясна: переговоры провалились. Мы останемся гнить в этих каменных клетках, пока наши кости не превратятся в прах, а Эребор так и останется под крылом чешуйчатого чудовища. — Зато какие казематы, а! Я в Эриадоре в таких трактирах ночевал, что по сравнению с ними тут — королевские покои, – сказал Бофур, и по звуку я поняла, что он похлопал ладонью по каменной стене. – Жаль только вина не подают. Многие гномы захохотали, но Торин даже не повернул головы. Что-то в нём переменилось. Все внимание короля было сосредоточено на его мыслях. Я сидела на камне у самой решётки, держа в ладонях единственное, что у меня осталось — чёрный камешек, подаренный леди Галадриэль. Стражники, обыскивая нас, покрутили его в пальцах, пожали плечами и вернули, посчитав безделушкой. Я подкидывала его, ловила, снова подкидывала, а краем глаза наблюдала за предводителем нашего отряда. Его камера была прямо напротив моей, почти на одном уровне. Узоры на решётке не скрывали происходящего внутри — видимо, так лесным эльфам было легче следить за своими узниками. Торин устроился на холодном полу темницы. Он точил обломок – погнутую металлическую пластину, когда-то бывшую частью пряжки или застёжки, – об плоский камень, выбитый из стены или подобранный где-то неподалеку. Даже будучи заключённым, Дубощит не мог бездействовать. Он не мог точить меч, так как местные стражи обчистили нас с ног до головы, но он мог подготовить хоть какое-то оружие – даже если это осколок размером с палец. Возможно, монотонное, ритмичное действие помогало ему упорядочить груз своих же мыслей и успокоиться. Интересно, о чём он там думает? И вдруг скрежет прекратился. Резко, на середине движения. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я с любопытством подняла взгляд — и замерла. Торин сидел неподвижно, с обломком в застывшей руке. Но он смотрел не на металл. Он смотрел на меня. Прямо через решётку, через полумрак моей камеры. Сердце ёкнуло, потом застучало как бешеное. Я резко отвернулась, уткнувшись в ладони с камнем. «Опять, — зашептал внутренний голос, предательски дрожа. — Опять подозревает. Что меня выдало на этот раз?» Я чувствовала его взгляд на своей спине — горячий, тяжёлый. Пришлось сделать вид, что камень в моих руках – самая интересная вещь в мире. Не дай Махал наши глаза встретятся! Волна тревожности опять подкатила к горлу. Я стала судорожно вспоминать всё, что произошло за последние несколько дней. Что могло заставить его снова так смотреть на меня? Может быть, моё запястье? До сих пор вспоминаю, как он разглядывал его в Лихолесье, и мурашки бегут по коже. Я невольно глянула на свою руку. Слишком девчачья? Была бы у меня такая грабля, как у Двалина, король бы точно ничего не заподозрил. А может, мой голос выдал меня? Я ведь тогда, до смерти перепуганная за его жизнь, выкрикнула что-то пискляво. По-моему, это было его имя. Ещё и без титула. Без должного уважения. Махал помилуй! Мне ещё никогда так не хотелось вырвать самой себе язык. Что ещё? Причёска? Заметил, что я криво подстриглась? Конечно, это тоже было странным. Волосы у женщин в нашем народе растут быстрее, чем у мужчин. Я провела пальцами по неровно отрезанным прядям у шеи – нет, совсем не напоминает ту ухоженность, которой гордились наши гномы. Ещё были подозрительные расспросы про мой медальон и сестру. Его настойчивость, его задумчивый взгляд, когда я ловко выкручивалась из своей лжи... Может он что-то почуял тогда? Не поверил до конца? Я чувствовала себя подавленно и тревожно, как зверь загнанный в клетку. Было столько деталей, за которыми я не уследила! Казалось, что я держусь за последнюю ниточку своей лжи. «Он всё знает, — упрямо игралось сознание. — Он понял. И сейчас решает мою судьбу. Ждёт подходящего момента. Как только мы выберемся — если выберемся, — он прикажет Двалину разобраться со мной. Или выдаст эльфам, чтобы не позорить отряд». Я попыталась уговорить себя, что это игра воображения. Сколько раз мне уже казалось, что король всё понял, хотя на деле – нет? Сколько раз я хоронила себя заживо от его долгого взгляда, а потом оказывалось, что он просто задумался о маршруте или вспоминал Эребор? В этот раз не должно быть иначе. Я слишком много переживаю. *** Спать в темнице было почти невозможно. Камни холодом пробирались сквозь одежду, спина затекала, а мысли отказывались утихать. Я пыталась считать трещины на потолке, прислушиваться к звукам эльфийского праздника где-то наверху. Уж не наше-то заключение так веселит их? Эльфы громко говорили и пели на синдарине (или нандорине?) – я ни слова не поняла. Красивый у них всё-таки язык. Плавный. Нежнее нашего тяжёлого кхуздула. Но даже эта красота не могла меня успокоить. Я пыталась заставить себя уснуть. Было неизвестно, сколько мы ещё пробудем в плену, ведь вызволять нас пока никто не собирался. Прутья решётки не подпилишь, подкоп не организуешь, – стражники время от времени проходили мимо и проверяли своих заключённых. Одна рыжеволосая эльфийка даже задержалась у камеры с Кили – видать, допрашивала его о нашем походе – только мне было неслышно о чём именно они говорили. Я почти задремала, когда раздался скрип. Тихий, осторожный, но отчётливый звук поворачиваемого ключа в замке. Я открыла глаза и приподнялась на локте. Дверца моей камеры медленно отворилась, и в проёме, освещённая тусклым светом факелов из коридора, возникла знакомая фигура в жилетке. — Бильбо! — вырвалось у меня шёпотом, полным облегчения. Хоббит приложил палец к губам, но его глаза светились торжествующей улыбкой. В руке он держал связку эльфийских ключей, поблёскивающих в полумраке.