Калипсо

На варварском берегу капитана Аорона и его команду окружили пираты. Они выныривали из-за домов, спускались с мостков, появлялись из темноты — молчаливые, хищные, с саблями наголо. Тэхён чувствовал за спиной напряжённое дыхание Чонгука, а позади них стеной встали Намджун и Хосок, чьи руки уже лежали на рукоятях сабель и револьверов. Команда Аорона была начеку, они знали, что берберам нельзя доверять. В этих краях гостеприимство часто оборачивалось западнёй, а улыбка — ударом кинжала в спину. Сади Мурад, казалось, смотрел сквозь Чонгука. Его ледяные голубые глаза были прикованы к могучему судну, застывшему в бухте. Корабль возвышалось над утлыми пиратскими шхунами словно хищник среди шакалов. — Прошу, пройдёмте, — голос бербера вырвал его из задумчивости. — Будьте моими гостями. Чонгук коротко кивнул и, не выпуская руки Тэхёна, потянул его за собой. На страже корабля он оставил почти половину команды, приказав не жалеть тех, кто посмеет приблизиться к его судну. Глаза старпома сверкнули пониманием, и на палубе остались самые верные, самые безжалостные. До дома Сиди Мурада они шли в полном молчании. Бербера сопровождал лишь один молчаливый воин, чьё лицо скрывала тень глубокого капюшона. Ночь настигла их стремительно, проглотив последние отблески заката. Глаза в ночной темени не различали ничего, кроме узкой тропы, освещённой щадящими факелами, что трепетали на ветру. Песок под ногами был мягким, обманчивым, он скрежетал под тяжёлой обувью пиратов, и этот звук казался неестественно громким в звенящей тишине. Тэхён шёл вплотную за Чонгуком, чувствуя, как под тканью рубашки пирата перекатываются тугие мышцы — капитан был напряжён как сжатая пружина. Рука его лежала на поясе, там, где висел заряжённый револьвер. Впереди в темноте уже угадывались очертания высоких ворот и массивных стен, дом Сиди Мурада встречал непрошеных гостей. Когда они прибыли в поселение, Сади Мурад жестом подозвал к себе слуг. Голос его, спокойный и размеренный, разносился по ночной тишине: он велел приготовить воду для купания и еду, чтобы накормить прибывших гостей. Чонгук, не спуская с бербера глаз, был насторожен: каждое движение, каждое слово хозяина дома он ловил точно кошка, готовая к прыжку, пытаясь уловить в его гостеприимстве скрытый подвох. Двое рабов в простых холщовых одеждах, двигаясь бесшумно и покорно, повели их к глиняному дому с двумя высокими этажами. Стены его были сложены из обожжённой глины, смешанной с соломой, и в лунном свете казались золотистыми. Первыми очистить тело от дорожной грязи и морской соли отправились капитан с Тэхёном. За дверью, сжимая оружие, остались почти все пираты, что шли с ними: Намджун, Хосок, Генри, они стояли молча, готовые в любую минуту ринуться на помощь. Внутри комнаты их ждала прохлада, такая желанная после знойного дня. Рабы принесли большие медные тазы с водой и мягкое бельди — мыльную пасту, пахнущую оливками и травами, чтобы тщательно отмыть тело. Следом появилась одежда, похожая на ту, что носили жители Берберии: свободные льняные рубахи до колен, широкие штаны, подвязанные у щиколоток, и лёгкие сандалии на кожаной подошве. Чонгук, привыкший к любой обстановке, не стал отказываться. Он передал свою поношенную, пропитанную солью и пóтом одежду рабам, велев привести её в порядок. Вода в тазах оказалась слегка прохладной и это не могло не порадовать ни пирата, ни русала, измученных долгим плаванием под палящим солнцем. Тэхён, едва коснувшись воды, облегчённо выдохнул, чувствуя, как прохлада смывает усталость. Они помогали друг другу молча, без лишних слов. Тэхён тёр спину Чонгука мягкой губкой, смывая въевшуюся соль, а тот в ответ осторожно, почти невесомо касался его плеч. В этом простом, почти бытовом действии не было места спешке, лишь тихая уютная близость, которой им так не хватало в долгие месяцы скитаний. И когда они наконец переоделись в чистое, мягкое, пахнущее травами, Тэхён поймал себя на мысли, что впервые за много дней чувствует себя почти спокойно. Когда они закончили, их отвели вниз. Внутри большой комнаты, освещённой десятками масляных ламп, стоял длинный стол, ломившийся от множества блюд. Во главе восседал Сади Мурад, лениво накручивая на палец огненную прядь своих волос — старая привычка, от которой он так и не смог избавиться. Чонгук вместе с Тэхёном заняли места за столом. Рабы тут же поставили перед ними по глиняной тарелке, искусно расписанной восточными узорами. — Угощайтесь, — Сади Мурад раскинул руки в широком жесте, указывая на яства. — Все эти блюда приготовлены для вас. Чонгук медленно осмотрел стол, оценивая каждое блюдо, каждый кувшин с питьём. Затем коротко кивнул и, подав Калипсо едва заметный знак, начал есть. Намджун, Хосок и Генри остались стоять за их спинами, не садясь за стол, их руки лежали на оружии, взгляды были прикованы к каждому движению слуг. — Могу я поинтересоваться, — начал бербер, отламывая кусок мягкой лепёшки и передавая его русалу, — зачем вы явились в Берберию? — На меня начали охоту, — усмехнулся Чонгук, в его глазах мелькнул хищный блеск. — Я уничтожил британский флот, который решил, что я им по зубам. Сади Мурад поднял брови и коротко, понимающе кивнул. Слухи о дерзком побеге и потопленном военном судне дошли и до этих берегов. — А это прелестное создание кем будет? — бербер перевёл взгляд на Калипсо, и в его голубых глазах загорелось жадное любопытство. — Русалка, которую я поймал, — равнодушно бросил Чонгук, отрезая кусок мяса. — Держу его при себе как трофей. — И он не пытался убежать или убить тебя? — Сади Мурад отложил еду, целиком сосредоточившись на разговоре. — Конечно. А ты думаешь, как я потерял руку? — Чонгук с глухим стуком ударил крюком по столу. Бербер вздрогнул, но быстро взял себя в руки, стараясь не выдать испуга. Тэхён, сидевший рядом, безразлично поглощал еду, не поднимая глаз. Но в глубине его янтарных глаз горел опасный огонь, он играл свою роль в этом опасном спектакле, и играл безупречно. — Он понимает, что мы говорим? — интерес Сади Мурада разгорался всё сильнее. Он смотрел на русала так, будто видел перед собой редчайшую драгоценность. — Он хитёр, — предупредил Чонгук, и в его голосе прозвучала ледяная нотка. — Никогда не отворачивайся от него. Иначе сам убедишься, почему я держу его так близко. Мужчина кивнул, но его взгляд продолжал скользить по фигуре Тэхёна — с интересом, с восхищением, с плохо скрываемой завистью. Он видел русалок раньше, но только мельком, на закате, когда они выныривали из воды, чтобы попрощаться с уходящим солнцем. А этот — живой, настоящий, сидел прямо перед ним. Сади Мурад задумался: а не приобрести ли себе такую диковинку в будущем? Хотя, возможно, и не в будущем. Возможно, гораздо раньше. — А как ты его контролируешь? — не удержавшись, снова задал вопрос мужчина, не сводя глаз с русала. — У меня есть свои методы, — Чонгук ухмыльнулся и отправил в рот кусок варёной баранины, жуя медленно, с показным безразличием. Сади Мурад сгорал от любопытства, раздираемый вопросом: чем же таким мог удерживать пират это невероятное создание? Что за тайные узы связывали его с русалом? Тэхён, сидевший с каменным лицом, безразлично ковырял ногтем виноградину и отправлял её в рот без всякого удовольствия. По крайней мере, именно так видел его бербер — отстранённым, почти равнодушным трофеем. — Сегодня у нас праздник, — Сади Мурад сверкнул глазами, в которых заплясали отблески масляных ламп. — Не желаете присоединиться? Чонгук понимал: отказываться нельзя. Но там, на празднике, соберётся множество пиратов, и каждый из них мог представлять угрозу. Незаметно он метнул взгляд на Намджуна. Клерк едва заметно кивнул и сильнее сжал рукоять сабли, готовый к любой неожиданности. Аорон снова устремил взор на бербера, который тем временем пытался протянуть разрезанное яблоко русалу. — Буду рад присутствовать на вашем празднике, — ответил капитан, и в его голосе не было и тени сомнения. — Как я рад! Ну что же, не будем терять времени, идёмте! — Бербер подскочил с места, засуетился, жестом подзывая гостей за собой. Чонгук вздохнул, крепко взял Калипсо за руку и вышел следом за Сади Мурадом.

***

Они снова оказались на берегу, но теперь там, на песке, уже были разбиты пёстрые шатры, а между ними горели десятки костров, разгоняя ночную тьму. Пираты образовали широкий круг, в центре которого играла восточная музыка — заунывные мелодии струнных и дробный ритм барабанов. Пираты танцевали, кружились, и среди них мелькали женщины-танцовщицы в полупрозрачных одеждах. Каждое их движение сопровождалось звоном монисто — сотен мелких монет, нашитых на платья, что звенели в такт музыке словно дождь по жести. Тэхён любил наблюдать за танцами разных культур. Когда-то в Бхарате он учился их движениям, запомнил несколько плавных па, а ещё навсегда запечатлел в памяти девушку из Персии, танцевавшую с острыми саблями — опасный завораживающий танец на грани жизни и смерти. Но сейчас его лицо оставалось невозмутимым, словно маска, и лишь в глазах едва заметно мерцал интерес. Их усадили в самом видном месте, на возвышении, откуда открывался взгляд на всё действо. Рядом расположились несколько знатных пиратских баронов — в богатых одеждах, с массивными золотыми перстнями на пальцах. На коленях у некоторых сидели девицы, специально привезённые из дальних стран: смуглые, с подведёнными сурьмой глазами, они кормили своих господ виноградом и улыбались, стараясь не смотреть на суровых гостей. Сади Мурад суетился вокруг гостей с особой трепетностью. К русалу он относился почтительно, почти благоговейно — собственноручно подкладывал ему мягкие подушки, пододвигал блюда с фруктами, пытался угостить самыми лучшими яствами. Но Тэхён лишь отворачивался, не принимая угощений, и бербер в замешательстве пожимал плечами, не понимая такой холодности. Чонгук же, сидя рядом, внимательно следил за каждым его движением, готовый в любой момент вмешаться. Тэхён наблюдал за происходящим, не скрывая отвращения. Он вёл себя так, как и подобает истинному русалу — существу, которое считает себя выше тех, кто бороздит морские просторы лишь для наживы и крови. Его янтарные глаза скользили по пёстрой толпе, но задерживались лишь на полноватых женщинах, танцующих под аккомпанемент звенящих монисто. Они плавно двигали бёдрами, извивались словно змеи, развлекая пиратов. Эти женщины были рабынями, и участь их была печальной — развлечение на один вечер, а затем, возможно, долгая дорога на невольничий рынок. — Я безумно люблю наблюдать за танцами этих женщин, — Сади Мурад, не отрываясь от действа, склонился к Чонгуку. — Они прекрасно двигаются, не так ли? — В море не особо насмотришься на женщин, — усмехнулся Чонгук, делая глоток пряного вина. — Но мой русал умеет многое. И танцевать тоже. — Не верю, — бербер резко повернулся к нему, в его глазах вспыхнул азартный огонь. — Что ты мог научить танцам дикое существо? Ведь он пленник, а не человек. — Калипсо! — вдруг громко позвал Чонгук, обращая на себя внимание пиратов, сидевших рядом. — Станцуй для нас! Тэхён на долю секунды замер. Янтарные глаза встретились с чёрными — и в этом коротком взгляде было всё: понимание, принятие и едва сдерживаемая угроза. Затем, вспомнив о своей роли, русал надменно окинул взглядом пиратов и медленно, с показной грацией поднялся на ноги. — Отведите его в шатёр и дайте одежду здешних танцовщиц! — приказал Чонгук, провожая русала взглядом. Одного он его не отпустил — рядом с Калипсо тут же встал Хосок, положив руку на эфес сабли. Намджун бесшумно приблизился и склонился к уху капитана. Его взгляд, цепкий и оценивающий, блуждал по гостям, выискивая угрозу. — Он тебя за это убьёт, — тихо, почти беззвучно произнёс клерк. Чонгук едва заметно кивнул. Он прекрасно знал, что такое возможно. Но сейчас Сади Мураду нужно было представление. И он его получит. Другого способа завоевать доверие бербера, чтобы затем выведать, где спрятана карта, у него не было. Минуты тянулись бесконечно долго. Тэхён и Хосок не появлялись. Чонгук уже начал подумывать послать к ним Генри, когда из-за полога шатра показались долгожданные фигуры. Женщин тут же оттеснили к краю, освобождая центр круга для особого гостя. Барабаны забили новую, более быструю дробь, и в свете костров возникло нечто, заставившее всех замереть. Чонгук увидел его — и на миг забыл как дышать. Тэхён появился из полумрака шатра словно видение, сотканное из лунного света и ночных теней. На нём была длинная юбка из полупрозрачной струящейся ткани, расшитая сотнями мелких монет и подвесок, что при каждом движении издавали нежный переливчатый звон, похожий на дальний дождь. Грудь прикрывал короткий жилет, расшитый бисером, оставляя открытыми плечи и живот. Лицо скрывала тончайшая прозрачная ткань, но она не столько прятала черты, сколько придавала им загадочную, почти нереальную красоту. Волосы, распущенные и уложенные высокими волнами, были заколоты золотистыми шпильками, а щиколотки и запястья украшали изящные серебряные браслеты с подвесками. Чонгук не мог отвести взгляд. Сердце его замерло, а затем забилось с бешеной силой. Вокруг тоже всё стихло — даже шепот замер на устах пиратов, потрясённых этим неземным видением. Сади Мурад, подавшись вперёд, вцепился в подлокотники кресла, его ледяные глаза горели восторгом и жадным любопытством. Хосок, поняв всё без слов, подошёл к музыкантам и что-то тихо шепнул им на ухо. Те кивнули, переглянулись и, настроив инструменты, начали новую мелодию. Восточные тягучие напевы причудливо переплелись с ритмами Бхарата — там, где Тэхён когда-то учился танцу. Это была музыка, от которой замирало дыхание. Тэхён вышел в центр круга. Его движения были текучими как вода, он медленно покачивал бёдрами, заставляя монеты на юбке звенеть в такт барабанам. Руки его парили в воздухе, сплетая замысловатые узоры, словно он рисовал невидимые мандалы. Тело помнило уроки Раньи — каждое движение было отточено, но при этом казалось спонтанным, рождённым здесь и сейчас. Он кружился, и лёгкая ткань юбки взлетала вверх, открывая взглядам длинные стройные ноги. Мышцы перекатывались под бледной кожей, и в этом была не только красота, но и скрытая хищная сила. Пираты, обычно грубые и циничные, замерли словно зачарованные. Даже самые старые, видавшие всякое моряки не могли оторвать глаз от этого танца — в нём было что-то первозданное, магическое, нечеловеческое. И в этот момент Тэхён, продолжая двигаться в такт музыке, приблизился к одному из пиратов. На поясе у того висели сабли — изогнутые, с золотыми рукоятями, сверкавшие в свете костров. Русал сделал резкое молниеносное движение, и в следующее мгновение сабли уже были в его руках, а пират согнулся пополам от сильного удара в живот, выронив оружие. Тэхён отступил, крутанув сабли в воздухе. Золотые рукояти скользнули в его ладонях, словно были частью его самого. Он продолжил танец, но теперь в его движениях появилась опасная завораживающая резкость. Лезвия сверкали в лунном свете, описывая смертоносные дуги вокруг его тела. Он вращал сабли так виртуозно, что они превратились в размытые блики, а звон металла вплелся в музыку новым острым аккордом. Пират, оправившись от удара, взбешённый и униженный, бросился на него с обнажённым кинжалом. Но Тэхён, не прерывая танца, парировал удар с лёгкостью, которая была страшнее любой агрессии. Его тело извивалось, уклоняясь от лезвия, а сабли в его руках продолжали описывать плавные смертельные круги. Каждый взмах, каждый выпад был частью танца — завораживающего, опасного, прекрасного. Пират нападал снова и снова, но русал, словно играя, отбивал его удары, кружась вокруг него. В какой-то момент он резко присел, пропуская кинжал над головой, и в прыжке взметнул юбку, сверкнув обнажёнными бёдрами. Сабли в его руках свистнули в воздухе — и кинжал противника вылетел из его руки, упав в песок. Пират замер, тяжело дыша, с ужасом глядя на остриё, остановившееся в миллиметре от его горла. Тэхён замер на мгновение, а затем с презрительной усмешкой оттолкнул его и продолжил танец, словно ничего не случилось. Вокруг раздались сначала робкие, а затем всё более громкие аплодисменты. Пираты, забыв о вражде, рукоплескали этому неземному опасному представлению. А Чонгук, не отрываясь, смотрел на своего русала и чувствовал, как в груди разгорается гордость и страх. Потому что такого Калипсо он ещё не видел. И теперь понимал: это существо способно на всё. Чонгук сидел, скрывая своё изумление за маской внешнего спокойствия. Он и не знал, что Калипсо способен на такое — это был не просто танец, это было заклинание, колдовство, от которого кровь закипала в жилах, а разум отказывался верить увиденному. Сади Мурад, не в силах усидеть на месте, поднялся, чтобы рассмотреть русала во всей красе. Тэхён, сбив с ног незадачливого пирата, продолжил свой танец. Он резко подбегал к толпе, заставляя самых нервных отшатнуться, кружил так близко, что край его юбки касался протянутых рук, — и тут же отступал, дразня, завораживая. Когда же он достиг своей цели, то замер. Прямо напротив Сади Мурада. Бербер затаил дыхание. Русал, не сводя с него своих янтарных глаз, медленно заложил сабли за голову, скрестив их так, что лезвия сверкнули над его макушкой. Создав между ними хрупкий баланс, он начал медленно двигать бёдрами сначала плавно, едва заметно, а затем всё быстрее, заставляя монеты на юбке звенеть в исступлённом ритме. Его руки парили в воздухе с такой изящной грацией, что у некоторых из наблюдающих перехватило дыхание. Внезапно без предупреждения Тэхён схватил сабли и в одно мгновение приставил их по обе стороны от шеи бербера. Лезвия коснулись кожи, оставляя тонкие, едва заметные полоски. Охранник, стоявший за спиной Сади Мурада, рванулся вперёд, но бербер, даже не моргнув, властным жестом остановил его. Тэхён улыбнулся — медленной хищной улыбкой, обнажившей его острые, словно у акулы, зубы. В его глазах плясали отблески костров, и в этом взгляде было всё: вызов, превосходство и опасное обещание. Без внимания он не оставил и Чонгука. Опустившись на колени прямо перед капитаном, спиной к нему, он воткнул сабли по обе стороны от себя, и те замерли, дрожа в песке. Тэхён начал медленно двигать плечами в такт барабанам, его тело изгибалось как стебель под ветром. Не спеша, волна за волной, он выгибал спину, пока его голова не коснулась плеча Чонгука. Он начал ласково тереться щекой о щеку пирата, и в этом движении было столько нежности и одновременно вызывающей, почти наглой близости, что у капитана перехватило дыхание. Тело русала тем временем продолжало творить волны — от плеч до самых бёдер, заставляя ткань юбки трепетать. Обвив руками шею Чонгука, Тэхён продолжал танцевать, прижимаясь к нему всем телом. Музыка вдруг усилилась, барабаны забили быстрее, и пираты, выйдя из оцепенения, засвистели, закричали, требуя продолжения. Их голоса сливались в единый требовательный гул. Оторвавшись от капитана, русал поднялся, хищно и грациозно, и снова взял сабли в руки. Танец продолжался. Пиратские бароны, сидевшие в первых рядах, смотрели на парня жадными голодными глазами. Они желали обладать этим существом, этой неземной красотой и опасностью, сплавленными воедино. Чонгук видел эти взгляды, и его рука не сходила с рукояти револьвера, лежавшего на поясе. Тэхён резко отбросил сабли в стороны, и те, сверкнув в воздухе, вонзились в песок прямо к ногам прежнему хозяину. Освободившись от оружия, он продолжил танец только телом. Его руки, словно змеи, переплетались и расходились, плечи двигались так, будто в них не было костей. В наступившей тишине был слышен только звон монисто — сотен металлических подвесок, поющих в такт каждому его движению. Завершил свой танец Тэхён эффектно, с вызовом. Сорвав с лица прозрачную ткань, он резко выгнулся, сделал молниеносный оборот назад и замер, глядя прямо на пиратов. Теперь все видели его лицо — прекрасное, опасное, с горящими янтарными глазами, в которых отражался огонь костров. Пираты повскакивали с мест, кто-то в восторге захлопал, кто-то, наоборот, отшатнулся, не в силах выдержать этот дикий завораживающий взгляд. Чонгук бросил короткий взгляд на Хосока. Тот, поняв всё без слов, кивнул. Тэхён оглядел толпу презрительным высокомерным взглядом — сверху вниз, как смотрят на насекомых. Затем он зашипел — по-настоящему, по-змеиному, и, увидев, как некоторые пираты непроизвольно отшатнулись, довольно улыбнулся. Хосок для вида грубо схватил его за руку и, делая вид, что уводит пленника, велел ступать обратно в шатёр переодеваться. Тэхён, покачивая бёдрами, пошёл за ним, и в его походке всё ещё чувствовался танец. Чонгук смотрел в темноту, пока их силуэты не растворились во мраке. — Я в восторге, — только и смог выдохнуть Сади Мурад, и в его голосе слышалось искреннее, почти благоговейное восхищение. Чонгук ухмыльнулся, но его взгляд всё ещё был прикован к тому месту, где скрылся Тэхён. Сердце его колотилось где-то в горле, и он понимал: этот танец они оба запомнят надолго. И возможно, не только они.

——-

После того как танец закончился и последние отзвуки музыки растаяли в ночном воздухе, к капитану подошли несколько пиратских баронов. Они рассыпались в любезностях, желая познакомиться с легендарным Чон Чонгуком, но их истинные помыслы были прозрачны как утренняя роса — они хотели одного: обладать русалом. Во время разговора капитан незаметно подозвал Генри и коротко приказал ему вместе с Хосоком отвести Калипсо в дом и ни на минуту не спускать с него глаз. С капитаном остался только Намджун, чей цепкий изучающий взгляд скользил по каждому, кто осмеливался приблизиться к Аорону. — Я отдам за твоего русала три золотых сундука! — вдруг раздался масляный голос одного из баронов, тучного мужчины с заплывшими жиром глазами. Чонгук даже не взглянул на него. Его русал был бесценен, и оскорблять его такими пошлыми предложениями он не собирался. Но мужчина не унимался — он повышал цену, сыпал золотыми, сулил земли и корабли, пока его собственный клерк, краснея от стыда, не попытался остановить своего господина. — Он не продаётся! — жёстко, отчеканив каждое слово, отрезал Чонгук. — Тогда позволь мне провести с ним ночь, — барон облизал пересохшие губы. — Я дам тебе всё, что пожелаешь. Аорон медленно, очень медленно повернулся к нему. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла смертельная угроза. Не говоря ни слова, он достал из-за пазухи револьвер и направил его прямо в лоб пирату. Барон замер, его руки непроизвольно взлетели вверх, глаза расширились от ужаса. — Скажи спасибо, что я позволил тебе смотреть на него, — голос Чонгука звучал тихо, но в этой тишине было больше стали, чем в любом крике. — Если ещё раз ты произнесёшь что-то подобное — ты умрёшь. Ты меня услышал? Барон судорожно закивал, не в силах вымолвить ни слова. Чонгук ещё мгновение смотрел на него, затем убрал оружие и как ни в чём не бывало продолжил непринуждённую беседу с Сади Мурадом, будто ничего не случилось. — Твой корабль поистине великолепен, — неожиданно произнёс бербер, меняя тему. Чонгук молча кивнул и перевёл взгляд на своё судно, тёмным силуэтом выделявшееся на фоне залитой луной бухты. Сади Мурад мялся, явно подбирая слова, которые могли предопределить будущее каждого, кто находился на этом берегу. — Аорон, — наконец начал он издалека, — твоё судно способно выдержать многое. Я бы хотел предложить тебе путешествие. Чонгук безразлично поднял бровь и посмотрел на собеседника. И в этот момент что-то неуловимо изменилось в лице бербера. Он больше не выглядел простодушным любителем танцев и красивых диковинок. Черты его лица ожесточились, глаза хитро прищурились, а в уголках губ залегла холодная усмешка. Игра в гостеприимного хозяина закончилась. Перед Чонгуком стоял истинный Сади Мурад — корсар, исследователь, человек, который не боялся заглядывать за край карты. — Я ищу кое-что, — сказал мужчина и задумчиво замолчал, выдерживая паузу. — Камень власти. Ты ведь слышал о нём? Аорон замер. Всего на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы бербер заметил — но не подал виду. Чонгук, справившись с собой, коротко кивнул. — Я знаю, где он может находиться, — продолжил Сади Мурад, понизив голос. — Но из всех кораблей, что я встречал, только этот, — он указал на «Молчание», — способен пройти сквозь ледники. Только он. — У тебя есть фрагмент карты? — Чонгук выпрямился, в его голосе прозвучал живой интерес. Сади Мурад кивнул и, оглядевшись по сторонам, достал из-за пазухи небольшой свёрнутый свиток. Он заслонил его собой так, чтобы никто из посторонних не мог увидеть. Чонгук с трудом сдерживал рвущуюся наружу улыбку — это был именно тот фрагмент, который ему был нужен. Тот самый недостающий кусок головоломки. Но теперь вставал вопрос: как заполучить его, не вызвав подозрений? — Ты знаешь, где находится остальная часть карты? — спросил Чонгук, и его голос звучал спокойно, будто речь шла о самом обычном деле. — Знаю, — Сади Мурад торопливо свернул папирус и спрятал его обратно. — Но больше я пока ничего не могу сказать. — Сколько людей ты хочешь взять на мой корабль? — Только одного — своего верного слугу, — мужчина указал на могучего бербера, безмолвной тенью застывшего за его спиной. — Что делает этот камень? — Чонгук задал вопрос, который обязательно нужно было задать, чтобы сохранить роль ничего не подозревающего капитана. — Зачем тебе отправляться в такие далёкие воды? — Ничего особенного, — слишком быстро, слишком гладко солгал Сади Мурад. — Просто очень ценный камень, и всё. — Так какая мне выгода от этого? — Чонгук скрестил руки на груди. — Там, где сокрыт камень власти, есть сокровищница, — глаза бербера загорелись жадным блеском. — Ты сможешь забрать оттуда всё. Мне нужен будет только камень. Чонгук сделал вид, что задумался, и медленно повернулся к Намджуну. В глазах клерка плясал хищный огонёк, он всё понял. Им казалось, что убить двоих и забрать недостающий фрагмент карты будет проще простого. Всего лишь вопрос времени и удобного момента. — Будете жить в трюме, — наконец промолвил Чонгук, снова заглядывая в ледяные глаза Сади Мурада. — Особого отношения не ждите. — Конечно, — бербер склонил голову в почтительном жесте, но в его глазах плясала торжествующая усмешка. — Буду с нетерпением ждать отплытия! Чонгук кивнул и, не прощаясь, развернулся. Он направился обратно к дому, где его ждал Калипсо. Ночь они проведут в доме Сади Мурада, но уже завтра начнут искать другое место для ночлега — хотя бы на месяц, пока не придет время отплытия. В его голове уже созревал план. Минул месяц. Корабль отплыл от берегов Берберии рано утром. По словам Сади Мурада, плыть им было не так долго, как представляли себе пираты. Перед отплытием пираты взяли с собой много теплой одежды, в жаркой стране таких вещей было не так уж и много, но хитрые пираты нашли лазейку. Вывернув одеяло из верблюжей шерсти, они пришили к плотным кафтанам, чтобы не замерзнуть в ледяных водах арктики. Калипсо почти не выходил из каюты, никто из пиратов не говорил с ним. Только ночью Тэхён и Чонгук могли поговорить шепотом. Аорон не отправлял русала за сокровищами, чтобы Сади Мурад не захотел сделать так же, когда поймает русалку, хотя у него это вряд ли получилось бы. Тэхён проводил почти весь день за чтением, он писал в своём дневнике о событиях, которые минули. Сади Мурад был уверен, что остальные фрагменты карты были на пиратском острове. Как только они отплыли от пиратского берега, и, убедившись, что они достаточно далеко, Чонгук предоставил берберу остальную часть карты. Сади Мурад удивился, но всё же принялся изучать их, не задавая вопросы. Он не заподозрил Чонгука в чём-то, но с ним всегда был его верный слуга, не подпуская к хозяину никого. Аорон выжидал нужный момент, чтобы убить приглашённых на его корабль гостей. Корабль плыл по точным координатам Сади Мурада. Клерк вместе с бербером изучали карту, дополняя некоторые моменты. Намджун рассказывал всё Чонгуку, когда они оставались одни. О том, что Сади Мурад утаивал от капитана. Холод окутал пиратов намного раньше их прибытия в южные воды. Они оделись теплее, но ночью было слишком холодно. Сади Мурад говорил, что это ненадолго, они смогут уплыть быстро, как только достанут сокровища. Снег шёл большими хлопьями, Тэхён вышел из каюты, когда увидел это явление. Холод пробирал до самых костей. Но так как в нём текла кровь русала, он мог более менее переносить холод, в отличие от пиратов. Они обматывали ноги тканями и согревали небольшие круглые камни, подкладывая их под одежду. Тэхён слышал легенды об замерших водах, где живут русалки, чьи волосы белее снега. Принц, которого они спасли, был как раз таки отсюда, но встретить их было невозможно. Они жили под толщей льдов в самом сердце ледниковых гор, которые были скрыты под водой. Калипсо также было известно множество историй о хищных рыбах, которые были хуже акул, эти воды кишели опасностью. — О чём ты так задумался? — Чонгук положил руку на голову русала. — Он опасен, — шепнул он, указывая на Сади Мурада, который стоял у перил, разглядывая путь. — Как только он покажет нам, где спрятан камень, я от него избавлюсь! Тэхён не желал ничьей смерти — ни пиратов, ни берберов, ни даже самого Сади Мурада. Но он понимал, это необходимо. Чтобы выжить, чтобы вернуться домой, чтобы Чонгук наконец обрёл покой. Русал вернулся к изучению моря, которое они сейчас рассекали, ледяного, чёрного, с белыми шапками волн. Чонгук стоял рядом, молчаливый и напряжённый, и вдруг заметил, как слуга Сади Мурада что-то зашептал своему господину, указывая на Калипсо. Бербер осторожно повернул голову и встретился взглядом с капитаном. Коротко кивнул и снова отвернулся, будто ничего не произошло.

***

Когда судно оказалось в ледяном царстве, все вокруг замерли, удивлённо оглядываясь. Никогда прежде они не видели земель столь необычных: бескрайние белые поля, сверкающие на солнце, айсберги, похожие на застывших гигантов, и вода, такая прозрачная, что казалось, видишь само дно мира. Холод был почти невыносим: даже под толстыми кафтанами пираты дрожали, а их дыхание вырывалось наружу белыми клубами пара. Корабль под управлением умелого Эрнеста ловко обходил ледники, и порой снизу раздавался глухой скрежет — это мелкие льдины бились о корму, напоминая о хрупкости их положения. — Долго ещё плыть? — спросил Чонгук у бербера, стоявшего неподалёку и изучавшего карту. — Судя по всему, мы скоро будем на месте, — ответил Сади Мурад, не отрывая взгляда от пергамента. — Но дальше корабль не пройдёт. Нам придётся оставить его здесь, чтобы с ним ничего не случилось, и плыть на шлюпке. Чонгук нахмурился. Ему не хотелось покидать надёжные стены своего судна, не зная, что ждёт его в этих враждебных ледяных землях. Но выбора не было. — Готовьте якорь и спускайте шлюпку! — крик пирата разнёсся эхом над застывшей водой. Тэхён появился из каюты спустя некоторое время, одетый в несколько слоёв тёплой одежды. В отличие от некоторых, кто всё ещё пытался согреться, прыгая на месте. — Я смогу быть в воде, — тихо сказал он, подходя к капитану. — Защитить вас, если кто-то или что-то попытается вам навредить. Сади Мурад, услышавший эти слова, насторожился, но промолчал. — Ты останешься здесь, — жёстко ответил Чонгук. — Я не буду рисковать твоей жизнью. Со мной пойдёт только Намджун. — Я хочу пойти с тобой! — Тэхён повысил голос, в котором зазвучала тревога. — Что-то не так. Эти воды небезопасны! — Если они попытаются что-то сделать, я смогу их убить, — Чонгук мягко, но твёрдо положил руку на щеку русала. — Тебе нечего бояться. Тэхён отвернулся, стиснув зубы. — Я хочу пойти с тобой! — повторил он, и теперь его шёпот звучал почти как крик. — Нет. Ты останешься, — отрезал Чонгук и, взяв его под руку, повёл обратно в каюту — туда, где было хоть немного теплее. — Остановите корабль! — крикнул Сади Мурад, уставившись вперёд. Якорь сбросили быстро, они оказались на мелководье, и корабль мог застрять в ледяном плену, если бы не вовремя принятое решение. — Капитан Аорон, — бербер обернулся, его глаза горели нетерпением. — Нам пора за сокровищем. Чонгук взглянул на Калипсо. Тот умолял его глазами, но пират не мог взять его с собой. Не в эти воды, не в эту неизвестность. — Я возьму вещи и вернусь, — сказал он, вводя русала в каюту и закрывая за собой дверь. Внутри в полумраке он быстро собрал самое необходимое: оружие, карту, немного еды. Затем подошёл к Тэхёну и протянул ему ключ от каюты. — Если я не вернусь, — голос его был тих, но твёрд, — ты должен уплыть. Хосок будет рядом, он защитит тебя. Но ты должен мне обещать, что покинешь эти земли. — Я не смогу, — Тэхён покачал головой, чувствуя, как сердце сжимается от дурного предчувствия. — Что-то произойдёт, я чувствую это. — Обещай! — Чонгук наклонился к самому его лицу, вглядываясь в янтарные глаза. — Обещай, что уплывёшь отсюда! Тэхён молчал. Сердце его было не на месте, и он не мог выбросить из головы мысль, что сейчас произойдёт что-то непоправимое. Чонгук осторожно приблизился к его губам и оставил на них еле ощутимый, почти невесомый поцелуй, прощальный, полный нежности и боли. — Я вернусь, — прошептал он. Калипсо ничего не ответил, только кивнул и прижался всем телом к пирату, вбирая в себя его тепло, его запах, каждое движение его сердца. — Я буду ждать, — наконец выдохнул он. Чонгук вышел из каюты, оставляя русала совсем одного. Тэхён слышал, как на воду опускают шлюпку, как гремят цепи, как голоса команды смешиваются с плеском волн. Сердце его колотилось слишком сильно, и он сел на кровать, прижав руку к груди там, где билось его собственное сердце, готовое, казалось, выпрыгнуть наружу. Когда шлюпка с капитаном и остальными начала отплывать, Тэхён вышел на палубу, чтобы проводить их взглядом. Они медленно исчезали в густом молочном тумане, который клубился над водой как дыхание древнего зверя. Плеск вёсел стих, и наступила тишина — звенящая, ледяная, полная неизвестности. Хосок подошёл к русалу и молча обнял его за плечо. — Они вернутся, — тихо сказал он, пытаясь успокоить и себя, и его. — Да, — кратко ответил Тэхён, но в его голосе не было уверенности. Только страх. И холодная, как эти воды, решимость ждать, сколько бы ни пришлось. Тем временем шлюпка плыла по ледяной воде почти бесшумно, никто не издавал ни звука, словно все затаились в ожидании чего-то неизбежного. Сади Мурад, вцепившись в борт побелевшими пальцами, смотрел вперёд, пытаясь разглядеть хоть что-то в густой молочной мгле. Спустя полчаса нос шлюпки с глухим стуком упёрся в ледяную глыбу. — Мы на месте, — выдохнул бербер, и в его голосе прозвучало что-то болезненное, почти истеричное. Он схватил масляную лампу и, не дожидаясь остальных, поспешно выскочил на лёд. Следом за ним, переглянувшись, сошли Намджун и Чонгук. Они вытянули шлюпку из воды и оставили её на скользкой влажной льдине. Они двинулись вперёд. Ветра не было, лишь тяжёлая давящая тишина и туман, который клубился вокруг, скрывая горизонт. Сади Мурад, не отрываясь от карты, шёл впереди, его руки дрожали — то ли от холода, то ли от лихорадочного возбуждения. Чонгук и Намджун держались позади, а слуга бербера замыкал шествие, безмолвный и неотступный, как тень. Клерк то и дело оборачивался, не сводя с него глаз, готовый в любой момент выхватить оружие. — Здесь должна быть пещера, — бормотал себе под нос Сади Мурад, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Чонгук огляделся, но из-за густого тумана не видел ничего, кроме белой давящей пустоты. Холод пробирал до самых костей, заставляя мышцы сводить судорогой. — Дай мне посмотреть, — Чонгук шагнул ближе, протягивая руку. — Может, ты что-то упустил? Но бербер, словно ужаленный, отскочил от него, прижимая карту к груди. В его глазах, покрасневших от бессонницы, горел нездоровый безумный огонь. Сади Мурад не спал уже несколько дней, он был одержим поисками Камня власти. И сейчас, когда Аорон смотрел на него, он видел не человека, а тень, сгорающую изнутри. — Друг мой, — Чонгук заговорил тихо, мягко, почти ласково, несвойственным ему тоном, — ты не спал уже несколько ночей. Может, это мешает тебе сосредоточиться? — Я в полном порядке, — процедил Сади Мурад и снова уставился в карту, не желая слушать. Чонгук не стал настаивать. Они простояли на месте больше часа. Бербер метался то в одну сторону, то в другую, сверяясь с пергаментом, но ничего не находил. С каждым разом его движения становились всё более нервными, дыхание всё более прерывистым. Наконец в приступе слепой ярости и отчаяния он рухнул на ледяную землю и несколько раз со всей силы ударил ногой по льду. Послышался треск. Тонкий, зловещий, он разнёсся под сводами невидимой пещеры. Все замерли. Спустя секунду лёд под ними провалился, и они полетели вниз, в чёрную ледяную бездну.

***

Первым пришёл в себя Чонгук. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как они упали: минуты, часы? Вокруг царила густая, почти осязаемая тьма. Где-то рядом слышалось тяжёлое дыхание и приглушённые стоны. Он с трудом поднялся, чувствуя, как холод сковал ноги, и первым делом направился к Намджуну. Клерк лежал без сознания, его лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете единственной уцелевшей лампы. Рядом с ним валялся выпавший револьвер. — Намджун, — Чонгук попытался растормошить друга, но тот не реагировал. Ни слова, ни стона. Оставив его на время, Аорон перешёл к остальным. Картина повторилась: слуга бербера тоже не подавал признаков жизни. Лишь Сади Мурад, лёжа на боку, слабо постанывал, приходя в себя. Чонгук подцепил крюком выпавшую карту, подтянул её к себе и, стряхнув осколки льда, принялся изучать. На старом потёртом пергаменте была изображена пещера, а внутри странный знак, похожий на стилизованную звезду или замысловатый компас. Аорон медленно поднял голову и огляделся. Пещера, в которую они провалились, была именно той, что указана на карте. Своды её уходили вверх, теряясь во тьме, а впереди виднелся узкий проход, уходящий в неизвестность. Он решил не ждать, пока остальные придут в себя. Слишком много времени было потеряно, и холод с каждой минутой становился всё беспощаднее. Забрав карту и прихватив лампу, в которой чудом горел свет, Чонгук направился вглубь пещеры, осторожно ступая по скользкому неровному полу. Он не знал, что его ждёт впереди. Возможно, ловушки, оставленные древними строителями. Возможно, сам Камень. А возможно, смерть. Но возвращаться обратно с пустыми руками, когда цель была так близка, он не хотел. И не мог. Аорон шёл вперёд, держась за стену, и его дыхание было единственным звуком, нарушавшим гробовую тишину ледяного царства. Он упёрся в массивную деревянную дверь, сквозь щели которой пробивался тёплый золотистый свет. Чонгук толкнул её плечом — ни с места. Ударил ногой — дверь даже не дрогнула. Старое, пропитанное вековой влагой дерево не поддавалось, словно защищая тайну, хранимую веками. Пирату ничего не оставалось, кроме как пролезть в пробитую им же дыру внизу, у самого пола. Он был слишком крупным для этой узкой щели, пришлось развернуться и протискиваться боком, сдирая кожу о шершавые края, но он всё же оказался внутри. Комната, в которую он попал, оказалась сокровищницей, но не той, что он привык видеть. Золото здесь было повсюду: оно лежало грудами, свисало со стен, было вплавлено в колонны. Статуи, изображавшие древних богов и забытых царей, стояли как стражи, поддерживая тяжёлый каменный потолок. Свет, проникавший сквозь узкую расщелину где-то наверху, отражался от золота, и казалось, что сама комната светится изнутри мягким призрачным сиянием. Чонгук был удивлён: как в таком небольшом тесном помещении могло уместиться столько сокровищ? Половина комнаты была затоплена водой — кристально чистой, прозрачной как стекло. Сквозь неё он видел ещё больше золота на дне: монеты, кубки, украшения, усеянные драгоценными камнями. Аорон медленно осматривался, но искал не это. Он искал то, ради чего пришёл, то, что заставило бы его сердце биться быстрее. Внезапно позади раздался всплеск воды. Чонгук резко обернулся, положив руку на револьвер. Ничего. Только лёгкие круги расходились по поверхности, затухая у стен. Он замер, вглядываясь в прозрачную гладь, но не заметил ничего подозрительного. Бдительности, однако, не потерял. В этом месте нельзя было доверять даже собственным глазам. Он уже собирался войти в воду, чтобы добраться до другой части комнаты, как шум повторился. На этот раз громче. Чонгук резко развернулся, и в углу, среди груды тряпья и лохмотьев заметил фигуру. Старик. Одетый в грязные истлевшие одежды, совсем неподходящие для этого золотого чертога, он сидел, скрестив ноги, и спокойно смотрел на пирата. Его глаза выцветшие, но цепкие, блестели в полумраке. — Знаю, зачем ты пришёл, — голос старика был хриплым, как скрип старого дерева, и казалось, исходил не из горла, а отовсюду сразу. Чонгук дрожал от холода, тонкая рубаха и штаны промокли насквозь, и он стоял по щиколотку в ледяной воде. Но голос его не дрогнул. — Значит, знаешь, где находится то, что я ищу? Старик медленно, почти торжественно откинул тонкую ткань, прикрывавшую его шею. И тогда взору капитана предстал камень. Он висел на грубой верёвке и тускло мерцал в золотистом свете — каплевидная жемчужина, та самая, о которой ходили легенды. «Шёпот Последнего Приказа». — Я хочу обладать этим камнем! — Чонгук сделал шаг вперёд, и голос его прозвучал твёрдо как приговор. — Для чего он тебе? — старик не двигался, лишь чуть наклонил голову, разглядывая пирата. — Желаю власти, — без колебаний ответил Чонгук. Старик ухмыльнулся кривой беззубой ухмылкой, от которой по спине пробежал холод. Он поднялся с места медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло ему боль, и сделал шаг навстречу. Теперь их разделяло лишь несколько шагов. — Что ты готов отдать за этот камень? — старик мягко поглаживал жемчужину на своей шее, и в его глазах зажёгся странный жадный огонь. — Что угодно! — выпалил Чонгук, даже не задумавшись. — Что угодно? — старик прищурился, и его голос стал тише, вкрадчивее. — Ты готов пожертвовать самым ценным, что у тебя есть? Аорон замер. В голове пронеслись картины: золотые сундуки, корабль, оружие, слава. Он готов был отдать всё это. Не задумываясь. Он уже мысленно перебирал свои богатства, решая, что из этого действительно имеет ценность. Но старик смотрел на него иначе — сквозь него, будто читая мысли, будто видя то, что пряталось глубже сундуков и монет. — Хорошо, — наконец произнёс Чонгук. — Я готов отдать всё своё золото. И корабль. Всё, что у меня есть. Старик покачал головой, и его ухмылка стала шире почти печальной. — О, дитя моё, — прошептал он, и в его голосе прозвучала вековая усталость. — Ты даже не понимаешь, о чём говоришь. Самое ценное — это не то, что можно взвесить на весах или спрятать в трюме. Самое ценное ты носишь в себе. И когда придёт время платить, ты узнаешь, какова истинная цена власти. — Камень сохранял мне жизнь столько лет, — голос старика звучал тихо, но каждое слово отдавалось под сводами пещеры как удар колокола. — Я являлся тем, кто охранял его всё это время. Многие пытались завладеть им. Он медленно опустил взгляд под ноги. Чонгук последовал за ним и увидел на дне затопленной части пещеры множество костей, скелеты давно умерших людей, тех, кто пришёл за сокровищем, но заплатил жизнью. — Они пытались отнять у меня камень, не отдав ничего взамен, — старик покачал головой. — Но так нельзя. Нужен баланс. — Я готов отдать тебе свои сокровища и корабль, — Чонгук сделал шаг вперёд, его голос звучал твёрдо, но внутри всё сжималось от холода и странного предчувствия. — Я обеспечу тебе достойную жизнь. Ты не будешь ни в чём нуждаться. В тот же миг статуи, державшие потолок, как по команде повернули головы к ним. Каменные лица, изваянные тысячелетия назад, смотрели на пирата пустыми глазницами. Аорон замер, заметив это движение. Старик был не единственным хранителем этого места. — Камень заберёт то, что тебе дороже всего на свете, — старик дрожащей рукой снял жемчужину с шеи. Его пальцы, похожие на высохшие ветви, потрогали гладкую поверхность в последний раз. Чонгук не слушал. Он хотел поскорее забрать камень и наконец убраться из этой ледяной тюрьмы, пока холод не сковал его окончательно. Старик протянул жемчужину, и Аорон, не медля ни секунды, схватил её дрожащей рукой. — Помни о балансе, — только и успел произнести старик. Он рассыпался в прах мгновенно, беззвучно, не оставив после себя ничего. Ни костей, ни лохмотьев, даже тени. Только груда серого пепла на каменном полу, которую тут же смыла ледяная вода. Чонгук застыл на месте, не в силах пошевелиться. Он смотрел на камень, который теперь лежал на его ладони и слабо, почти неуловимо мерцал тёплым золотистым светом, не имеющим ничего общего с холодом вокруг. Аорон решил надеть его на шею, чтобы наконец почувствовать силу, которую таил в себе этот артефакт. Как только верёвка коснулась его шеи, всё исчезло. Не стало золота. Не стало статуй. Не стало света. Только тьма — густая, давящая, живая. И он, стоящий по пояс в ледяной воде, один в этой чёрной пустоте. Чонгук с трудом поднялся с места, нащупал в темноте шершавую стену и, держась за неё, медленно побрёл к выходу. Тусклый свет с каждым его шагом становился всё ближе, всё ощутимее. Тонкая рубаха прилипла к телу, и он знал: без последствий это путешествие для него не пройдёт. Когда Чонгук вышел из пещеры, и первое, что он увидел, Намджуна, сидевшего на коленях. На друга был направлен револьвер. Сади Мурад, заметив появившегося капитана, резко вскинул голову. — Мы заждались тебя, — бербер дрожал от холода, но в его глазах горел лихорадочный огонь. — Как я вижу, ты нашёл камень. Чонгук молчал. Он смотрел на друга, к которому приставили оружие. — Отдай камень, и я сохраню вам жизни, — Сади Мурад протянул руку к капитану, на его губах заиграла торжествующая ухмылка. Аорон перевёл взгляд на бербера, стоявшего над Намджуном. — Приказываю тебе убить своего господина, — первый приказ слетел с губ пирата. Бербер дрожащей рукой тут же направил револьвер на Сади Мурада. В глазах мужчины вспыхнул ужас, он отшатнулся, но было поздно. Выстрел разорвал тишину, и Сади Мурад, не успев даже вскрикнуть, рухнул замертво. — А теперь разденься и отдай мне свою одежду, — второй приказ. Бербер не мог противиться силе камня. Он молча стянул с себя тёплый кафтан, штаны, сапоги и передал всё Чонгуку. Чужая одежда оказалась велика, но она была тёплой, а это было главное. — Чонгук, — Намджун подошёл ближе, с тревогой глядя на друга, — как тебе удалось достать камень? — Оказалось куда проще, чем нам казалось, — Чонгук ухмыльнулся, но в его глазах не было веселья. — Нужно убираться отсюда. Иначе мы замёрзнем. Намджун кивнул, соглашаясь. Выхода не было, кроме того, через который они сюда попали. Потолок над ними находился на высоте двух человеческих ростов. — Эй ты! — Чонгук позвал бербера, стоявшего неподалёку. — Подними нас наверх! Бербер молча опустился на колено, и Намджун, переглянувшись с капитаном, забрался ему на плечи. Мощное телосложение раба позволило клерку дотянуться до края ледяного провала. Перед тем как зацепиться, Намджун достал два кинжала и, вонзив их в лёд, начал осторожно подтягиваться. Он почти полз, боясь, что хрупкая кромка не выдержит его веса. Когда клерк оказался снаружи, то осторожно поднялся на ноги и огляделся. — Чонгук, используй крюк! Я помогу тебе! — крикнул он в чёрную бездну. Аорон взобрался на плечи бербера и потянулся вверх. Его крюк с глухим лязгом зацепился за край обрыва, а свободной рукой он ухватился за руку Намджуна. Клерк, напрягая все силы, вытащил его на поверхность и оттащил подальше от опасного края. — Что будет с ним? — спросил Намджун, кивнув вниз, где остался стоять бербер. — Он останется рядом со своим хозяином, — холодно ответил Чонгук, поднимаясь на ноги. — Уходим. На корабле, который всё это время ждал возвращения пиратов, царила тревожная тишина. Прошло два дня — и от капитана не было ни слуху ни духу. Тэхён стоял на палубе, не покидая её ни ночью, ни днём. Ветер трепал его волосы, холод пробирал до костей, но он не уходил. Если бы не Хосок, который силой заставлял его есть и пить, русал отправился бы на поиски капитана ещё в первый день. Когда Тэхён увидел шлюпку, медленно выходящую из густого тумана, он не поверил своим глазам. А затем закричал громко, не скрывая радости: — Они возвращаются! Пираты столпились у самого края, вглядываясь в белую пелену тумана, что клубился над ледяной водой. Все ждали капитана. Все надеялись, что он вернулся не с пустыми руками что камень власти, ради которого они проделали этот путь, наконец-то будет у них. Но Тэхён ждал не камень. Он ждал его. Когда капитан и Намджун наконец зашли на борт, оба были замерзшими до костей: синие губы, бледная, почти прозрачная кожа, дрожащие руки. Ледяной ветер Антарктиды, казалось, пропитал их насквозь. Тэхён шагнул вперёд, оказавшись рядом с Чонгуком. Тот сначала посмотрел на него странным отсутствующим взглядом будто не узнавал, будто видел перед собой чужого. А потом, словно сквозь пелену, черты русала сложились в знакомый образ, и капитан, устало улыбнувшись, положил дрожащую руку ему на щеку. — Я добыл то, что сделает нас первыми из пиратов, кого не смогут победить, — голос Чонгука был хриплым, но в нём звучала гордость. Он откинул в сторону промёрзшую тунику и показал всем камень. Тот мерцал в его ладони холодным внутренним светом, переливался серебром и синью, будто впитал в себя само сердце ледяной пустыни. Пираты восторженно вскрикнули, захлопали в ладоши, кто-то радостно засвистел. На палубе воцарилось ликование. — Эрнест, уведи корабль с этих мест! — приказал капитан, даже не используя силу камня. Его голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась смертельная усталость. — Теперь нас ничто не остановит! Команда снова разразилась восторгом, но Тэхён уже не слушал. Он видел только Чонгука — как тот пошатнулся, как едва держится на ногах. Капитан направился в сторону каюты, и Калипсо пошёл рядом, стараясь не касаться. Не здесь, не на глазах у команды. Как только дверь каюты закрылась за ними, Чонгук рухнул на кровать тяжело, безвольно, словно из него вынули все силы. Тэхён мгновенно накинул на него тёплое одеяло, укутывая со всех сторон, пытаясь согреть это ледяное дрожащее тело. — Что там произошло? — тихо спросил русал, положив ладонь на лоб пирата. Кожа под пальцами была холодной как лёд. — Я нашёл пещеру, — Чонгук говорил с запинками, его зубы стучали, дыхание прерывалось. — Там было много золота, и старик сидел. Он охранял камень. — Старик? — переспросил Тэхён, продолжая растирать его плечи. — Он сказал… нужен баланс, — капитан закрыл глаза, его веки тяжелели с каждой секундой. Он медленно начал засыпать, усталость брала своё, и Тэхён не стал его больше тревожить. — Я принесу тебе еду позже, — прошептал русал, наклоняясь и целуя мужчину в висок. — А сейчас поспи. Он крепко обнял пирата, прижимаясь к его спине, пытаясь передать своё тепло. И только тогда заметил, что Чонгук так и не выпустил камень из руки, сжимал его так сильно, что побелели костяшки пальцев. Тэхён попробовал разжать его кулак, но не смог. Камень будто прирос к ладони, пульсируя холодным чужим светом. Вздохнув, Калипсо осторожно снял железный крюк с руки пирата, тот, что заменял ему кисть, и отложил его на стол. Металл звякнул о дерево, и в наступившей тишине этот звук показался неестественно громким. Тэхён ещё раз взглянул на камень, на лицо спящего капитана, на его сжатые в судорожном напряжении пальцы, и в душе у него шевельнулось смутное, тревожное предчувствие. Что-то в этом путешествии пошло не так.

***

Корабль Аорона стремительно рассекал холодные воды Северного моря, оставляя за кормой кипящий бурун. Первым делом капитан решил опробовать свои силы на голландском судне, которое перевозило ценный груз — военное оружие, направлявшееся во Францию. Чонгук хотел не просто захватить добычу. Он жаждал большего: он хотел насладиться местью, хотел издевательски напомнить тем, кто решил, что он смертен, что капитан Аорон жив и опасен как никогда. Чонгук велел Эрнесту подплыть ближе к голландцу, сокращая расстояние до абордажного. Паруса его могучего корабля наполнились ветром, и его чёрный корпус навис над вражеским судном как грозовая туча. Голландцы уже приготовились к атаке — на палубе суетились солдаты, заряжали мушкеты, наводили пушки. Но когда капитан Аорон, встав на носу своего корабля, заговорил, произошло нечто необъяснимое. — Приказываю! — голос Чонгука прозвучал негромко, но каждое слово врезалось в сознание словно раскалённое клеймо. — Перевезти оружие на мой корабль. А после вы один за другим прыгнете в воду и не попытаетесь всплыть. Это был не приказ. Это была смертельная формула, от которой невозможно было уклониться. Голландские солдаты и матросы замерли. Их лица побледнели, глаза остекленели. Они смотрели на Чонгука, но, казалось, не видели его — только слышали голос, который жёг изнутри, стирая волю. Мушкеты задрожали в их руках и бессильно упали на палубу. Офицер, командовавший судном, открыл рот, пытаясь выкрикнуть приказ к сопротивлению, но с его губ сорвалось лишь беззвучное «да». Тела их больше не слушались, они повиновались чужой воле. Тэхён, стоявший за спиной Чонгука, смотрел на это с растущим ужасом. Он видел, как голландцы, словно марионетки, начали перетаскивать тяжёлые ящики с оружием на корабль пирата, перекидывая их по сходням. Их движения были механическими, лица пустыми. В глазах не было ни страха, ни ненависти. Там вообще ничего не было. — Чонгук, остановись! — Тэхён схватил пирата за руку. — Ты не можешь так с ними поступить! Капитан медленно повернул голову. В его глазах горел ледяной чужой огонь — тот самый, что зажёгся в тот миг, когда он сжал в руке камень власти. — Не могу? — переспросил он, и в его голосе прозвучала усмешка. — Я могу всё. Я теперь — закон. — Они люди! — Тэхён повысил голос, пытаясь достучаться до того, кого знал. — Беззащитные! Они не сопротивляются! — Они бы убили нас, будь у них шанс, — отрезал Чонгук. — Не будь наивным. — Это не ты! — русал встал перед ним, загораживая путь. — Чонгук, посмотри на меня! Остановись! Это камень говорит твоими устами! — Это я, — капитан отстранил его, не грубо, но твёрдо. — Просто наконец-то я стал тем, кем всегда должен был быть. Тэхён смотрел, как последние ящики перекочевали на их корабль. Голландцы выстроились вдоль борта — десятки человек, молодых и старых, кто-то плакал, но тела их уже не слушались. Они шагнули в ледяную воду один за другим. Всплески. Крики, которые тут же обрывались. Холодная вода смыкалась над головами, и никто не выплыл. Никто. Тэхён зажмурился. Он не мог смотреть. Не мог слышать, как вода смыкается над живыми людьми. А когда открыл глаза, Чонгук уже ушёл в свою каюту, бросив через плечо Эрнесту: «Курс — на Берберию. У нас осталось незаконченное дело». Русал остался стоять на палубе, глядя на опустевшее дрейфующее голландское судно. Ветер развевал его волосы, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только, как внутри него медленно, неумолимо разрастается пустота. И страх. Не за себя, а него. В царство варварского берега капитан ворвался молниеносно, словно ураган, несущий смерть. Сжимая в руке камень власти, Чонгук был уверен в своей непобедимости. Его глаза горели холодным чужим огнём, а на губах застыла хищная жестокая усмешка — усмешка человека, который вдруг осознал, что ему позволено всё. Пираты, ещё вчера не знавшие пощады, сегодня падали перед ним на колени, едва он произносил приказ. Они отдавали награбленное золото, драгоценности, свои корабли, свои жизни, и с каждой новой горой сокровищ камень, висевший на шее Чонгука, начинал светиться всё ярче. Его свет был неестественным — холодным, синим, пульсирующим в такт сердцу капитана. Или, может быть, это сердце билось в такт камню? Тэхён, стоявший в тени, не мог понять. Чонгук не слушал никого. Он желал больше. Больше золота, больше власти, больше крови. Он стал ненасытным, и эта жажда росла с каждым часом, с каждым новым приказом. Когда под его властью оказался весь берег, когда последние непокорные пали ниц, он сделал то, о чём боялись говорить даже шёпотом те, кто видел это своими глазами. Пираты, подчиняясь его воле, начали ожесточённо сражаться друг с другом. Брат против брата. Товарищ против товарища. Чонгук наблюдал за этим побоищем, стоя на высоком склоне, откуда открывался вид на всю бухту. Летели головы, брызги крови окрасили варварский берег в алый цвет, и камень на его груди засиял ослепительно, пульсируя в унисон с каждым новым смертельным ударом. Казалось, он питался этой болью, этим страхом, этой кровью. На своей команде Чонгук камень не применял. Они и так боялись его достаточно, не было нужды доказывать силу. Но Генри, предатель, заслуживал особого наказания. Капитан уже открыл рот, чтобы произнести приказ, как вдруг Тэхён шагнул вперёд, заслоняя собой бывшего друга. — Нет, — тихо, но твёрдо сказал русал. Чонгук изумлённо уставился на него. В его глазах мелькнуло что-то — гнев, непонимание, раздражение. Но Тэхён не отступал. —Я обещал Кристофу, что защищу его отца. Не заставляй меня нарушить слово! Аорон замер. Камень на его шее замерцал, словно протестуя, но капитан сжал зубы и отступил. В тот раз он подчинился. Но в его взгляде появилось нечто новое — отчуждение. Он больше не смотрел на Тэхёна как на любимого. Он смотрел на него как на помеху. И чем чаще Чонгук применял камень, тем сильнее менялся его взгляд. Он становился холоднее, пустее. Иногда, когда они оставались одни, Аорон смотрел на русала так, будто видел перед собой чужого. Будто все девять лет, проведённые вместе, стёрлись из его памяти. В его глазах больше не было тепла, только лёд и любопытство хищника. Тэхён начал замечать это не сразу. Сначала ему казалось, что капитан просто устал, что напряжение последних дней сказывается. Но ночи принесли ответы, которые он не хотел знать. Тэхён просыпался от странного навязчивого шёпота. Он доносился из темноты каюты: тихий, шипящий, многоголосый, словно говорили не один, а десятки голосов. Чонгук сидел на кровати, держа в руке камень, и что-то шептал ему. Глаза его были открыты, но в них не было осознанности, только пустота и мерцание синего света, отражавшегося от граней артефакта. — Чонгук, — позвал Тэхён, прикасаясь к его плечу. Капитан вздрогнул, резко обернулся, и на секунду русалу показалось, что он смотрит в глаза не человека, в них плескалась ледяная бескрайняя пустота. А потом морок спал, и Чонгук снова стал собой — усталым, взволнованным, чужим. — Ты снова говорил с ним, — не спросил, утвердил Тэхён. — Он говорит со мной, — голос Чонгука был хриплым, чужим. — Он знает меня. Понимает. Лучше, чем кто-либо. — Это не «он». Это камень, — Тэхён сжал его руку. — Чонгук, ты теряешь себя. — Может быть, — капитан усмехнулся, и в этой усмешке было что-то пугающее, — впервые в жизни я нахожу себя. С каждым днём Чонгук всё чаще говорил с камнем. Шёпот, сначала только ночью, потом и днём, постоянно звучал в его голове. Он отдавал приказы, и его голос становился всё более холодным, всё более металлическим. Он перестал спать, по крайней мере, нормально, глубоко, без капли в руке. Тэхён находил его по утрам сидящим за столом, с широко открытыми глазами, сжимающим камень, и понимал — капитан медленно сходит с ума. — Баланс, — бормотал Чонгук однажды, когда русал принёс ему еду. — Старик говорил о балансе. Я должен платить. И я плачу. С каждым приказом я отдаю частицу себя, чтобы получить больше. — Тогда остановись, — взмолился Тэхён. — Мы найдём другой способ. Выбрось этот камень. — Не могу, — Чонгук посмотрел на него, и в его взгляде была мука. — Он часть меня теперь. Я не могу без него дышать. Тэхён смотрел, как его капитан медленно превращается в нечто иное — в одержимого, безумного, пустого. Камень порабощал его с каждым днём всё сильнее, и когда русал касался лица Чонгука, тот уже не чувствовал прикосновения. Он чувствовал только холод камня, только его власть, только его голос, что шептал в голове обещания бессмертия и силы. А по ночам, когда Чонгук начинал говорить с камнем, его голос звучал в унисон с тем самым шёпотом, и Тэхён не мог понять: где заканчивается человек и начинается что-то другое. И боялся, что скоро уже не сможет отличить. В один из таких дней Чонгук окончательно дал понять, что с его разумом приключилось нечто непоправимое. Это случилось не в бою, не в шторм, а в обычный, ничем не примечательный день, когда солнце мягко золотило палубу, а ветер был ласков и спокоен. Хосок сидел напротив Калипсо, устроившись на старом промасленном канате, и они предавались воспоминаниям. Говорили о Персии, о том, как русал тогда, в шатре Джафара, глядя в глаза жестокому разбойнику, произнёс те самые слова, которые вызвали смех у Чонгука. Хосок заливался смехом, хлопал себя по колену, и Тэхён, глядя на его искреннюю радость, тоже улыбался, сам не замечая, как тепло разливается в груди. Почти десять лет прошло с их первого путешествия, а мастер парусов помнил каждую деталь будто это случилось вчера. Намджун стоял у штурвала, полностью сосредоточенный. Его взгляд скользил по горизонту, проверяя курс, сверяясь с внутренним чутьём. Он не участвовал в разговоре, но краем уха слушал, и на его губах изредка появлялась тень улыбки. Чонгук сидел рядом с Тэхёном в полутени натянутого тента и слушал мастера парусов внимательно — слишком внимательно, как если бы слышал эти истории впервые. Его камень на шее мерцал ровным спокойным светом, но в глазах не было того живого блеска, что когда-то зажигал его взгляд при виде русала. — А когда Калипсо сказал Джафару, что не отпустит ему грехи, — Хосок захлёбывался смехом, утирая выступившие слёзы. — Вот это был момент! Тэхён улыбнулся и покачал головой. Десять лет. Целая жизнь. А Хосок помнил, и это было дороже любых сокровищ. — Кто такой Калипсо? — вопрос прозвучал негромко, почти безразлично, но заставил всех замереть. Хосок перестал смеяться. Его лицо вытянулось, на мгновение став непонимающим, почти детским. Русал медленно повернулся к капитану — тот даже не смотрел в его сторону. Взгляд Чонгука блуждал по палубе, словно он искал кого-то, кого не мог узнать. — Капитан, вы шутите? — нервно издал смешок Хосок, но в его голосе уже звучала тревога. — Вот же он сидит. Мастер парусов указал на русала, сидевшего напротив капитана. Чонгук огляделся, медленно, будто сквозь туман, и его брови удивлённо поднялись. В этом взгляде было узнавание, но без тепла, без той глубины, что была раньше. Он смотрел на Тэхёна так, как смотрят на едва знакомого человека — вежливо, отстранённо, с лёгким замешательством. — Ах да, — выдохнул он коротко и кивнул, и в этом кивке было что-то механическое, вынужденное. — Калипсо. Прости, я, кажется, слишком устал. Мне следует отдохнуть… Чонгук поднялся и направился в сторону своей каюты. Его походка была твёрдой, но в плечах чувствовалась неестественная напряжённость будто он нёс на себе тяжёлый невидимый груз. Камень на шее замерцал чаще, словно пульсировал в такт его шагам. Тэхён вскочил с места. Что-то внутри него оборвалось, тонкая нить, которую он не замечал, пока она не лопнула. — Капитан, — голос русала прозвучал громче, чем он ожидал. Чонгук остановился, не оборачиваясь, замер. Тэхён сделал шаг вперёд. — Вы помните, как случайно выстрелили в меня год назад? Аорон замер. В этой неподвижности было что-то пугающее, статуя, а не человек. Камень на его шее вспыхнул ярко, на миг озарив профиль капитана холодным синим светом. По лицу Чонгука пробежала судорога, его глаза зажмурились, затем широко распахнулись. — Да… — наконец выдохнул он, и голос его звучал глухо, надтреснуто, будто пробивался сквозь толщу льда. — Мне жаль за этот поступок. Прости меня. Тэхён улыбнулся — мягко, ободряюще и кивнул. Но в его душе поселился холод. Этого никогда не было. Они были далеко друг от друга в тот год. Очень далеко. И выстрелить в него Чонгук не мог. Генри, стоявший у мачты, молча наблюдал за этой сценой. В его глазах не было удивления — только мрачная тяжёлая покорность судьбе. Он знал цену, которую платил Аорон. Видел, как камень стирает его память, выгрызает куски души, заменяя их холодной безжалостной пустотой. Но обида, засевшая в сердце бывшего друга, была сильнее желания помочь. Генри отвернулся. — Как такое может быть? — Хосок встал и подошёл к русалу, его голос дрожал. — Он же… он помнил всё! Раньше помнил… — Не знаю, — Тэхён смотрел вслед ушедшему капитану, чувствуя, как внутри разрастается знакомая удушающая тревога. — Но если он начинает нас забывать… значит, дела совсем плохи. Он направился к перилам, опёрся о холодное дерево и посмотрел на своё запястье. Там, на внутренней стороне, темнела маленькая чёрная точка, метка десятилетнего контракта, что когда-то связал их. Она медленно, но неумолимо исчезала с каждым днём. У Чонгука была такая же на правом запястье, но он уже давно не вспоминал о ней. Камень вытеснил всё. Тэхён уже решил, он уйдёт раньше срока. Вернёт себе свободу, которой так долго ждал. Но оставлять Чонгука одного с этим проклятым камнем, который медленно, день за днём, убивал в нём человека, не мог. Не сейчас. Не тогда, когда капитан забывал его лицо.

***

Несколько дней спустя на корабле устроили праздник, день рождения Хосока. Даже самые угрюмые матросы отложили работу, и палуба могучего коробля наполнилась смехом, музыкой и звоном кружек. Пираты пили ром, танцевали, играли на самодельных инструментах, кто на губной гармошке, кто на скрипке, найденной в трюме. Кто-то фехтовал ложками, изображая абордажную схватку, и это вызывало взрывы хохота даже у самых суровых пиратов. Чонгук тоже присутствовал. Тэхён с трудом, но уговорил его выйти из каюты хотя бы на несколько часов ради Хосока, который смотрел на капитана с такой надеждой, что отказать было невозможно. Капитан сидел в тени, в стороне от общего веселья, сжимая в руке кружку с ромом, почти не пил. Камень на его шее мерцал в такт музыке, или это только казалось. Взгляд его блуждал по лицам, ни на ком не задерживаясь, и Тэхён чувствовал, как между ними растёт невидимая холодная стена. Хосок, раскрасневшийся от рома и веселья, ухватил Тэхёна за руку: — Танцуй! Давай, как в тот раз, с саблями! Я хочу посмотреть! Русал замялся, но пираты уже подхватили, зашумели, захлопали. Тэхён нехотя улыбнулся и вышел в центр туда, где расступился круг зрителей. Две сабли блеснули в его руках — лёгкие, изогнутые, с рукоятями, инкрустированными медью. Сначала он танцевал медленно, почти лениво, раскачиваясь в такт музыке, сабли описывали в воздухе широкие плавные дуги. Тело его двигалось будто во сне, мягко, тягуче, и пираты затихли, заворожённые этим неземным зрелищем. А потом ритм изменился. Барабаны забили чаще, громче, и Тэхён взорвался движением. Сабли засвистели в воздухе, сверкая на солнце, его ноги сами заплетали замысловатые фигуры, а Хосок, схватив свою саблю, выскочил ему навстречу. Звон металла разнёсся по палубе. Их схватка была ошеломительной, никто из яростно сражающихся не хотел уступать. Тэхён нападал, его удары были быстрыми и точными, а Хосок уворачивался, смеялся, парировал и снова нападал, пытаясь измотать русала. Они кружили по палубе, зрители расступались, кто-то свистел, кто-то бил в ладоши в такт ударам. Чонгук смотрел на это, не отрываясь. Его взгляд был прикован к фигуре русала — к его гибкому телу, к сверкающим саблям, к глазам, что горели в пылу схватки. Он смотрел на Тэхёна так, будто видел его впервые. — Намджун, — капитан подозвал клерка, не отрывая глаз от танцующего русала. — Кто этот парень? Намджун, стоявший рядом, вздрогнул. Он медленно повернул голову, всматриваясь в лицо капитана, ища признаки шутки. — О ком ты? — переспросил он осторожно, хотя прекрасно понял, о ком речь. — Тот, чьи глаза как два огонька, — Чонгук указал подбородком в сторону круга. — Ловкий. Красивый. Я его раньше не замечал. Намджун открыл рот, закрыл. Он не знал, что ответить. Глаза его сузились, он изучал капитана, пытаясь понять, говорит ли тот правду или это очередная проверка. — Ты помнишь, как звали мою жену? — внезапно спросил Намджун вместо ответа. — Конечно, — Чонгук даже не удивился вопросу, — Ванесса. — Когда ты потерял руку? — Я сражался с тигром, — без запинки ответил пират. Намджун кивнул. Значит, камень не коснулся прошлого — только одного, самого важного. Чонгук помнил всё, кроме… кроме Калипсо. — Это Калипсо, — тихо сказал Намджун и отвернулся, не в силах больше смотреть в глаза капитану. Чонгук снова перевёл взгляд на танцующего русала. В его глазах не было узнавания. Было лишь холодное изучающее любопытство. Он совершенно забыл, кто такой Калипсо. Забыл имя, забыл лицо, забыл всё, что связывало их почти десять лет. Это была плата за власть — плата, о которой старик в пещере предупреждал. Камень медленно, но неумолимо стирал из памяти капитана самое дорогое, самое бесценное: того, кого он клялся защищать и оберегать. Того, ради кого был готов сжечь весь мир. А в центре палубы, не зная об этом, Тэхён одержал победу. Его сабля замерла у горла Хосока, мастер парусов выронил оружие и, смеясь, поднял руки вверх. Пираты взревели от восторга. Тэхён улыбнулся, поклонился, а когда поднял голову — поискал глазами капитана. И нашёл. Чонгук смотрел на него. Смотрел долго, пристально, и в этом взгляде не было ни тепла, ни радости — только холодная отстранённая пустота. И Тэхён понял всё. Понял, что его капитан, его Чонгук, которого он знал десять лет, медленно умирает внутри. И что камень, который должен был дать им силу, отнимает у них самое главное. Их связь. Той же ночью, когда луна спряталась за тяжёлыми тучами, а ветер стих, словно боясь потревожить хрупкую тишину, Тэхён начал выносить из каюты свои вещи. Всё, что накопилось за долгие месяцы — книги, чертежи, засушенные цветы, пара сменных рубах, несколько безделушек, что грели душу. Аккуратно, стараясь не шуметь, перетаскивал в трюм, где среди канатов и бочек с солониной уже приготовили место для него. Хосок, увидев его, молча кивнул и отвернулся. Намджун помог донести тяжелые вещи. Никто не задавал вопросов — все понимали. Даже Генри, стоявший у трапа, посторонился, пропуская русала, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. В трюме для Тэхёна повесили отдельный гамак между Намджуном и Хосоком. Тесновато, темно, пахло смолой и застарелой плесенью, но это было лучше, чем лежать рядом с тем, кто больше не узнаёт тебя. Чонгук даже не заметил его отсутствия. Капитан сидел за столом в каюте, склонившись над картой, и камень на его шее мерцал ровным зловещим светом. Он не поднял головы, когда Тэхён в последний раз переступил порог, не сказал ни слова. И это молчание было больнее любых проклятий. Теперь русал проводил время в вороньем гнезде, высоко над палубой, где ветер трепал волосы и было видно бескрайнее равнодушное море. Оттуда он смотрел на капитана, когда тот выходил на палубу, и сердце его ныло от глухой безысходной тоски. За десять лет он привык быть рядом, привык видеть, как теплеет взгляд Чонгука при встрече, как уголки его губ поднимаются в лёгкой, едва заметной улыбке. Теперь же капитан смотрел сквозь него как сквозь пустое место. Или как на незнакомца — вежливо, отстранённо, без искры. Чонгук велел направить корабль к острову пиратов. Тому самому, откуда когда-то бежали, спасаясь от огня и пуль. План его был чудовищным, он хотел истребить всех, кто носил пиратское имя. Каждого. До единого. Аорон хотел остаться единственным королём морей, единственным властелином волн, единственным, чьё имя будут произносить с трепетом и ужасом. Команда нервно переглядывалась при этих словах. Матросы шептались по углам, обмениваясь мрачными взглядами, и даже самые преданные из старых волков начинали сомневаться. Они видели, что творилось с капитаном, видели, как камень меняет его, стирает человека, оставляя лишь холодную безжалостную машину для убийств. И они понимали, что если их капитан перебьёт всех пиратов в мире, то очередь рано или поздно дойдёт и до них. Но никто не смел возразить. Никто не смел поднять голос против обладателя камня власти. Только по ночам, в трюме, когда команда оставалась без свидетелей, они обсуждали свою дальнейшую судьбу. Сидели на бочках, в тусклом свете масленой лампы, и говорили тихо, боясь, что каждое слово может стать смертным приговором. — Я хочу уйти, — прошептал молодой матрос, и в его глазах стоял страх. — Пока не поздно. — А куда ты пойдёшь? — горько усмехнулся Хосок. — Он найдёт тебя. По одному приказу ты прыгнешь за борт и не всплывёшь. Намджун молчал. Что он мог сказать? Что всё будет хорошо? Он сам не верил в это. Тэхён лежал в гамаке, слушая эти разговоры, и смотрел в чёрный потолок. Скоро наступит день, когда он должен будет покинуть корабль. Десятилетний контракт подходил к концу, и чёрная метка на запястье почти исчезла. Он мог уйти. Мог вернуться в море, к русалкам, к свободе, которой так долго ждал. Но оставлять капитана одного в лапах этого проклятого камня, который пожирал его разум день за днём, он не мог. Тэхён закрыл глаза. Он ещё не знал, что делать. Ещё не решил, останется или уйдёт. Но одно он знал точно: он не может смотреть, как тот, кого он любил, медленно превращается в чудовище. И если потребуется, он найдёт способ разрушить этот камень. Или разрушит того, кто его носит. Ради его же спасения. В трюме погасла лампа. Только плеск волн за бортом, тихие вздохи пиратов и далёкий, едва слышный шёпот камень разговаривал с капитаном наверху, отдавая приказы, которые тот уже не мог ослушаться.

***

Штормовая ночь накрыла корабль капитана Аорона тяжёлым свинцовым одеялом. Ветер выл в такелаже, словно стая голодных волков, дождь хлестал по палубе косыми ледяными струями, а волны вздымались выше мачт, готовые в любой миг обрушиться на судно. Корабль бросало из стороны в сторону, доски скрипели, грозясь разойтись по швам, но судно держалось, как держался и его капитан, запершийся в своей каюте с проклятым камнем на груди. Тэхён ждал. Ждал, пока Чонгук провалится в тяжёлый беспокойный сон, в котором камень нашёптывал ему свои злые манящие обещания. Когда дыхание капитана стало глубже, а тело, утомлённое бессонницей, наконец расслабилось, русал бесшумно скользнул в каюту. Дверь открылась без единого скрипа, Тэхён знал каждый дюйм этого корабля, каждую половицу, каждый заскорузлый болт. Луна, прятавшаяся за рваными тучами, на мгновение выглянула и осветила каюту бледным призрачным светом. Чонгук лежал на кровати, сжимая в пальцах камень даже во сне. Свечение артефакта пульсировало в такт его сердцебиению. Калипсо неслышно приблизился. Капля дождя скатилась с его волос на щёку капитана, но тот не проснулся, камень держал его в глубоком опьяняющем забытье. Тэхён замер. Рука его дрожала. Всё, что ему нужно было сделать — коснуться камня, разорвать эту порочную связь. Но едва его пальцы сомкнулись на холодной поверхности артефакта, как свечение вспыхнуло ослепительно, и Чонгук открыл глаза. В них не было узнавания. Только ярость. — Вор! — голос капитана прозвучал глухо, чуждо, будто не человек говорил, а сам камень. Чонгук рванулся вперёд, его единственная рука с хищной быстротой схватила саблю, лежавшую у изголовья. Тэхён отшатнулся, но было поздно, холодная сталь сверкнула в полумраке, и острая боль пронзила его подбородок. Кровь хлынула тёплой липкой струёй, смешиваясь с дождём, что заливал каюту через приоткрытый иллюминатор. — Чонгук, остановись! — крикнул русал, отступая к выходу. Но капитан не слышал. Он наступал, его удары были быстрыми и безжалостными. Камень лишил его усталости, страха, сомнений. Сабля свистела в воздухе, и Тэхён едва успевал уворачиваться. Они выскочили на палубу, и шторм принял их в свои ледяные объятия. Пираты в трюме слышали звон металла, но никто не смел подняться, слишком сильна была власть камня над их капитаном. Только Намджун и Генри, прильнув к люку, следили за схваткой, затаив дыхание. На палубе, залитой дождём, они сражались, не жалея друг друга. Чонгук не помнил Калипсо, перед ним был лишь вор, посмевший прикоснуться к его сокровищу. А Тэхён… он защищался, не нападал. Русал не мог поднять руку на того, кого любил. Корабль качнуло особенно сильно. Огромная волна обрушилась на палубу, сбивая обоих с ног. Чонгук поскользнулся на мокрых досках и рухнул на колени, выронив саблю. Тэхён оказался рядом в то же мгновение — он оседлал пирата, прижав его единственную руку к палубе. — Довольно! — крикнул русал, его голос сорвался на хрип. — Я убью тебя, жалкий вор! — Чонгук рвался вперёд, но силы оставляли его. Камень требовал всё больше энергии, и капитан слабел с каждой секундой. — Разве ты совсем не узнаёшь меня? — в голосе Тэхёна слышалась мольба. Кровь с его подбородка капала прямо на камень, мерцающий на груди капитана. Артефакт вспыхнул. Замерцал. Внезапно Чонгук замер, и по его лицу пробежала судорога боли — камень сопротивлялся. Сжигал его изнутри. — Этот камень губит тебя! — слёзы Тэхёна смешались с потоками дождя. — Одумайся! Но Чонгук лишь процедил сквозь зубы: — Отпусти меня, нечесть. Тогда Тэхён понял — слов здесь недостаточно. Он резко дёрнул руку капитана, на которой блестел крюк, и острым краем металла полоснул по своей ладони. Кровь хлынула рекой. Сжимая камень в окровавленном кулаке, Тэхён почувствовал, как артефакт начинает трескаться. — Пошёл прочь! — Чонгук, собрав последние силы, отшвырнул русала в сторону. Тэхён отлетел к самым перилам, больно ударившись спиной. Камень на шее капитана рассыпался в прах, оставив лишь пустую верёвку, болтающуюся на ветру. В тот же миг Чонгук схватился за голову, испустив глухой мучительный стон. Из трюма показались Намджун и Генри, пошатываясь от тряски, подбежали к капитану. — Калипсо, что ты сделал? — крикнул Намджун, поддерживая друга. — Я избавил его от напасти, которую он сам навлёк на себя, — тихо ответил Тэхён, поднимаясь на ноги. Чонгук медленно поднял голову. Его глаза, прежде пустые и слепые, теперь смотрели на русала с недоумением, с чем-то новым, не с узнаванием, но с тихой благодарностью. Он не помнил. Не помнил, кто это перед ним. Не помнил десяти лет совместных скитаний. Не помнил ночей, проведённых в одной каюте. Не помнил, как клялся защищать его. Камень стёр всё. Оставил лишь смутное беспокойное чувство, что этот незнакомец — самый важный человек в его жизни. — Прощай, мой капитан, — одними губами прошептал Тэхён. И, прежде чем кто-либо успел его остановить, русал перемахнул через перила и нырнул в бушующее море. Вода сомкнулась над ним, холодная и равнодушная, как сама судьба. Через два дня исполнится ровно десять лет его службы на корабле. Десять лет рабства, дружбы, любви и боли. Десять лет, которые теперь превратились в ничто для Чонгука, но не для Тэхёна. Он уплывал в темноту, и волны несли его всё дальше от корабля, от команды, от того, кто когда-то называл его своим сокровищем. Они больше никогда не встретятся. Чонгук забудет его навсегда — камень позаботился об этом. А Тэхён… он будет помнить. Помнить каждую улыбку, каждый взгляд, каждое прикосновение. Помнить всю оставшуюся жизнь. Он сохранил память. Но воспоминания станут его самым сладким и самым мучительным проклятием. Тэхён знал, куда ему следует отправиться. Ещё за несколько месяцев до того, как камень окончательно завладел разумом Чонгука, русал уже готовился к своему уходу, тихо и незаметно, собирая по крупицам надежду на новую жизнь. Теперь, когда всё было кончено, когда проклятый камень рассыпался в прах, Тэхён взял курс на юг. Туда, где его ждал один правитель семь долгих лет. В последний год он выставил на бухте стражу, которая менялась каждый день, чтобы встретить Калипсо. Тэхён плыл целый месяц. Море вокруг было чужим — тёплым, бирюзовым, пахнущим не привычной солью и йодом, а цветущими водорослями и далёкими пряностями. Он почти не показывался на поверхности днём, боясь, что его заметят с купеческих судов или рыбацких лодок. Только ночью, когда чёрное небо усыпали звёзды, он позволял себе плыть быстрее, разрезая тёплую воду как нож. Когда земля наконец показалась на горизонте, Тэхён не бросился к ней. Он замер на границе прибоя, глядя на полосу белого песка, на тёмные силуэты пальм, на огни, мерцающие в глубине острова. Бхарат. Страна, которая должна была стать его убежищем. Он выбрался на берег далеко от порта, там, где скалы нависали над водой, а волны разбивались о камни с глухим утробным рокотом. Мокрый, обессиленный, он побрёл по песку, оставляя за собой следы, которые тут же смывало море, будто его и не было. На окраине первого же селения ему попались верёвки для сушки белья. Пёстрые ткани: красные, жёлтые, синие, колыхались на ветру, пахнущие солнцем и золой. Тэхён огляделся и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, сорвал одну из них, длинную, цвета запёкшейся крови, с вышитыми серебряной нитью узорами по краям. Старую выцветшую рубаху, что сушилась рядом, он тоже забрал вместе с широкими льняными штанами, подвязанными на щиколотках. Одежда пахла чужим домом, дымом очага и сушёными травами. Она была велика ему, но в этом была и своя прелесть: в мешковатых складках легче было скрыть то, кем он был на самом деле. Скрыть шрамы на груди. Тэхён затянул ткань на голове, пряча под неё каштановые волосы, и низко надвинул край на лицо. Тень от капюшона падала на его черты, оставляя видными только глаза, янтарные, горячие, чужие для этой земли. Но в сумерках их трудно было разглядеть. Он надеялся на это. Он двинулся к дворцу. Город спал, погружённый в тяжёлую влажную тьму. Узкие улочки Бхарата извивались меж глиняных стен, расписанных сценами из древних сказаний. Здесь боги сражались с демонами, здесь слоны несли на спинах золотые паланкины, здесь танцовщицы застыли в движении, навечно заключённые в краске и камне. Тэхён шёл быстро, стараясь не смотреть по сторонам, но краем глаза замечал резные балконы, на которых сохли цветы, и низкие дверцы лавок, запертых на ночь. Из распахнутых окон доносились звуки ситара — тягучие, печальные, как дальний зов океана. Как голос, которого он больше никогда не услышит. Стражу у ворот он заметил издалека. Их было четверо — в тюрбанах цвета слоновой кости, с длинными копьями и кривыми саблями на поясах, украшенных медными бляхами. Они о чём-то переговаривались, лениво перекидываясь словами на языке, который Калипсо узнавал — в этом городе он когда-то учился танцам, вдыхал ароматы жасмина и сандала. Тэхён опустил голову ниже и ускорил шаг. Его босые ступни почти не издавали звука на тёплых, нагретых за день камнях мостовой. — Стой! — окликнул его один из стражей. Русал замер. Холодок пробежал по спине. Он выпрямился и медленно обернулся к стражникам. — Кто ты такой? — двое тут же направили на него копья, их острия сверкнули в свете факелов. — Немедленно покажи лицо! Тэхён стоял к ним спиной. Он медленно откинул капюшон и обернулся. — Я Калипсо, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но твёрдо. — Передайте радже, что я вернулся. Как и обещал. Стража, увидев лицо русала, тут же спохватилась. Они знали — по приказам, по рисункам, по слухам, что передавались из уст в уста — как выглядит тот, о ком во дворце не умолкали последние несколько лет. Тот, кого ждали. Тот, ради кого у бухты каждое утро менялся караул. Один из стражников развернулся и побежал к массивным воротам, что-то крикнул тому, кто находился по ту сторону, и через мгновение вернулся уже с другим мужчиной — в одежде стражи, но более богатого пошива, с золотой цепью на груди и цепким внимательным взглядом. — Прошу следовать за мной, — произнёс он и жестом торопил Тэхёна за собой. За прошедшее время русал не забыл ничего, что было связано с этим прекрасным местом. Они шли по длинному коридору так же, как и в первый раз, много лет назад. Те же фрески на стенах, изображавшие битвы и празднества, те же медные светильники, те же тени, что скользили за колоннами. Воздух был пропитан ладаном и временем. Но когда они дошли до конца, стражник свернул не туда, где находились покои раджи, а в противоположную сторону — туда, где коридор сужался, а факелы горели реже. — Куда ты меня ведёшь? — Тэхён напрягся, его голос стал острее. — Прошу поторопитесь, — голос стражника звучал глухо, почти шёпотом. — Пока не стало слишком поздно. Он почти перешёл на бег, и Тэхён, подчиняясь неясной тревоге, последовал за ним. Они оказались в саду. Это был не просто сад — это было царство ночных цветов. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, пропитанным до предела сладким пьянящим ароматом жасмина. Белые звёздчатые цветы свисали с высоких арок, оплетая их плотными гирляндами. Магнолии распускали свои тяжёлые бутоны, и их запах, лимонный, свежий, чуть горьковатый, смешивался с терпким дыханием ночных фиалок, что прятались в тени под ногами. Ветер шевелил верхушки пальм, и с них срывались лепестки, кружась в медленном печальном танце, словно прощаясь с уходящей жизнью. Тэхён замер на мгновение, вдыхая этот превосходный, давно забытый аромат. Ветер мягко трепал его волосы, даря иллюзию свободы, о которой он так долго мечтал. Но это была лишь иллюзия. Свобода всегда ускользала от него, оставляя лишь запах цветов и горечь на губах. Заметив, что русал задержался, стражник подбежал к нему и схватил за запястье: — Нам нужно торопиться. Когда они пересекли сад, их встретила другая большая дверь — массивная, из тёмного дерева, с медными кольцами-молотками. Мужчина в тюрбане толкнул её; слабый свет от масляных ламп прорвался наружу. Когда Тэхён вошёл внутрь, он заметил старика, сидевшего напротив огромной кровати, которую закрывал прозрачный балдахин из тончайшего шёлка, струящийся как водопад. — Отец, он вернулся, — тихо произнёс стражник. Старик поднял голову и взглянул на русала. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, озарилось слабой усталой радостью. Опираясь на трость с резным набалдашником, он с трудом поднялся с места. Тэхён узнал знакомые черты Ману, верного слуги Шанкара, он стоял, сгорбившись, но живой. Он на трясущихся ногах подошёл к Калипсо и практически упал в его объятия, будто держался за него как за последнюю опору. — Мой мальчик, — прошептал старик, гладя лицо русала сухой дрожащей ладонью. — Ты наконец вернулся. — Я погляжу, ты стал моложе, — Тэхён попытался улыбнуться, но улыбка вышла горькой, и голос его дрогнул. Ману тихо рассмеялся, хлопая Тэхёна по плечу. Но радость исчезла с его лица так же быстро, как и появилась, когда из-за балдахина донёсся хриплый надрывный стон — долгий, похожий на предсмертный хрип раненого зверя. — Наш правитель умирает, Камаль, — тихо, с почтительной скорбью произнёс Ману. — Как я рад, что ты застал его живым. Тэхён отступил на шаг. Ему показалось, что он ослышался. Но его взгляд уже уткнулся в фигуру, распростёртую на широкой кровати под прозрачным пологом. Человек, которого он помнил сильным, величественным, полным жизни, теперь лежал неподвижно, лишь грудь его едва заметно вздымалась. — Что случилось? — не отрывая взгляда от кровати, спросил русал, и в голосе его застыл холод. — Ты помнишь тигра, которого звали Аджал? Тэхён кивнул. — Он обезумел. Так же, как и его мать когда-то. Зверь напал на двух молодых тигров и загрыз их насмерть, — голос Ману дрожал. — А наш господин… он попытался остановить Аджала и пострадал от его лап. Рана загноилась, поднялась горячка, а после он и вовсе слёг. Лекари говорят, ему осталось совсем немного. Из глаз Тэхёна покатились слёзы. Тихо, беззвучно, обжигая холодные щёки. Он не вытирал их. — Он давно уже ждёт тебя, — Ману отошёл в сторону, опираясь на руку своего сына, который бережно поддерживал отца, чтобы тот не упал. Тэхён сделал шаг к кровати. Затем ещё один. И ещё. С каждым шагом сердце его сжималось всё сильнее, будто кто-то невидимый сдавливал его в кулаке. Когда его рука коснулась прозрачного шёлка балдахина, он снова услышал стон, тихий и мучительный. На лице Шанкара была ткань, закрывавшая глаза и половину лица. — Раджа? — тихо, почти неслышно позвал правителя Калипсо, боясь, что тот не ответит. Шанкар медленно, с усилием повернул голову на знакомый голос. Его губы дрогнули. — Мой лотос… — голос его был хриплым, едва различимым. — Неужели это ты? — Я вернулся, — Тэхён сжал его руку, чувствуя, как горяча и суха его кожа. — Как и обещал. — Прошу, не смотри на меня, — Шанкар попытался отвести лицо. — Моё лицо… тело… обезображены слишком сильно. Я стал чудовищем. — Как такое могло произойти? — Тэхён прижал руку правителя к своей щеке, чувствуя, как слёзы снова текут по лицу. — Аджал же был хорошим. Я видел его глаза — в них не было безумия. — Мне следовало покончить с ним ещё тогда, когда он был юным, — Шанкар простонал от боли, и его пальцы судорожно сжали ладонь русала. Тэхён опустился на пол у кровати, не отпуская руки правителя. Слёзы текли из его глаз и капали прямо на ладонь Шанкара. — Прошу тебя, мой нежный цветок лотоса, не плачь, — прошептал правитель, и его голос был полон боли. — Твои слёзы делают мне больно. Он погладил Тэхёна по голове слабой, дрожащей рукой — жест, полный нежности и бесконечной усталости. — Я построил для тебя храм, — продолжил Шанкар, — сокрытый от посторонних глаз. Ману отведёт тебя туда. Только вы двое будете знать дорогу. — А ты? — едва слышно спросил русал. — Я ждал тебя, Камаль, — правитель попытался привстать, но сил не было. — У меня не так много времени. Я хотел попросить тебя кое о чём. — Я слушаю, — Тэхён сжал его руку, будто пытаясь удержать уходящую жизнь. — У меня есть сын, — Шанкар закашлялся глухо, надрывно, сотрясаясь всем телом. — После моей смерти он должен унаследовать престол. Но мой дядя хочет, чтобы его сын занял место правителя. Я прошу тебя… стань мной. На время. Пока моему сыну не исполнится шестнадцать. — Что ты имеешь в виду, говоря «стать тобой»? — Тэхён смотрел на белую ткань, закрывавшую половину лица раджи, и в душе его росла тяжесть. — Я отдам тебе свои вещи и покои. Свою маску и свой престол. Ты должен будешь править от моего имени, — слова давались Шанкару с трудом, каждое из них вырывалось вместе с болью. — Ману и его сын помогут тебе. Защити моего сына, Камаль… Прошу тебя. Кашель усилился, сотрясая тело правителя. Ману, опираясь на трость, подошёл к шкафу, достал стеклянную бутыль с мутной микстурой, бережно приподнял голову раджи и влил остатки лекарства ему в рот. — Я умоляю тебя, Камаль, — прошептал Шанкар, уже теряя сознание. — Сделай это. Прошу тебя… Тэхёна вывели из комнаты, не дав дать ответ. Правителю стало хуже. Он держался из последних сил только для того, чтобы попросить русала об этой услуге. Тэхён помнил, как Шанкар помог ему в трудное время. Тогда, много лет назад, правитель Бхарата дал ему то, что спасло его. Теперь настал час отдавать долг. До самого утра он ждал известий от Ману, находясь за дверью вместе с его сыном. Тэхён ходил по саду, вспоминая прошлое, но мысли его крутились вокруг двоих: Шанкара и Чонгука. Сердце его болело за обоих, разрываясь между благодарностью и любовью, между долгом и тоской. На рассвете из покоев вышел Ману — с глазами, полными слёз, с лицом, которое, казалось, постарело ещё на десять лет. Он произнёс всего несколько слов, но их было достаточно, чтобы разбить сердце русала. — Наш правитель покинул нас… Тэхён рухнул на землю. Он прижал руку к груди, туда, где сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвётся. Слёзы наполнили его огненные глаза, и он не сдерживал их, позволил течь. Тишина накрыла сад. Даже птицы перестали петь. Всё замерло. Цветы больше не пахли, ветер затих, будто сама природа оплакивала уход правителя. Русал просидел так несколько минут неподвижно, глядя в одну точку, слушая чужой плач и не в силах издать ни звука. Затем он медленно, с трудом поднялся. Вытер слёзы. Сделал глубокий вдох. — Ману, — голос его был тихим, но твёрдым, как сталь. — Подготовь вещи раджи для меня. Нужно похоронить нашего правителя в том месте, где его никто не найдёт. Старик кивнул сыну, и тот жестом пригласил Тэхёна следовать за ним в покои Шанкара. Когда они оказались внутри, русал почувствовал знакомый запах благовоний: сандал, ладан, мирра и только что распустившихся жасминов, которые стояли в высоких вазах у изголовья. На деревянном каркасе весели доспехи раджи — тяжёлые золотые пластины, инкрустированные рубинами. Сын Ману начал постепенно облачать русала в чужую одежду. Ткань скользила по его телу, холодная и чужая, как эта новая жизнь, в которую он входил. Когда последний узел был завязан на запястье, оставалось надеть лишь одну вещь. Маску. Золотую маску Шанкара с выбитым на ней лицом самого правителя — величественным, строгим, с закрытыми глазами, словно в вечной молитве. Тэхён взял её в руки. Маска была тяжёлой — не только золотом, но и грузом ответственности, ложащейся на его плечи. Он поднёс маску к лицу. Застежки защёлкнулись. Металл коснулся кожи, холодный, безжалостный, как его новая судьба. Для Тэхёна началась новая жизнь. Вдали от моря. Вдали от запаха соли и ветра. Вдали от чёрных парусов, которые навсегда остались на горизонте. Он стал Шанкаром. Стал тенью мёртвого правителя. И только по ночам, когда сад наполнялся ароматом жасмина, а звёзды отражались в тёмной воде фонтана, он позволит себе вспомнить. Вспоминать того, кто когда-то называл его своим сокровищем. И плакать. Тихо. Беззвучно. Чтобы никто не услышал.