Одарённость.

      Лес обволакивал их со всех сторон, лаская ноги мягкой травой, листками на ветках, которые, почему-то, были наклонены слишком низко, касаясь их щёк. Он не хотел расставаться с ними, не хотел выпускать из себя. Манил своей непривычной мягкостью, завлекал внутрь своей красотой. Вдруг, там будто бы стало ещё ярче, свет мягко падал на иногда попадающиеся по пути — сделанные как из фарфора, — статуи, на мощных, с метр примерно, бетонных подставках. Ручьи с невероятно чистой водой словно начали переливаться ярче, будто на неглубоком дне было покрошено золото. Лес якобы преобразился, и так и манил развернуться и войти глубже, перекрывая путь прочь тяжёлыми ветвями деревьев.       Доума был заворожен этим. Со светящимися глазами блондин рассматривал всё это. Невероятную красоту которая сейчас, в тот самый момент, когда они стали приближаться к выходу из леса, вдруг стала ярче, завоевательнее. То тут, то там, лес предоставлял Доуме сюрпризы, новые открывшиеся красоты которые раньше почему-то не хотел показывать. Или показывал, но не все. Всё это, будто так и говорило Доуме остаться. Лес буквально шептал, в каждом шелесте листьев от слабого дуновения ветра, или хрусте травы под ногами — везде были слышны слова: «Останешься. Если останешься со мной, ты сможешь видеть это всегда.»       И Доума, несмотря на стыд, в тот момент готов был признаться, что действительно хотел остаться. Мысль о том, что оставшись здесь у него больше не будет проблем, вызывала в нём приятную негу по всему телу. Ему больше не будет страшно. Больше не будет того страшного существа у него «дома», что с каждой ночью будто бы всё ближе и ближе оказывается к его кровати. Больше не будет сошедшей с ума матери, которая околдована и слепо верна этому «черному». Тут будет лишь покой. Вечный покой. И хорошо было бы поддаться, войти в самую чащу и… А что потом? Что дальше?       От этого безрассудного действия Доуму оберегала лишь крепкая хватка на запястье, и внимательно изучающий его взгляд ярко-голубых глаз, который не давал ему полностью погрузиться в это спокойствие. Розововолосый будто бы и не замечал всего этого рая, что окружал их со всех сторон. Старшему подростку было всё равно на лес, всё равно на статуи. Ему это было безразлично, не падало в душу, даже вызывало некое… Отвращение, в глубине этих невероятно красивых, голубых и в то же время бездонных глаз.       Розововолосый и сам выглядел так, словно был готов посоперничать с прекрасным вокруг. Черты лица такие правильные, притягательные, невероятно красивые и точные. Каждая мелочь была соблюдена, а кожа бледная и молочная. Волосы мягко-розовые. Необычный цвет, но они не были похожи на крашенные. Этот незнакомец выглядел так… правильно. Он и сам успокаивал своим видом, манил остаться, хоть даже и не специально. И Доума, сам того не замечая, переключил внимание с леса, на него.       Их взгляды встретились как раз в тот момент, когда они приблизились к краю леса, к противному душе блондина дому.       Аказа отвёл взгляд первым. Всю дорогу он старался оставаться внешне невозмутимым, лишь слегка нахмуренные брови выдавали его настроение. Ему всегда было сложно сохранить невозмутимое лицо, или же надеть на себя маску любой другой эмоции, с чем так успешно справлялись многие старшие. В особенности некоторые личности. Он всегда стремился к этому. Стремился к этому непостижимому совершенству, стараясь быть лучше во всех способностях и умениях, которые он мог себе покорить. Но… Часто не получалось.       Аказа уже понимал — ему за это достанется от старших по самое не могу. Он натворил уже столько всего за сегодня, что оправдать его не сможет даже девятая. Точнее, он только собирался натворить. Прежде Аказа людей не видел. Ему о них рассказывали — и очень даже много рассказывали, особенно старшие. Обычно они отзывались о них не лестно. И сам розововолосый рос с мыслью о том, что от людей стоит ждать лишь беды. Никакой приязни у него к ним не было, но и стойкой и сильной неприязни тоже. Скорее, он бы предпочёл обходить людей и человеческих детей десятой дорогой. Всю дорогу розововолосый несчастно рассматривал Доуму, будто пытаясь понять — достоин ли этот мальчишка таких жертв? Но отступать, когда они уже впритык к краю леса, и ему в глаза бросается этот злосчастный дом… Нет. Его не так учили…       Этот блондин, как глупый котёнок, было направился выйти из леса, прямо на слабо протоптанную тропинку. Этот глупый мальчик совсем не думал ни о себе, ни о том, что ждёт его внутри дома. Если всё это, конечно, правда. Если вдруг всё это лишь нелепый розыгрыш, или блондин специально заманил его сюда… Как только Аказа выйдет из леса или его насильно вытащат, старшие об этом узнают. А это страшнее любого суккуба! Второй с него шкуру сдерёт! Он и так казался Аказе, ну… Немножко страшным, если выражаться скромно. Весь в шрамах и с этой ужасно жуткой улыбкой. Брр.       Аказа кое-как успел затащить Доуму в кусты, едва случайно не ступив на землю, которая уже не принадлежала лесу. Одна неловкая ошибка, и тут будет как минимум двое старших. Он не мог себе позволить выйти из леса, окно дома видно и отсюда.       Доума упал рядом с Аказой в колючие кусты, которые почему-то были не такими мягкими, как казались в лесу. Блондин ойкнул от боли, сжимая губы в тонкую линию сразу же, чтобы позорно не всхлипнуть. Стыдно было плакать перед розововолосым. Тот сегодня уже видел, как он валялся с разбитым носом, весь в слезах и крови… Слабым казаться не хотелось. Тем более, когда Доума постоянно ловил на себе строгий и изучающий взгляд голубых глаз.       Вот только стоило Доуме перевести свой взгляд на дом, как всё то спокойствие, которым наполнял его лес и даже Аказа, куда-то испарилось. Подросток застыл в кустах как громом поражённый, и выглядеть крутым в глазах розововолосого ему больше не так хотелось. С окна маленькой, на вид уютной кухни, на него смотрело своими огромными темными глазами то нечто. Тёмное, страшное, несуразное. С широко открытым ртом и льющейся от туда черной жижей с личинками, которые так активно копошились внутри этого самого рта. Существо щёлкало челюстью, но сам он оставался абсолютно неподвижен, сидя всё на том же кресле. Только голова его была повернута в сторону Доумы.       Глаза блондина наполнились слезами. Отвести взгляд от «этого» он не мог. Словно кто-то ему не позволял этого сделать. Страх снова вернулся в тело и разум, вызывая переполох и желание закричать, убежать, скрыться. Его резко наполнило чувство того, что вернуться в лес будет его самым правильным решением. Что по-другому никак, что ничто не сможет подарить ему такое спокойствие и безмятежность как лес. Но… Но розововолосый тоже дарил одним своим видом похожую безмятежность. И наверное, если посмотреть прямо сейчас на него, то ему станет легче, спокойнее. Наверняка Аказа тоже напуган! Глаза Доумы метнулись к старшему подростку, в поисках его реакции, подтверждения всего этого сумасшествия, которое видит блондин.       Но Аказа сидел рядом ровно, смотрел на Доуму слегка удивлёнными глазами, чуть выгнув одну бровь, всем видом задавая только ему одному понятный вопрос. Он не боялся, не плакал, не дёргался. Спокойный словно слон.       — Так где тот суккуб, о котором ты рассказывал?       Доума застыл. Как это, где? Прямо там, в окне! Своими черными, ужасными глазами смотрел прямо на Доуму! Разве для розоволосого это не повод, чтобы начать бояться, что-то там делать… А что он собирался делать вообще? Слабый огонёк, таившийся в сердце подростка, начинал потихоньку потухать, оставляя за собой только серый дым. Ведь действительно, что розоволосый собирался делать? Что они могли сделать? Может, он не видел в этом угрозы? Но он же вылечил Доуму так быстро и просто, значит… Значит он должен был способен вылечить и мать блондина, разве нет?       А потом… А потом? Что дальше? Этот ребёнок был единственным шансом. Единственным здравомыслящим человеком как и сам Доума, в этом безобразии, внутри этого прекрасного леса.       Аказа смотрел на него с подозрением, в глубине голубых глаз будто бы промелькнула опаска. Он ещё раз бросил взгляд на окно, а потом перевёл его на испуганного, плачущего человеческого ребёнка и сам не знал, что ему делать.       Аказа не видел там это чёрное нечто, которого так боялся Доума. Он видел лишь на вид доброго и работающего человеческого мужчину, сидящего в кресле около окна с мягкой улыбкой и попивающего кофе. В руках у мужчины была какая-то газета, которую он с интересом рассматривал, пока такая же милая на вид женщина что-то старательно готовила на кухне.       Ничего такого страшного, никакой твари, никаких сумасшедших матерей. Обычная семья. Обычная… Любящая семья. Аказа не хотел признаваться, что в тот момент когда он об этом подумал, в где мыслях появилось противное и навязчивое чувство зависти. Зависти, которая была никак не светлой. Он уже испытывал это чувство раньше, и всеми силами каждый раз пытался от него избавиться. Но такие как Доума его раздражали.       У тебя есть всё, семья которая тебя любит, мама и папа… У тебя есть дом, есть к кому вернуться, твои родные задувают с тебя пылинки, и всё равно… И всё равно таким, как Доума, не сидится на месте, им постоянно что-то не хватает, постоянно всего мало. Такие, как Доума, постоянно придумывают всякие истории, чтобы на них обратили внимание, а сами избалованы этим вниманием и лаской. Таким, как Доума, не нужно стараться, не нужно рвать спину, делать всё возможное, чтобы на тебя хотя бы посмотрели и заметили. Им не надо быть лучшими, их принимают и так, просто за то, что они есть. А что Аказа?       — Ты это сейчас специально?.. — Аказа не дожидается ответа, резко поворачивает голову к Доуме и смотрит на него так, будто тот твоими руками испортил всю его жизнь. Должно быть, это не нормально. Такого взгляда не должно быть у тринадцатилетнего подростка. Дети не должны такое чувствовать, но Аказа ведь чувствовал. — Тебе недостаточно внимания? Там нет ничего и никого. Ты специально меня сюда привел? Хочешь вытащить меня из леса?!       Аказа не мог сдерживаться. Он кричал на перепуганного подростка, не обращая внимание ни на что. Ни на то, что их могут услышать, ни на то, что глаза блондина были переполнены животным ужасом и страхом, будто бы вот-вот потеряют надежду, которая таилась где-то там на дне. Он просто вышел из себя, а Доума просто играл на чувствительном месте его сердца, будто специально нажимал на все другие чувствительные места. Такое он простить не мог. Его контроль всегда ослабевал, когда дело касалось этой темы.       Розоволосый почти успел подняться с мокрой, после недавнего дождя, травы и пуститься в бегство, пока он не дошёл к рукоприкладству, но вдруг застыл, как громом пораженный. Этот несносный и, как он считал, избалованный мальчишка, не выдержав напряжения, что копилось внутри неделями, расплакался в голос. Громко так расплакался. Ладно, Доума бился в истерике, прижавшись спиной к стволу дерева и уткнувшись носом себе в колени. Подросток перед Аказой, младше его всего на ничего, трясся и плакал, совсем отпустив себя и позволив всем эмоциям выйти из себя вместе с водой, слюнями и соплями — так говорил второй Аказе, когда он в детстве начинал плакать.       Смотреть на это было… Неприятно. Аказе не нравилось, когда кто-то плакал — будь то кто-то из старших или какие-то случайные девчонки на улице, которым не разрешили купить новое платье. Аказа всегда начинал чувствовать себя неуверенно, некомфортно, не знал, что сделать или сказать. Застывал и тупо таращился на этого одарённого или полукровку, а когда был младше так вообще сам тоже начинал плакать. А как плачут люди — Аказа никогда не видел… Как плачут люди ему было смотреть ещё страшнее. Люди ведь и без того слабые и немощные существа, хоть и будучи даже слишком самоуверенными, куда им к этому всему ещё и плакать?       — Неправда! Оно там есть!.. Оно… Оно страшное!.. Почему ты не видишь? Мне страшно… Я не знал, что мне делать, вот и позвал единственного нормального, кого увидел за эти дни! Посмотри, пожалуйста, посмотри на это! — Доума прервал его мысли, говоря громко сквозь слёзы, глотая сопли и пытаясь утереть влагу с лица перепачканными землёй запястьями. Мальчишка был на срыве, хотелось плакать ещё громче. Но ему становилось страшнее всё больше и больше с каждой секундой от чувства, что кто-то слишком заинтересованно смотрит на него. И это не розоволосый. Это другое чувство. Это то чувство, которое блондин ощущает каждой клеточкой своего тела по ночам. Когда обедает, когда выходит из дома…       Аказа от такой резкой реакции Доумы, который пару минут назад ещё бился в истерике, аж подпрыгнул на месте, машинально снова переводя взгляд на окно. Но там ведь совершенно ничего не поменялось, всё осталось таким же как и было несколько минут назад. И это разозлило розововолосого, почти накрыло новой волной злости и он хотел было уже сам сорваться на Доуму, высказать всё, что он думает о его выдумках и трусости, но над его головой вдруг донёсся знакомый, и такой противный девчачий голос. Обладательницу этого писклявого голоса он хотел бы задушить. Вот только старшие учили его не бить девушек.       — Вас не смутило, что мы находимся тут уже больше семи минут — и вы даже успели поцапаться и поплакать, но картина за окном остаётся такой же? — Лицо Даки оказалось примерно в тридцати сантиметрах от лица Аказы.       Она висела на дереве вниз головой зацепившись ногами за крепкую ветку и задумчиво глядела в окно, где люди вели себя точно так же, как и когда они (как оказалось, втроём) пришли.       Доума же перепугался не на шутку, заметив как из-под земли появившуюся девочку, с небесно-белыми волосами и ярко зелёными глазами, которые так внимательно изучали дом. Она выглядела так же, как и розововолосый. Такая же бледная и такая же совершенная… Черты лица будто отзеркалены, глаза зелёные, как листья летом. Ещё один странный и такой удивительный… Человек?.. Доума сомневался.       Аказа же, казалось, ни капли не испугался, только раздражительно нахмурился и перевёл взгляд обратно на человеческих мужчину и женщину за окном. И… Он не любил это признавать, но Даки была права. В кои-то веки её смекалка сработала, и вместо капризной и раздражительной девчонки появилась сообразительная одарённая. Даже не верится. Она становилась такой только когда собиралась посоперничать с Аказой и показать, кто лучше. Кто сильнее. А значит, ничего хорошего от неё ему ждать не следовало.       Действительно. Люди хоть и — как им рассказывали, — были очень… Тупыми… и простыми… но они должны были увидеть детей за окном за такое-то время. Или услышать крики Аказы или же, на крайний случай, плач блондина, а они даже позы не поменяли. Нет, что-то тут не так… Совсем не так. Слишком всё похоже на заранее построенную сценку. При чём очень хорошо отрепетированную.       А потом… Потом в глаза Аказы бросилась газета в руках у мужчины. Ни одной страницы так и не было перевёрнуто, даже его глаза не двигались по строкам, смотря просто в одну точку. Газета выглядела какой-то очень старой, заношенной, но такой знакомой. Оформление, бумага, текст — всё было похоже… Такая знакомая картинка убитого суккуба на обложке…       Бежать пора. У людей таких газет нет и быть не может. Такие газеты делали там, где жили они с Даки. Это не могло выйти из их круга. А если оно вышло, то это выходит за возможности обычного суккуба, а значит и их с Даки. Такие суккубы им не под силу.       Вся газета была покрыта каплями крови и чего-то чёрного, неясного. На обложке восьмилетней давности — Аказа точно помнил, — было чёрно-белые фото убитого суккуба в главных заголовках. Возможно, это было сложно рассмотреть издалека, но розововолосый узнал сразу, как присмотрелся.       — Уходим, — огрызнулся Аказа, резко повернувшись к Даки. Он даже не успел разозлится на неё или испугаться из-за того, что она может рассказать старшим о том, что он снова сунул нос туда, куда не нужно. Они были не в самых лучших отношениях. А в этот раз это выходит за рамки его обычных мелких проступков. На уме сейчас было другое.       — Чего это? Испугался? А как мелких суккубов в лесу поколачивать, так ты первый, — язвительно прыснула Даки, переводя взгляд на Аказу. Внутри всё противно сжалось, будто он съел лимон. Он не любил этот взгляд. Эта одиннадцатилетняя малявка смотрела на него, как на глупого и немощного. Они обычно обходили друг друга десятой дорогой, а в этот раз она вдруг решила почтить его своим присутствием и всунуть свой нос в его дела.       — Этот, — Аказа указал на мужчину в окне, — не мелкий. Нам не под силам. Уйдём и доложим старшим об этом.       Даки в один момент почти бесшумно спрыгнула с ветки, упираясь руками в боки, недовольно посматривая на старшего. На губах беловолосой играла язвительная улыбочка, а глаза прищурились, словно лисьи.       — Тогда у нас спросят, откуда мы узнали. Что скажешь? Что гулял по окраине и вдруг решил понаблюдать за каким-то человеческим мужиком в окне этого идиотского дома? Тебе, пятый мой, нельзя на окраину, или забыл? Возможно, конечно, ты планируешь соврать… Вот только, что ты сделаешь, когда девятая или шестой начнут тебя расспрашивать? Думаешь, что сможешь им соврать? Или…       — Ты тоже, — вдруг перебил Аказа. Он начинал закипать. Щёки покраснели переставая делать его похожего на фарфоровую статую, а брови ещё больше свелись к переносице. С Даки было невозможно держать себя в руках. — Ты теперь тоже всунула нос в это дело. Что же скажет твой милый старший братец, когда узнает? Думаешь, он похвалит будущую четвёртую?       Лисье выражение лица в тот же момент будто бы ветром сдуло с беловолосой. В зелёных глазах заблестели отблески голубого, сверкая злостью, непонятно откуда взявшиеся для Доумы. Улыбка с губ девчонки пропала. Атмосфера вдруг стала ещё более натянутой. Двое одарённых, которые забыли про Доуму, как только открыли рты, так сразу уставились друг на друга, подобно тиграм на охоте. Даки задело. Очень. Это был прямо-таки удар по больному. Оба знали, что переступили чёрту, но остановиться уже не могли.       — Меня хотя бы есть за что хвалить…       Эта фраза могла быть началом драки, но Доума, буквально замерзавший от повисшего в воздухе напряжения, не выдержал. Он, в отличии от этих существ, не мог ни к кому уйти. Он не мог уйти ни к каким «старшим» и рассказать о том, что случилось, дабы те разобрались. Блондин вообще ничего не мог сделать, а эти двое делали только хуже.       — Кто… Это вы оба такое? Что происходит? Куда вы собираетесь уходить? Вы… Вы возьмёте меня с собой?       Что Аказа, что Даки, в тот же момент затихли. Напряжение спало и они тут же повернулись в сторону блондина, всё ещё напуганного и заплаканного, прижавшегося в столбу дерева. Вся одежда Доумы была испачкана в крови и грязи, и он сам выглядел не лучше. Для беловолосой он был новым открытием. Ей наконец-то представилась возможность рассмотреть человеческого ребёнка. Даки заинтересовано щурилась, смотря на блондина как на какую-то чудную зверушку. Под этим взглядом становилось неуютно, хотелось съёжится и больше ужаться в дерево.       — Решено! — довольно вскрикнула Даки, довольная своим маленьким исследованием. Доума для них был чудным, странным, но милым. Возможно, она не против вляпаться в эту авантюру с пятым из-за какого-то там человеческого ребенка. — Теперь я соучастник. Никому не расскажу! Так, Аказа, бери этого судака за подмышки… А человеческие дети вообще ходить умеют? В общем, пойдём, как говорит дядя Санеми… Перетрём!

***

      Рыжеволосая девушка насмешливо хмыкнула, поудобнее усаживаясь на мощной ветке дерева в самой глуби леса. Она облизнула губы, хищно жмурясь, и стирая с щеки темно красную вязкую жижу. Её юбка пропиталась кровью, катана в руках свисала с ветки, капая кровью прямо на прекрасную статую молодого юноши внизу, сделаную словно из фарфора — чистую и прекрасную. Вот только теперь, по этой статуе струями текла кровь, начиная от макушки и оскверняя всё лицо.       — По-хорошему нужно доложить об этом…       Она одним слитным движением спрыгнула с ветки, сонно зевнув. Каждое её движение оставляло за ней алый след из капель крови, стекающих с юбки, пока она лениво шагала в окраине, покачивая бёдрами, словно лисица вышедшая за добычей.       — Но какая из меня старшая, если я не подыграю своим младшим?