Миракулум

Под тенью яблони густой,

Висит петля, блестит на солнце,

Там чей-то дух, покой забыт,

Шепчет ночь о тёмном гонце.

Обычный ничем не примечательный двухэтажный дом, выкрашенный в бежевые оттенки, находится в коттеджном поселке на окраине Сеула. Панорамные резные окна плотно занавешены шторами, пряча от любопытных глаз то, что произошло за ними. Желтая сигнальная лента дергается от грубых касаний полиции. Она подпрыгивает и опасно натягивается, когда чья-то рука приподнимает ее, чтобы пролезть. Дождь, что прошел стеной прошлой ночью, оставляет после себя широкие грязные лужи, так и норовящие испачкать обувь и вызвать шквал недовольства. Шевроле Импала паркуется у обочины тротуара, позади полицейской машины, на которой бесшумно работают проблесковые маячки. Красные и синие лампочки крутятся вокруг своей оси, служат сигналом того, что рядом произошло что-то нехорошее. Чимин глушит шумный двигатель мотора, откидываясь на спинку сиденья и приглаживая белокурые волосы. — Напомни мне, когда я говорил тебе проверить подшипники? — Юнги наигранно-миролюбиво спрашивает, разглядывая через закрытое окно полицейских, снующих вокруг места преступления. — Не начинай, прошу тебя, — Пак тяжело вздыхает через рот, собираясь с силами, чтобы вылезти из машины. Ему нужно как-то забрать это дело себе, а в голове ни единой мысли по этому поводу. — Ну, займусь я двигателем, только не сейчас. — Вот проснешься как-нибудь утром, выглянешь в окно, а твоей колымаги и след простыл, — угроза мужчины вызывает тихую усмешку. Мин уже давно просит отвезти машину в автомастерскую, да только у Чимина никак не доходят до этого руки. То загруженность на работе, то лень придавливает всем своим весом к кровати, то нежелание тратить свой выходной у механика, следя, чтобы тот ненароком не своровал какую-нибудь деталь. Машина-то антикварная и досталась Чимину от его отца. Двери громко захлопываются. Мужчины подходят к тому самому дому, где на днях произошло самоубийство. Повесился известный журналист — Дживон Ли. Повесился на яблоне сзади собственного дома. Тело уже сняли и направили на судебно-медицинскую экспертизу, дело уже находится в национальной полиции. На территории остались группа полицейских, начальник следственного отдела и пара молодых следователей, только ступившие на этот сложный тернистый путь. Они гуськом ходят за своим начальником, держат в своих руках телефоны и планшеты, делая пометки или записывая нужную информацию на диктофон. Пара подходит к сигнальной ленте, синхронно доставая удостоверения из карманов брюк, чтобы предъявить полицейским, как их окликает голос впереди. — Следователь Мин, детектив Пак. — Начальник следственного отдела завидев мужчин, машет им рукой, тем самым пропуская на территорию и приглашая внутрь дома. Он отмахивается от новичков, что назойливыми мухами кружат вокруг мужчины, и отправляет их на второй этаж. — Почему не сообщили об этом деле сразу, как поступил вызов? — Юнги жмет правую руку высокому худощавому мужчине в очках-половинках. Его морщинистое сухое лицо походит на вчерашнее запеченное яблоко — такое же пожухлое и отталкивающее. — Здесь обычный суицид, Юнги, никакой мокрухи. Я приказал взять новичку это дело. Ему полезно, а тебе меньше забот. Зачем вы приехали в такую рань? Мы здесь уже заканчиваем, обыщем второй этаж и уматываем на участок оформляться. — Начальник хлопает по плечу Чимина, кивком головы указывая следовать за собой. Начальник ведет мужчин вдоль узкого коридора, оказываясь в просторной гостиной, совмещённой с кухней. Двустворчатые большие окна выходят на задний двор. Кованая скамейка, пара стульев и то самое густо-ветвистое яблоневое дерево, на котором повесился журналист. Оно раскинуло свои величественные ветви по обе стороны, потихоньку отцветая и готовясь к холодам. На одной из них висят, слегка покачиваясь, самодельные качели. Несколько парней в униформе собирают ограждения, что были расставлены вокруг места суицида. Чимин внутренне передергивается, подходя ближе к окну. Его богатое изощренное воображение рисует картину, как под проливным дождем, в ночной темноте качается бездыханное тело мужчины, а на параллельной стороне висят качели. Что Джисон чувствовал в тот момент? Ему было страшно, когда он надевал на себя петлю? Было больно, когда веревка туго сжалась вокруг шеи, натягивая тело из-за собственного веса? — Что за новичок? Чон Хосок? — Юнги продолжает допытываться, скрещивает руки на груди, отчего рельеф мышц под рукавами черной рубашки становится заметнее. Он пытливо смотрит на начальника снизу вверх в силу своего невысокого роста. — Именно он. Малец подает хорошие надежды, проверим его в деле. — Мужчина снимает и комкает нитриловые перчатки. Он вытирает вспотевшие руки о ткань бесформенных джинс. — Ты видел его? Он как будто пережил массовый голод в средние века. Одно дуновение ветра, и его уносит далеко и надолго. Чимин не встревает в диалог, отводит взгляд от окна и оглядывается, засунув руки в карманы бежевых брюк. Просторное чистое жилище холостяка. По тому, как минимально обставлен первый этаж, без единой фотографии, на которой был бы запечатлен памятный момент или кадр из путешествия, можно судить, что Дживон был одиночкой. Чимин в этом убеждается, когда проходит на кухню и открывает посудомойку — все столовые приборы лежат в единичном экземпляре. Он имплицирует это как то, что собственная жизнь Дживона была не особо дорога ему, он не цеплялся за нее, все свои амбиции направляя в журналистскую деятельность. Но в ходе нее он что-то натворил, наступил на чье-то дерьмо, оставляя за собой следы, по которым его вычислили и хотели убить. Но он их опередил. Чимин прикусывает нижнюю губу, размышляя. Что такого журналист узнал о цирке, что его захотели убрать? Миракулум славится хорошей стабильной репутацией на протяжении многих лет. Он помнит с глубинок своего детства те длинные очереди возле касс и столпотворение на ярмарке. — Послушай меня, — с гостиной доносится раздраженный голос Юнги. Слышно, как дребезжат его связки, стараясь не сорваться на крик. — Хосок не справится с этим делом. Оно намного запутаннее, чем ты думаешь. Чимину отправили анонимное письмо, и у меня есть все основания полагать, что сегодняшний суицидник и есть тот аноним. Чимин должен вести это расследование, как ты не понимаешь, черт бы тебя побрал? — Я понимаю, Юнги, — спокойно и успокаивающе вторит ему начальник, вызывая тем самым новый приступ нервозности. — Пусть Чимин отправит это письмо нашим ребятам. Они все проверят. Я уверен, Хосок сам справится с этим делом. Оно легкое. — Не справится… — Юнги. Чимин не в силах слушать эти препирательства, выходит из кухни, качая головой, тем самым прося того остановиться. — Не надо, я все понял. Юнги трет переносицу, раздосадованный тем, что у него не получилось переубедить начальство. Ехал-то он именно за этим, будучи уверенный, что у него получится. Не получилось. — Я созвонюсь с начальником полиции после обеда, — уже сидя в машине он обещает Чимину, чертыхаясь и сетуя на упертость руководства. — Я добьюсь, чтобы тебе отдали это дело. Видите ли, Чон Хосок подает хорошие надежды. Видал я этих подающих надежд… От первых кишков, размазанных по стене, побегут писать заявление по собственному. — А может правда не стоит? — Пак тихо спрашивает, выруливает на дорогу и направляется к участку. На него внезапно накатывают сомнение и неуверенность в собственных силах. А может, ну его? Может, правда стоит отдать письмо новичку, и пусть он сам варится в этом котле? А Чимин преспокойно соберет чемоданы, напишет заявление об отпуске и насладится сполна обществом Юнги. Они ведь так давно не посвящали время друг другу. Бесконечно занятые и посвященные работе, они встречаются лишь трижды в сутки: утром за суетливым завтраком, в обед в компании коллег и ночью в постели. И то последняя встреча обычно заканчивается, не начавшись — громким басистым храпом Юнги. — Ага, чтобы потом ты мне всю плешь проел, — кивает головой Юнги, запуская пальцы обеих рук в черные волнистые волосы. — Тебе будет досадно. Ты пожалеешь, что так и не решился. Чимин пожалеет, Юнги прав. Он будет грызть себя изнутри, негодуя на собственную нерешительность. Мужчина протяжно вздыхает, стараясь заглушить колеблющееся из стороны в сторону внутреннее «я». Оно беснуется и упирается всеми конечностями назад, не давая хозяину сделать шаг. Машина позади недовольно сигналит, когда Пак не реагирует на зеленый свет светофора. — Кот, — Юнги тихо зовет детектива, незримо ощущая, как тот глубоко в душе сражается сам с собой, — у тебя все получится, слышишь? Это дело будет твоим. Я обещаю. Пак верит своей второй половинке. Мин всегда добивался своего. Не смотря ни на что. Ни на какие обстоятельства. Если он захотел что-то, это что-то было уже его, причем в кратчайшие сроки. Даже Чимин когда-то, несколько лет назад, сдался под натиском мужчины. Настойчивые ухаживания сломили его. Тот поднял белый флаг и всецело отдался ему. — Встретимся во время обеда, — Юнги выпрыгивает из машины, не дождавшись, когда та припаркуется у полицейского участка. Нетерпеливый. — Возьми на меня яблоки в карамели, их уже должны готовить, скоро осень. Чимин обещает взять лакомство на его долю и провожает мужчину долгим взглядом. Юнги пружинистой походкой доходит до ступеней здания и через две перескакивает их, скрываясь за дверьми. Вот он — истинный Юнги. Быстрый, раздражительный, неугомонный, вечно куда-то спешащий, вечно куда-то опаздывающий. Порой он напоминает Чимину бурю в стакане. Буря — это его необузданный характер. А стакан — жизненные обстоятельства, которые держат мужчину в каких-никаких уздах. Что бы было, не будь этого стакана? Юнги снес бы весь Сеул, не оставив от города ни следа.     Чимин улыбается одним уголком губ, глушит тарахтящую машину и выходит из нее. Солнечные лучи ластятся, запутываясь в светлых волосах парня. Он не спеша направляется в свой кабинет, находящийся в соседнем корпусе, неподалеку от главного полицейского участка. Оба этих здания соединены маленьким и уютным кафетерием, где обычно он встречается с коллегами и Юнги во время обеденного перерыва. Это место стало первым знакомством двух молодых людей.     Тогда, будучи неопытным и начинающим детективом, Чимин в первый свой рабочий день умудрился наткнуться на Юнги, несущего полный еды поднос. Правильнее будет сказать, что это Юнги со своей привычкой вечно торопиться, не увидев парня, напоролся на него и опрокинул все содержимое подноса прямо на белую рубашку Пака.     — Ничего страшного, — Чимин успокаивает Юнги, матерящегося на весь кафетерий и ищущего салфетки. — Это всего лишь рубашка и всего лишь неудачный день. Давайте забудем об этом?     Они не забыли. С того самого дня они больше никогда не разлучались. Юнги следовал за мужчиной по пятам, обхаживал его, дарил незначительные подарки, постоянно напоминал о себе и практически не давал проходу. Сонпхены стали появляться на рабочем столе детектива с завидной регулярностью, а вечера перестали быть одинокими и холодными. Мин делал то же, что и всегда.     Добивался своего.     — Детектив Пак, доброе утро.     Как только Чимин переступает порог здания, его тут же подхватывает вихрь суетливых сотрудников с кипами бумаг, бесперебойно звонящих телефонов и ворчащих от усердной работы принтеров. Сегодня последняя пятница месяца, а значит у отдела уголовного розыска, в котором работает Чимин, день отчета. Обычно в такие дни все департаменты полиции стараются привести свои дела, которые накопились за месяц, в порядок, подшить улики, заламинировать все нужные фотографии, а ненужные пропустить через шредер.     Чимин тяжело вздыхает, готовясь к тому, что это свирепствующее торнадо угомонится только к десяти часам ночи. Он, стараясь не задевать работников, направляется к нужному ему сейчас кабинету, находящемуся в самом дальнем углу возле общей уборной. Между коллегами эта маленькая комната имеет нелицеприятное название «Сортирная». И обычно там сидят юные следователи и детективы, томительно ожидающие конца своего испытательного срока и возможности закрепиться за старшим следователем, чтобы покинуть этот офис позора.     Мужчина подносит костяшки пальцев и дважды стучит по полуоткрытой двери. Воспитание есть воспитание.     — Открыто же, входите.     Чимин послушно толкает дверь, вдыхая затхлый, пропитанный никотином воздух. За деревянным столом с облупившейся краской сидит молодой мужчина. Его худое усталое лицо кажется несет на себе всё бремя мира, а худые пальцы сплошь покрыты заусенцами. Такой молодой Чон Хосок уже успел сполна хлебануть горькой жижи своей профессии. Пак давит ухмылку, вспоминая слова Юнги про средневековый голод. Действительно, парень крайне худощав. Ключицы выпирают из-под воротника клетчатой рубашки, а под скулами залегли темные тени. Он вообще ест?     — Чимин? Я чувствую себя Мона Лизой в первый день в Лувре, — Хосок обнажает свои пожелтевшие от чрезмерного курения зубы.     — Прости. Задумался из-за отчетов, — Пак тушуется, присаживаясь на скрипучий стул. — Хотел зайти и поздравить с первым делом.     — О, да. Отдел доверил мне суицидника, какое везение. — Цинизм парня выпускает свои гнилые щупальца, расползающиеся по рабочему столу. — Мое первое дело, которое можно тут же закрыть.     — Ты так уверен в этом? — Чимин клонит голову в бок и приподнимает одну бровь. — Расскажи мне про этого журналиста.     — Я тебе могу даже дать информацию в печатном виде. Держи. — Хосок толкает тонкую папку вперед. Она скользит по гладкой поверхности, останавливаясь под подушечками пальцев.     — Не люблю читать. Расскажи так. — Пак давит Хосока заледеневшим взглядом, опираясь лопатками о спинку жесткого стула. Со временем у мужчины появляется замечательная способность: по щелчку пальцев переключаться из миролюбивого Чимина в закаленного, беспринципного детектива.     И глазом не поведет, чтобы выудить нужную информацию.     Тот естественно не выдерживает давления и отводит взгляд. Парень отрывает заусенец на большом пальцем и произносит:    — Дживон был успешным журналистом в городе. Больше всего он был известен своими острыми и разоблачающими статьями. Это он один из первых поставил под сомнение природу происхождения коронавируса. Помнишь ту громкую статью?     Чимин морщит лоб, что-то припоминая в глубине памяти. Это никак не относится к делу. Он машет рукой, требуя не отвлекаться и продолжать.     — Так вот… Все его работы приводили к раскрытию коррупционных схем и преступных сетей. Парень ходил по тонкому льду, хер знает как он вообще дожил до своих лет с не отбитыми почками и целым скелетом. — Хосок бьет по столу, гортанно смеется от собственной шутки, но, не получив взаимности, прочищает горло, продолжая: — Ну короче, что хочу сказать. Обыск дома не дал никаких результатов. Чужих отпечатков зафиксировано не было. Моя официальная версия такая: чувак просто переиграл в шпиона, сошел на этой почве с ума и наложил на себя руки. Все.     Все?    Письмо, лежащее в кармане брюк, начинает гореть, обжигая кожу. Он не собирается делиться таким важным элементом с новичком. Не сейчас. Чимин трет подбородок. Абстрагируется. Джисон чего-то очень сильно испугался, загнав самого себя в тупик. Его намеренно кто-то держал в страхе, делал это на протяжении долгого времени, что тот, не выдержав, свихнулся. Или он попросту осознал, что иного выхода нет, кроме как…    — Уже взяли свидетельские показания?     — Конечно. — Хосок пожимает плечами. — Соседи сказали, что Дживон был тихим, неприметным парнем. Утром уходил на работу, вечером приходил. По выходным торчал дома. Друзей не было, бабы тоже.     Сложно. Все очень сложно. Может, Чимину стоит самому собрать информацию? Начать с самого начала. С повторного обыска дома. Он чувствует черную бездонную дыру, образовавшуюся в самом начале расследования. Хосок слишком уверен в собственной версии, это неправильно. Нужно сомневаться. Сомневаться до последнего и перебирать всевозможные варианты развития событий, словно кубик с предсказаниями. Не нравится ответ? Потряси еще.     — Камеры на фонарных столбах имеются? Есть какие-либо записи? Может, парень перед смертью заходил в супермаркет, заправлял машину, а за ним в этот момент кто-то следил?     — Ты что, думаешь, что его кокнули? — Тонкие брови удивленно ползут вверх. — Детектив Пак, при всем уважении к тебе, Джисон – обычный амбициозный журналюга, который, так и не получив отклик и славу от общества, просто свел счета с жизнью. Не ищи никаких подводных камней.     А стоит. Стоит окунуть руку, не боясь холодной воды, и хотя бы слепо поводить по дну. Руку никто не откусит, а камушек может легко сам заплыть тебе в руку. Стоит только поводить.     — Понял тебя, Хосок. Хорошей службы.     Чимин оперся о подлокотники, встал со стула и наконец покинул душный кабинет, глубоко вдыхая чистый, насколько это возможно, коридорный воздух.     В кармане брюк вибрирует мобильный. Поднеся дисплей к лицу, Пак улыбается.     — Где мои яблоки в карамели, кот?

   🎪🎪🎪

     — Я сейчас вздернусь. — Юнги садится на стул со своим подносом, раскладывая тарелки вокруг себя. — Ненавижу последнюю пятницу месяца. В моем отделе чуть ли не по потолку бегают.     Чимин ковыряется в тарелке, погруженный в хоровод мыслей. Лист салата вяло перекатывается  под вилкой, еще больше измазываясь в соусе. До его ушей отдаленно доходит суть разговора мужчин. Кажется, Юнги снова вступает в спор с Сокджином по поводу последнего матча по бейсболу. Юнги угрожающе тычит в него вилкой, доказывая свою точку зрения. Чимину это неинтересно. Он погружен на дно своих размышлений, раздумывая, как правильно поступить. Ему хочется взяться за это дело, его тянет к нему, ибо Миракулумом когда-то владел его отец. Это было дело всей его жизни до того момента, пока он не погиб.     Сознание мужчины дробится на две равные части, где одну из них занимает прожженный жизнью детектив, который усердно толкает Чимина вперед, заставляя взять это дело и разобраться, что творится в цирке, построенном его отцом. А вторую - вечно взвешивающий интеллигентный сын своих строгих родителей, которые своим тоталитарным воспитанием отобрали способность принимать независимые решения. Он хнычет и зарывает голову в песок, пытается пустить все на самотек и не вникать в расследование. Хочет отвернуться от всех и вся, взять за руку Юнги и отправиться в путешествие.     А так можно?     — Эй, ты чего не ешь? Не вкусно что ли? Тогда дай мне. — Юнги, заметив понурое настроение мужчины, бесцеремонно отбирает тарелку с недоеденным салатом.     Пуст ест. Все равно кусок в горло сегодня не полезет.     — Я разговаривал с Хосоком, — Пак запирает тяжелые мысли на засов, возвращаясь в реальность. Вклинивается в разговор, завершая тем самым спортивные дебаты на неопределенной ноте. — Он считает, что Дживон обычный суицидник.     — Ну, я согласен с ним, — Сокджин пожимает плечами, закидывая в рот кусок белого хлеба. — Дживон просто сошел с ума на почве своих конспирологических статей и всяких теорий заговора. Это же клиника.     Чимин одновременно с Юнги поджимает губы, выражая молчаливое несогласие.     — Что? Ты думаешь, его убили? Или он наложил руки не просто так? — Сокджин ставит локти на стол, кидая скомканную грязную салфетку в пустую тарелку.     Пак не имеет ни малейшего желания говорить о письме. Они все – Хосок, Сокджин и другие отделы – обязательно узнают, что Дживон накануне своей смерти прислал письмо детективу. Узнают от начальства совсем скоро. Но сам он не хочет им об этом говорить. Не в тех отношениях они состоят, чтобы невзначай делиться пикантными деталями дела.     — Как яблоки в карамели? — Чимин игнорирует вопрос коллеги, подавляя раздражение, что закипает внутри. Он поворачивает голову в сторону Юнги. Тот задумчиво прислоняет тыльную сторону ладони ко рту. Думает, скорее всего, как выбить для него дело.     — Дерьмо. Такие кислые, что вяжут язык.     Как и настроение Чимина. Дерьмовое, с ноткой кислинки на кончике языка. Мерзость. 

🎪🎪🎪

   — Давай просто поговорим. Почему ты не хочешь перенаправить это дело?     Юнги сверлит взглядом затылок начальника национальной полиции. Он напрашивается к нему в кабинет после обеденного перерыва. Ловит его за руку, отпихивая от него младших следователей. Ему нужно поговорить. Он не успокоится, пока не добьется своей цели. Пусть его держат семеро, но он готов рвать и метать, лишь бы Чимин получил этого гребаного суицидника себе.     — Я тебе уже говорил, Юнги, — устало вздыхает мужчина, подходя к окну. Он открывает окно и достает из мятой пачки сигарету. — Дай дорогу молодым.     — Вот, положа руку на сердце. — Он встает посреди кабинета, действительно кладет руку на сердце, хотя тот и не видит, стоя спиной. — Мне так насрать на эту дорогу, которую я или Чимин должны дать молодым. Вот правда. Сколько Чимин работает у тебя детективом? Давай посчитаем. — Он поднимает руку вверх, демонстративно считая вслух. Досчитав до пяти, он поднимает вторую руку, продолжает, наблюдая за напряженной спиной мужчины. — Ой, у меня закончились руки. А это что значит?     — Юнги, мать твою…     — Правильно! Что Чимин работает у тебя дохера лет и еще не променял тебя на какую-нибудь частную контору.     — Передай ему, что я его не держу.     От сильного порыва ветра дым залетает в комнату. Несколько листов бумаги, лежащих на столе, подлетают в воздухе.     — Шеф, у тебя самого опыта за плечами еще больше, неужели ты не понимаешь, что дело не должно закрыться по такой тупой причине, как суицид.     — Я тебе сказал, блять, пусть Чимин перенаправит письмо криминалистам. Он сделал это? — Начальник начинает терять терпение. Он большим пальцем щелкает окурком в окно и захлопывает его, садясь на свое рабочее место и выравнивая бумаги.     — Он сделает это, — Юнги садится напротив, широко расставив ноги и опустив на них сложенные руки. — Когда ты оформишь дело на него.     Тягостный вздох напротив. Еще чуть-чуть. Нужно еще немного надавить на мужчину. Главное, не перегнуть палку, чтобы ненароком не надломить ее.     — Ты же хочешь раскрыть это дело быстро и без шума, хочешь ведь? Тебе не всралась шумиха со СМИ. А она будет, потому что Хосок будет тупить и спотыкаться там, где еще не научился ходить. С Чимином все пройдет тихо, как обычно. Его опыт и интуиция уже не раз вытаскивали полицию из запутанных ситуаций. В его руках это дело — как перчатка на руку. Давай не рисковать и доверим работу лучшему.     Мужчина яростно трет сухими ладонями лицо. Он устал. Устал от всей этой работы.  Ему уже давно пора на пенсию. Окружить себя внуками, пристойным виски и коротать вечера сидя у телевизора, обнимая свою жену.     — Дживон прислал письмо и сам попросил взять это дело. Чимин связан с этим цирком…    — Довольно! — начальник рявкает, брызгая слюной на стол. — У меня сейчас уши свернутся в трубочку от тебя, Юнги. Я переоформлю все, только пожалуйста, сгинь с кабинета и закрой дверь с той стороны.     Юнги встает, разглаживая черные классические брюки. Он сделал это.     Добился своего.