Путь к свету

I drove through countries like a marching funeral In the search of fools and utopias Along the lonely roads with all the empty human souls Filling their heavy hearts

***

Крупные капли разбивались о каменный пол пещеры и каркасы старинных зданий. Вода шипела и распадалась, падая проливным дождем на заблудившихся здесь проходимцев, затекая в глаза и заставляя низко наклонять голову. Как жаль что теперь прохожих здесь осталось совсем мало - он, несколько зараженных стражников, да четыре силуэта возведенных из камня на главной площади некогда великого Города Слез. Несмотря на ледяной дождь, он нашел в себе силы поднять голову. Вот он: его некогда потерянный собрат. Прошло уже не одно десятилетие с тех пор как он покинул их, оставил там, внизу. Единственный избранный. Интересно, стоило ли оно того? Счастлив ли он? Маленький жучок горько усмехнулся в своей голове, предполагая что ответ на этот вопрос был бы куда менее обнадеживающим чем он надеялся. Конечно, он страдал. Он был для этого создан. Все они были созданы ради этого. Три маски смотрели на него бездонными и безжизненными провалами глаз. Он почти мог услышать их легкий шепот, их недовольство. Их благоговение. Их одинокую просьбу. Вернее, мог когда-то. До того как все трое пали под его гвоздем. Печати были уж давно им сняты, но он не находил в себе сил вновь явиться в Храм Черного Яйца, сомневаясь что в том в принципе был какой-либо смысл. Когда-то давно он стремился к свету, когда-то он находил в нем полноту. На один давний, короткий миг, уже давно ушедший. До того как Бездна была запечатана, до того как погибли миллионы. До того как единственный заслуживший пощаду был обречен на вечные муки. И не было смысла в его замене: что сможет сделать еще один Сосуд, не менее бракованный чем он сам? Позади него послышалось недовольное ворчание, и что-то мокрое и дрожащее коснулось его шеи, прижимаясь все сильнее. Чувства, на миг потерянные, мгновенно вернулись к нему, неприятно обжигая ледяной, омерзительной влагой. Мрачный малыш свернулся в клубочек на его плече, обернувшись вокруг его горла, требуя поскорее скрыться с глаз разъяренного ливня. Длинный хвост безвольно мотался по его груди, а небольшие крылышки, которыми он прикрывался полностью вымокли, окутывая маленького мотылька словно мокрая тряпка. Призрак осторожно положил руку на гибкую спину ворчащего существа в качестве небольшой моральной поддержки и стремительно направился прочь, подальше от нескончаемого града слез. Подальше от единственного места где мог увидеть своего брата воочию.

***

Когти стучали по обтесанному временем и ветром каменному полу неглубокой пещерки, ужасающий ветер выл диким зверем снаружи, будто бы опасаясь забраться внутрь, туда куда грелись двое одиноких путников. Небольшой каменный провал у самого подножия Воющих Утесов, неподалеку от пристанища старого Мато, безусловно, не был самым теплым местом, но достаточно сухим что бы как следует просохнуть. Жучок рылся в своей пустоте, которую уже давно изловчился использовать как рюкзак, в поисках сухих трав, набранных по дороге. Под его ногами медленно возвышалась горка хвороста, удобно разложенная поверх охапки палок, обложенная гладкими камнями по краям. Стоило ему закончить и отойти чуть подальше, как ворчащий малыш на его плече мурлыкнул и выплюнул в кострище сноб жидкого пламени, мгновенно воспламеняя сухой материал. Мотылек попытался взлететь, но его жалкие вымокшие крылышки не позволили ему подняться в воздух, и он недовольно и протяжно мяукнул, скребя маленькими коготками по плечу пустотного существа. Призрак, не сдержав умиленный вздох, поднял жука на руки, осторожно укладывая в середину костра, где тот, убаюканный жаром огня и теплом от просыхающего хитина, быстро заснул, как обычно, мурлыкнув что-то нечленораздельное. За последние несколько месяцев он знатно вымахал, хвост его стал заметно меньше, а крылья - больше и массивнее. Его ноги, длинные, заканчивающиеся оформившимися когтями как у диковинной птицы, теперь все больше приближали его к его настоящей, взрослой внешности. Жучок, на самом деле, частенько задумывался об этом: частью чего он умудрился стать? Не нужно было быть ученым, чтобы осознать что этот малыш рано или поздно обретет свои прошлые воспоминания и превратится в очередного Гримма, сосуда для своего собственного Кошмарного сердца. Так он продолжал свой божественный род. Но сколько ли ему еще ждать до того момента? Сколько им еще осталось вместе? Маленький, хоть и совершенно бездумный мотылек, искаженный вечным пламенем Кошмара, проделал вместе с ним огромный путь. Они оба повидались с бывшей королевой Халлоунеста, побывали в Бездне, хоть малыш и остался у самого входа. В последний раз повидались со многими знакомыми, смиренно провожая их на тот свет. Вместе с ним, он одолел Грезящих и снял их печати. Они выслушали последние слова старой Провидицы, единственной выжившей из рода лучезарных мотыльков. Сколько еще этот малыш проведет с ним наедине? Как скоро Труппа вернется за своим главарем, направляясь в новые, истерзанные временем земли? В другие молодые или уже совсем загнившие Королевства? Призрак едва было не протянул к маленькому Мрачику ручки, но быстро отпрянул, когда жар Адского пламени резанул по его ледяному хитину. Ему казалось, что как только маленький знакомый покинет его, он останется совсем один. Что же ему было делать дальше? Какой толк ему, вполне себе мыслящему и вольному жуку, пытаться заменить своего собрата? Что ему даст эта жертва? Что она даст этому зараженному, мертвому мирку? Что она даст тем немногим кто все еще удерживался за эту жизнь? Ложные надежды, полвека спокойных лет? Это того не стоило. Ни для него, ни для этого мира. И, в отличие от своего братца, он не собирался это скрывать. Но что же ему тогда делать? Малыш вдруг задрожал и заворочался, но Призрак не обратил на это внимания, такое ему уже было не впервой. Вместо этого, погруженный в свои меланхоличные суждения, он осторожно свернулся на каменном полу, благодаря свою пустотную натуру за возможность так быстро и легко погрузится в долгожданный, успокаивающий сон.

***

Легкая дрожь пробежала по телу от ощущения чужих, но таких осторожных прикосновений к плечу, даже через накидку. Кто-то настойчиво пытался разбудить его ото сна, едва царапая острыми когтями старую серую ткань. Он поднял руку, пытаясь спихнуть настойчивое существо со своего плеча, в попытке вернуться к своему сну, когда услышал вздох чистого облегчения откуда-то сверху. Внезапно все спящие чувства внутри него проснулись и обострились, по спине пробежался предательский ледяной пот. Он находился в Воющих Утесах, с одним только Мато, что едва раз в месяц покидал свою обитель. И то он находился парой сотен метров выше. Какие к черту когти? Какой к черту вздох? Жучок в ужасе распахнул глаза, таращась вверх, сразу же натыкаясь на два горящих красным глаза. Едва придерживая его за плечи, слегка обжигая молодым кошмарным огнем, на него смотрел Гримм. Не маленькое дитя, скитающееся вслед за ним по безлюдным пещерам того что осталось от Халлоунеста, нет, на него смотрел самый обычный Гримм. Кошмар чуть приоткрыл зубастую пасть, будто в попытке что-то сказать и закрыл ее снова, пока пустотное существо прожигало дыру на месте его косых глаз. Какого Черва тут вообще творится? — Я думал ты уснул вечным сном, — осторожно прошелестел голос сверху. Не такой хриплый как раньше, не такой низкий, но такой знакомый. Призрак осторожно приподнялся, неверяще хватаясь за отросшие крылья Короля, что он теперь использовал как накидку. — Так же, как и другие кто меня призывал. Пустота внутри него забурлила в немом вопросе, пока он сам продолжал в изумлении рассматривать существо напротив. Неужели это конец? Неужели так скоро? Но все же ему пришлось затолкать свои суждения подальше и выразить вопрос внутри осторожным склонением рогатой головы к плечу. Он должен был уснуть? — Это часть ритуала, малыш, — Гримм отвел голову в сторону, ни то из грусти, ни то пытаясь успокоить молодое сердце, горящее огнем внутри. Похоже он все еще привыкал к жару обновленного пламени внутри себя. — Но мне бы не хотелось вступать в конфликт с самой Пустотой. Король Кошмаров убрал свои когтистые лапы, по обыкновению спрятав их в глубине своих, теперь уже абсолютно бесполезных крыльев, и медленно поднялся, не очень уверенно держась на ногах. Призрак, словно по команде вскочил как ужаленный, хватая и без того неуверенно стощего на ногах мотылька за щиколотки, едва не уронив того поверх своего маленького тельца. Гримм едва удержался, хватаясь за длинные рожки Сосуда и недовольно рыча. Тем не менее, он спокойно сел обратно, смиряясь с поражением в этой маленькой борьбе. Жучок схватил его за морду обеими лапками, с примесью паники во взгляде, и неуверенно переминаясь с лапы на лапу, но Гримму хватило сил усадить его на место, осторожно поглаживая того по макушке. — Я должен идти, Призрак Халлоунеста. Малыш, по своему собственному обыкновению не смог ничего ответить, но за него все сказали опущенные плечи и поникший взгляд. Он неуверенно опустил глаза в пол, и спустя минуту, стоило ему вновь взглянуть на разукрашеную морду, он увидел на ней легкую улыбку. Гримм ответил на вопрос в чужом взгляде добродушным смехом, хриплым, почти родным, его когти осторожно опустились на чужое плечо. — Ты действительно уникален, малыш, — он чуть отвел глаза в сторону, будто вспоминая что-то очень старое, ускальзающее из-под оков его памяти. Наконец он заговорил, едва слышно, с едва заметным сожалением. — Никто и никогда не был так добр ко мне во время Ритуала. Он вновь усмехнулся, поднимая опущенную вниз бледную голову за подбородок. — Никто не выживал. Убедившись что на этот раз жучок не собирается его удерживать, Гримм с кряхтением поднялся, осторожно ковыляя в сторону выхода из маленькой пещерки. Не оборачиваться - самое главное правило. На что ему это? Быть может, и хорошо что прошлые призыватели погибали в мире кошмаров? На что ему эта привязанность? Король кошмаров остановился у самого выхода, трещины во многовековом камне. Нет, так не пойдет. Такие связи нужно рубить на корню, говорил он себе. Его работа в другом. И все же, вниз ему в одиночку не спустится, не в этом состоянии. Оправдание, да и только. Он обернулся, натыкаясь взглядом на поникшего малыша, все еще сидящего на коленях. Сердце неприятно кольнуло. — Не хочешь проводить меня до фонаря? — Жучок слегка повернул голову, будто не сразу уловив смысл сказанных слов, прежде чем заметно оживится и стремительно подскочив к Гримму, ухватываясь за этот последний шанс. Чудесно. Фонарь Кошмаров был совсем неподалеку, парой пещер ниже. И все же, спуск действительно давался тяжело для непривыкшего к новому телу Гримма. Жучок помогал как мог, с недюженной силой поддерживая шатающегося Бога, осторожно и с долей терпения преодолевая тернистый путь, периодически отмахиваясь от редких мстекрылов, что пытались цапнуть их обоих за конечности. Нужная пещера даже снаружи выглядела красноватой, горящей зажженным внутри огнем. Существа с расписными масками, фонарями в руках материализовались из полыхающих, раскаленных до красна искр. Впереди, перед несколькими Мрачными учениками и Кошмарами смиренно стоял Брумм, перекрывая всех кто стоял позади него своей крупной фигурой. С длинным посохом в руках и его неизменной гармоникой, прицепленной к спине. Мрачная Труппа, пускай и не всем составом, поклонилась перерожденному богу, склоннясь на своих коленях. Гримм выступил вперед, лично приветствуя благоговейного жука с факелом, и обернулся, едва ему стоило услышать раздасадованный вздох за спиной. По небольшой толпе прокатился удивленный ропот из тихих шепотков и мурлыканья Брумма, когда Маэстро опустился на колени, слегка приподнимая голову маленького жучка, смотря на того вопросительным взглядом. Он ожидал что малыш просто не хочет его отпускать, но вместо этого Призрак отстранился и безнадежно развел руками, огладывая каменные стены так, будто хотел показать куда-то сквозь них. Кошмар еще с полминуты разгадывал шарады немого, пока на него, наконец, не снизошло долгожданное прозрение. — Не знаешь что делать дальше? — Призрак энергично закивал, и подкинул Гримму новую партию загадок, показав сначала на себя самого, а потом вниз, будто не в пол, а куда-то еще ниже. Бог еще несколько секунд тупо переводил взгляд с земли на жука, пока вдруг не задумался, смотря куда-то сквозь него. Затем отвернулся, прийдя к ответу, который, походу, не нравился ему самому. Жучок смог уловить в его отстраненном взгляде легкую тоску и принятие. — Тебе не обязательно сменять старого Сосуда, малыш, — жучок поморщился, недовольный данному его брату прозвищем, хотя поправлять его не было смысла: Гримм и сам поморщился, с усилием встряхнув головой. — У тебя есть все, что бы пойти по другому пути, Призрак Халлоунеста. Теперь тупо смотрел уже сам Призрак, чувствуя себя героем дешевой мелодрамы: иди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Он бы и фыркнул если бы мог, но Короля захотелось по-настоящему стукнуть чем-то тяжелым, когда под торопящее дерганье за плечо от Брумма, он резко поднялся, обронив последнее "Прощай", тут же растворяясь в мельтешащих красным искрах. Пустотная тварь сжала кулаки от бессилия, когда по пещере прокатился легкий гул множества голосов:

"Объедени то, что было разорвано на части."

Он поежился, едва разбирая в потустороннем говоре произносимые слова. Ну вот и что это должно было значить? Ему теперь каждый камень подбирать? Трещины в стенах заделывать? Его маленькие лапы угрюмо щелкали по полу, пока он поднимался в пещерку Мато, в желании посидеть на нормальной скамье, пока мысленно он проклинал чертово клише и пытался придумать вариант развития событий, при котором он бы не пришиб Гримма, если тот вдруг попытается вернуться в захудалое Королевство. Пожалуй, он даже слегка перестарался, когда по стенам разлетелись мелкие трещины от особо сильного удара гвоздем, а парочку бедных мстекрылов и вовсе разорвало на части. В приступе гнева он даже едва не свалился в яму с острыми шипами, отскакивая в сторону с яростным шипением и искренним криком души. На скамейку он упал с таким неистовством, что пара тряпок свалились на холодный грязный пол, а старое дерево упрямо скрипнуло под его небольшим весом, оповещая о своем крайнем недовольстве. Однако Призрак и глазом не повел, продолжая со всем возможным усилием разглядывать стену напротив, стараясь не создавать лишних движений: не хватало ему еще перед Мастером Гвоздя отчитываться. Все что ему оставалось, так это царапать собственные запястья острыми когтями, собирая на пальцах дымящуюся пустоту. Он даже уже не горевал по Гримму, нет, он перебирал в голове разные варианты, порой настолько невозможные и глупые, что невольно вздрагивал от истерического смеха, раздававшегося в его голове практически насмешливо. Какого Черва он вообще имел ввиду? Вдруг все размышления выстроились в один большой "стоп", когти перестали раздирать бедный хитин, кинувшись к собственной груди. Там, в пустоте, на невидимой нити висел старый, потрепанный амулет, расколотый на части. Его бледная половина смотрела на него своим единственным взглядом, вопрошая где же его вторая часть. Бесполезная вещица, с неизвестно какой целью отданная ему Бледной Леди, родной матерью. Возможно, именно это подразумевал Гримм. Бред. Ну а вдруг, все-таки..? Что ж, видимо он только что нашел себе занятие на следующие пару дней.

***

И эти пару дней прошли в поисках.. чего-то. Поход к Леди, очевидно, не дал абсолютно ничего. Голубоглазая дамочка просто молча смотрела на него, будто ожидая что он и сам должен догадаться до, естественно, очевидного решения проблемы! Вот только у них, видимо, были разные понятия очевидности. Замечательно. Сонный Огрим тоже ничего внятного не сказал, хотя, выглядел более взбудораженным, обнаружив у жучка часть древнего амулета. Призрак, однако, не стал вдаваться в подробности противной ему ностальгии. За последние пару дней дней он даже вернулся в Бездну, постоял у самого обрыва, сложил все за и против, но спускаться в родной дом так и не решился. Пусть он и доверял своему шестому чувству в том что Монарх, безусловно, повидал уже не одну могилу, но рыскать его в черепах своих собратьев это ему желания не добавляло. И все-таки, если и искать где-то вторую часть амулета, то у Бледного Короля. А его самого-то где искать? От Белого Дворца остались лишь одни руины, да вход ведущий вникуда, лишь один мертвый, непонятный жук лежал у входа, явно стражник. Он уже видел его раньше, но использовать на нем Гвоздь Грез раньше у него так и не получилось, легкий пустотный дым все еще блестел на его бледной броне, но внутри нее ничего и не было. Жалкая оболочка для пустоты, что заставили обрести форму. Откуда у этой твари разум? Опустив невольные асоциации с самим собой, он вновь приблизился к никогда не жившему мертвецу, не имея ни малейшего понятия что ему еще можно было бы попробовать. Внезапно гвоздь Грез в его пустоте неприятно кольнул и заискрился, бледная эссенция поднялась в воздух, тут же рассыпаясь на осколки. Не веря своим глазам, и на чистом инстинкте он нырнул рукой в пустоту, взмахнув древним артефактом. Писк, знакомый, но все еще противный звон в ушах. Краем сознания он уловил то, как его тело упало на обсидиановый камень, а его разум привычно переместился в старую грезу. Как он мог забыть о том что гвоздь уже был давно пробужден? Раньше он не обращал на это внимания. А подумать об этом побольше не дали вовсе, Призрак едва успел увернутся от летящей ему в морду клешни, что тут же обернулась бумерангом, со свистом пролетая в сантимерте от его рогов. На него абсолютно безжизненно смотрел стражник, такой же какого он видел раньше, но.. живой. Насколько это было возможно. Пустота, чужая и родная одновременно бурлила под его доспехами, в немой, подчиненной ярости накидываясь на его маленькое тельце. В рывке жучок подскочил поближе, нанося один удар за другим, тут же уклоняясь, пока хваленый стражник не рассыпался в груду бесполезной брони. И это называется защита? Наконец, когда никто не пытался снести ему голову с плечь, ему удалось осмотреться, тут же замирая. Далеко ввысь, растворяясь в бледном тумане, уходили пики Белого Дворца, невольно поражая своим мнимым могуществом. Белый свет слепил глаза, отражаясь от серебрянных стен, и он слегка поморщился, недоуменно оглядываясь. Выходит он был здесь? Все это время? Жук развел руками самому себе, предпочитая даже не поднимать вопрос о том каким же, Черв его побери, образом древней твари удалось перенести целый дворец в грезы левого существа, ко всему прочему, совершенно неразумного. Строение встретило его еще большим количеством белого цвета изнутри. Теперь глазницы уже натурально резало, то еще, оказывается, были цветочки. Он молча петлял вглубь коридора, пытаясь понять местонахождение странного звука в его голове. Может, он просто уже с ума сходит от этих белоснежных стен? Кому воообще пришло в голову возвести Белый, нет, по-настоящему белый дворец? Хотя, пожалуй, он знал ответ на этот вопрос. А вот чего он не знал, так это, что черт побери, крутилось в голове Монарха? Все только усугубилось когда он таки нашел источник постороннего шума. Пилы. Блядские циркулярные пилы. Чего?

***

Всей душой проклиная безумного Монарха, и не обойдясь без нескольких кровоточащих ран, он, наконец, выбрался к безопасной точке. Что это, черт его побери, только что было? Теперь его даже не удивлял сам факт создания сосудов. Как там было? Любая жертва ради цели? Это ему повторяли мертвые собратья? Интересно, а каким же местом под это описание подходили циркулярные пилы и шипы? А Бледный случайно не ударялся об них, когда ставил и делал перепланировку во дворце? Честно, после двадцати минут скачек по местной замечательной архитектуре, нескольких падений на нее собственной рожей, и море порезов на теле, он искренне понадеялся, что Бледный все же испытывал здешние чудеса света на себе самом. Так.. для надежности, ничего более. По пути его то и дело встречали скудные на воспоминания, призраки жуков. Подданые Короля, все вопрошавшие о том куда же он ушел. Ждавшие его возвращения... И для чего спрашивается? Впрочем, он уже перестал удивляться наличию здесь посторонних, давно усопших духов. Целый дворец уже ничего не переплюнет. Да, именно так он и думал, перед тем как продвинутся вглубь, на верхние этажи. Честно, у него даже задергася глаз от вида нескончаемых лабиринтов, сплошь и рядом усыпанных пилами и шипами, которые следовало использовать как лестницу. А потолка все не было и не было видно. Вот только теперь и без того богатые на жужжащий, режуще-колющий металл стены стали дополнять серебрянные шипастые лозы. Король у нас, оказывается, еще и биолог: вывел совершенно новое пыточное растение. Бледный, ты серьезно? Проклиная ненормального Черва всеми известными ему словами, жучок от греха подальше вернулся на ближайшую, благослови тебя господь, скамью, судорожно перебирая амулеты и выбирая себе наилучший комплект, то и дело шипя и жмурясь. Ну серьезно, какой вообще набор ему следовало выбрать для полетов по циркулярным пилам и чудесам ботаники? К такому его жизнь не готовила. С горем пополам определившись, он вновь взлетел вверх по лифту, начиная свой долгий, и явно не безболезненный подъем. Он мало от чего на свете убегал, и раньше и вовсе не мог представить что ему придется с такой паникой ретироваться от какой-то опасности. А что еще было делать, если эта опасность представляля из себя оружие убийства, вдвое больше его размером? Циркулярная, мать его, пила. Забеги метров на десять туда-обратно в сотню повторений не были самым страшным. Отнюдь. Вы когда-нибудь пробовали одновременно цеплятся клешней за стену, отталкиваться гвоздем от выдвижных копий, при этом стараясь не сорваться вниз на пару сотен метров, и не упасть рожей на колючий шип? Так вот, не пробуйте.

***

Честно, не такого конца он ожидал. Теперь когда, без преувеличений, дни страданий, оружия, гвоздей, и шипов были позади, последнее чего он ожидал так это два небольших полета с помощью Кристального сердца. В небольшую комнатку он входил как грешник на повешанье, ожидая увидеть сотню, как он узнал, Каролингов, и еще столько же пил, но его встретил лишь скучный подъем наверх, приведший к маленькой комнатке со скамейкой, в которую он буквально провалился. Да неужели? У Короля там что, совесть проснулась? Какая неожиданность. Но как бы то ни было, на скамью он упал пластом, не в силах больше держать себя на ногах. И что, что она металлическая? Здесь вообще все было металлическое, а он был готов завалиться на что угодно, что хоть отдаленно не напоминало чертову пилу. Проспавшись, по ощущениям, более недели, он наконец нашел в себе силы встать, еще раз напомнить себе для чего он здесь, почему он вообще жив, и все еще находясь под впечатлением от воображения Монарха, он осторожно осмотрелся, обнаружив что, оказывается, находился в детской комнате, а то что он первоначально принял за скамейку было высоким стулом. Слишком высоким для большинства жуков. Его когти осторожно скользнули по металлу, разглядев на нем примечательный рисунок. Ну конечно, это была Белая Леди. Напротив стульчика стояла маленькая колыбельная, к ней Призрак подходил с еще большей осторожностью, будто боясь что старые тряпки разорвутся, а сама колыбелька рассыпется в порошок у его ног. Не было ни единых сомнений для кого она предназначалась. И снова мысли о брате заполонили его голову, острая боль червем задергалась где-то в области сердца. Он осторожно притронулся лбом к холодному металлу, едва представляя как когда-то здесь лежал, на тот момент совсем наивный ребенок, покинувший их невесть во что. Он тихо, совсем беззвучно всхлипнул, что-то теплое и холодное одновременно закапало на пол, острые когти со всей осторожностью, бережно хватались за люльку, лишь бы прикоснутся к давно забытым чувствам. — "Братец?" — совсем нежно, несвойственно, пророкотала пустота внутри него, складываясь в цельную мысль существа, рожденного без права на голос. Такого же, как он. Как и все они. В глазах мелькали смутные воспоминания из прошлого: мертвая тишина, морозный мрак. Долгий подъем за одинокой тенью, треск разорванных когтей, падение, боль. Прощальный, одинокий и такой виноватый взгляд. Такой родной и болезненный. — "Я не виню тебя." — шептала далекая, умиротворяющая тишина, совсем легонько, словно убаюкивающая колыбельная предназначенная одному давно потерянному существу, совсем еще ребенку. Слезы все еще текли по его лицу, оставляя на посеревшем металле темные, размытые пятна. Иссиня-черные лапы в последний раз провели по витьеватым изгибам. Хотелось злится, но сил не оставалось. Только грусть. Только траур. Гвоздь за плечом, амулеты на горле, его тихие шаги, едниственное что слышалось в мертвой тишине и старой, но такой знакомой мелодии из редкой шкатулки. Мелодии, что преследовала его всю жизнь. Он обернулся в последний раз, лишь бы попрощаться. С чужим прошлым, настоящим. Будущим, что может никогда уже не наступить. Лишь горькие, темные слезы на гладком камне и холодном металле, и больше ничего. Все что от него осталось, из всего того что могло бы быть.

***

Холодные, пожелтевшие стены, трупы существ, пустота разлитая по полу. Так знакомо. Так далеко. Одинокий трон, стоящий на вершине мира, длинные рога выстилались из под пола колючим забором, словно корона, что когда-то давно венчала голову древнего, поистине великого существа. Каменный трон, словно высеченный из хитина диковинного жука, как позвоночник, маяк освещавший путь. Его обладатель, молчаливый, великий, светозарный. Бледный, по настоящему бледный. Безжизненные глаза, корона что до сих пор венчала его голову. Но лишь ее одну. Бледная накидка, словно плащ, старый, разорванный флаг, свисавшая с трона, доходя до самого пола, до того что он даже не мог коснуться. Король, мертвый, но все еще восседавший на своем троне, на вершине руин того, что он когда-то строил. Легкая пустотная дымка, заполонившая комнату. Мертвый, совсем уж загробный холод, опоясавший и без того ледяной, такой кощунственно белый дворец. Черные когти осторожно скользнули по его холодной, безжизненной щеке. Он видел его когда-то давно, единожды. Его светлый силуэт, разгонявший тьму, но такой манящий для темных тварей. Сломанный маяк, когда-то даровавший жукам долгожданную свободу, загубивший для этого сотни других судеб. Светоч, приведший всех кого он защищал во тьму, в самую ее глубину. "Любая жертва ради цели" - думал он перед самой своей кончиной, с издевкой, такой далекой тоской, виной что текла по венам. А Пустота сочилась из воздуха, опутывая его своими холодными объятиями, заслуженным отмщением. Выходит, они уже были отомщены? Король, павший от собственных творений. Собственных детей. Своих страхов и предрассудков, своей пустой надежды. Несбыточной мечты. Гнев, копившийся в нем столько лет, испарился по щелчку. Что он мог сделать? Бледный сам загнал себя в глубокую могилу, полную остатков своих сожалений. Страдал ли он так как страдали они? Как страдал Полый? Острые, смертоносные когти осторожно поклали его на землю: туда, где он уже давно был. Туда, где все когда-то будут. Он больше не был Королем, не был маяком. Не был Богом. Его век оказался короток и жесток, такой же как и век его созданий. Таков закон жизни. Последний из могучих Червов теперь там, далеко внизу, в цепях той силы что он пытался овладеть. Он заслужил покой. В конце концов, боль прошлась своим бесчеловечным маршем и по его существу тоже. По его черепу, когда-то светозарному, бледному венцу Халлоунеста пошла глубокая трещина. Это конец. Лишь опустевший трон, измученные, пепельные руины. Его второй по счету труп. Горы мертвецов, и море крови. Море боли. Море пустоты. Забытые грезы, черепа его собратьев, украсившие своей бледностью темный морок Бездны, его старший братец, страдающий в оковах. Склонненые в безумии головы, и смерть — все что осталось от его Вечного Королевства. Бледный амулет, его вторая половина. Такой же бледный как его когда-то великий обладатель. Звон в ушах, шипение испуганной светом тьмы. Его покойный, светлый дух.

Душа Черва, Душа Корня.

Душа Короля.

***

Собрать воедино то, что было разорвано на части, верно? Не о душе говорил Гримм, не о ней, о сердце что давно перестало биться. Все тот же ржавый мрак и одинокие ворота, венец Королевства что более никогда не будет полон. Мутная, белая пелена сошла с его глаз, пустота окутавшая древние руины вновь взлетела в воздух, испаряясь, но не имея ветра что мог бы ее разогнать. Вернуть обратно домой. Сброшеная чешуя, одинокий панцирь, когда-то запечатанный. Скрипучий железный мост и резкий обрыв, груда камней и шипов, бесконечная тьма. Рокот вечных волн, шептание одиноких воспоминаний. Черный лед, и спокойная пурга. Ковер расколотых черепов и горы трупов. Черные, белоглазые тени. Дом, кощунственно отнятый. Испорченный. Проклятый. Чужеродно ему навязанный и далекий. Темный и чужой, но такой неестественно родной. Ставший с ним единым целым. Вниз всегда спускаться легче, подъем болезнен и так долог. Тихие, мерцающие воспоминания, в страхе прогоняющие его. Треск хитина под ногами, сброшенных оболочек. Тени, освободившиеся от них, но не нашедшие покоя. Где-то там в далеке журчало море, потерявшее стольких сыновей, старый фонарь, принуждавший стихию болезненно уснуть. Записи древних существ в изорванных архивах. Мертвых как и они сами. Чьи-то насильственно сброшенные рога скрипнули и прогнулись под его весом, пустота вырвалась из его собственной хрупкой оболочки, прорубая себе путь ниже, еще ниже, в самое ее сердце. Старый тоннель, обветшалый и потрепанный, гладкий камень, пронизанный самой черной тьмой. Мимолетные воспоминания, гробницы миллонов братьев, украшавшие древнюю усыпальницу. Место рождения. Место смерти. Длинные, извилистые корридоры. Легкая меланхоличная ностальгия, следы шагов, погребенные глубоко под телами всех тех, кто когда-то их оставил. Острые щупальца и осколки клешней, сорванные когти, разбитые на осколки судьбы. Воспоминания отобранной жизни, стенания отнятой воли. Жалкие остатки разума, что никогда не был задуман, беззвучные слова, рождавшиеся в голове, что не должны были быть сказаны. Голоса, коих никогда не увидел свет. Оборванные накидки, и сломанные гвозди. Остатки сожалений и чужой вины. Крупное яйцо, хрупкое, почти стеклянное. Прозрачное. Белое, когда-то давно, теперь лишь черное. Местное. Жалкое, но могущественное. Маленький жучок, наконец, нашедший путь домой. Маленькое отражение на блестящей поверхности яйца. Не его, чужое. Принадлежащее тому, кто ушел давно и никогда не возвращался в родной дом. Тоскливый взгляд черных глазниц, крупные, сильные рога. Такой маленький и слабый, имевший разум что не должен был ему принадлежать. Имевший волю, сильнее чем у других. Волю что теперь была разорвана на части. — "Полый?" — Зовет его одинокий голос родного брата, маленького, забытого призрака ночных глубин и преданных земель. Но тот лишь карабкается выше, к свету что его род не должен был видеть. Пустота, обретшая разум который должна была забрать. Волю, что не должна была быть. Лишенная голоса. Когти, скребящие по отвесным камням, в попытке убежать из места что его породило. — "Там опасно, братец" — Шептала пустота вместе с призраком. Маленькие собратья разбивались о камни, лишаясь воли, но обретая голос. Они шептали, плакали и кричали. Просили о прощении, просили о помиловании. Просили о покое, но получали лишь боль. Повторяли слова своего собрата, звали беглеца что метил выше своей маленькой головы. Но он поднимался лишь выше. — "Не уходи," — кричали братья в унисон. Просили остаться, но он никогда не слушал. Все остальные падали и разбивались о камни, о трупы своих собратьев. Он один не смог упасть, один смог выбраться. Череп его не был расколот, пустота его не вопила от боли. Когти его не были сколоты, крылья его не были срезаны. Дух его не был забыт. Пустота звала его назад, но свет был сильнее. Опалял сильнее, властвовал над ним, как над родным. Взваливал на него непосильную ношу, лишал его воли, но не смог отобрать его разум. Ему было больно, но не было страшно. Больно не от смерти, но от жизни. Он не упал. Он никогда не падал. Но он все равно разбился. С трудом он выбрался из-под завала, отряхивая изорванную накидку и поправляя свой Чистый гвоздь. Холод в груди, такой морозный, но такой теплый и убаюкивающий. Родной. Мерная пульсация внутри его черной груди, куда сильнее чем прежде. Шепот, теперь разборчивый. Приветствующий. Темные силуэты, сотканные из мрака тени, молча улыбающиеся ему вослед. Холод и покой родного дома. Воспоминания, утерянные и обретенные. Каждая тень, каждый брошенный черепок приглядывавший за ним, пока он поднимался выше и выше, по следам что были оставленны им и сотнями других. По следам что были оставлены лишь двумя из них на самой вершине. Они стояли там и смотрели, улыбались, успокаивали и подбадривали. Последний прощальный взгляд из самых далеких воспоминаний. Больше не больно. Больше не одиноко. Больше не страшно. Больше не так темно.

Маленький Призрак, отражение самых темных глубин.

Останки сожалений. Сломанная воля. Заточенный разум. Отнятый голос.

Сердце Пустоты.

***

Не жук, ни зверь, ни бог. Призрак Халлоунеста, призрак пустоты. Тихие шаги маленьких лап, но столь велика их сила. Оставленные руины: то не кладбище, и не пепелище. Обычная выгребная яма, на самом дне Королевских стоков. Древний саркофаг, закованный в цепи среди гор мусора и грязи. Маленький, неприметный ключ, далеко не единственный в своем роде, но подходящий как влитой, к старой, ржавой замочной скважине. Позеленевшие от времени цепи, когда-то, безусловно, медно-желтые, опадают на грязный пол, пока освободившееся от них существо буквально вылетает наружу, слишком крупное для тесного удилища. Золотая маска-корона, старые бинты и серый хитин, шесть коротких, щуплых лап с парой острых когтей на каждой. Бездонные провалы глаз, певчий голосок. Богоискательница, в своем истинном обличии. Сосуд для чужих, божественных грез. Общий, стайный разум, единый хор множества существ в одном единственном. Добродушна, но разум ее жесток. Не то храм, не то алтарь: бежево-розовые колонны, золотистый металл на стенах и потолке, золотые цветы, золотые облака. Так одинаково, и так по разному. Так чуждо, так противно. Хранилище грез, успальница богов, место покоя и вечной славы, на которой он - жалкое черное пятно. Так ведь про него говорят? Он не бог, никогда не был, никогда не будет. Тогда почему же все они падали ниц пред его гвоздем? Почему их черепа стучали о грязный пол, почему они умирали в собственных снах, как когда-то почили его собратья? А пустота ворчала, рычала и выла с ним единым гласом: каждая победа, каждый павший враг. Когда чужие когти, чужие клешни и гвозди пролетали в считанных сантиметрах, его собратья, единые с ним душой и волей, подбадривали его, отталкивая в сторону своими призрачными касаниями, клацали когтями с ним наравне. Пантеоны - интересное название. Единый пьедистал божественных разумов, их воли, их голоса, их место покоя, так богохульственно им нарушенное. Так неправильно, так больно. Так справедливо. Хорнет, так легка теперь в бою, но игла ее не менее остра. — "Ты ли преследуешь мои грезы?" — Уворот, серия ударов, падение на землю. Ее алая накидка развевается по ветру в немом поклоне. — "Или я твои?" Огрим, его острые клешни и сильные лапы, перекаты и увороты. Его добродушный смех, даже в пылу сражения. Его печальные грезы, его болезненные воспоминания минувших дней. Силуэты всех кто был ему дорог, молчаливо наблюдавшие со стороны, но собратья лишь шипели, стоило им взглянуть на силуэт покойного Короля, гордо расправившего свои бледные крылья, с неизменной, не сломленной короной на маленькой голове. Мастера Гвоздя, братья разлученные ссорой. Их молчаливое согласие, слабое премирение. Грезы что делят они на двоих. Прощение и братский бой, спиной к спине. Их третий разлучный брат, чистый душой, но не сердцем. Старый художник, старый друг. Поклон и слабый реверанс, их общее почтение. Душегуб, искореженный, проклятый, изувеченный чумой. Изуродованный своими темными помыслами, душой, жизнями что он так бессовестно отнимал, складируя трупы как крыс на кладбище, ни малейшего почтения. Умирал он так же как они, страдал он так же как они. Но не отрекся, не отошел назад. Тело его, воспаленная, гнойная рана, растекалось по полу стоило гною вытечь. А собратья клацали зубами, рычали. Разбитый Сосуд, его собственный потерянный собрат. тело его двигалось чумным велением, атаковало, взмахивало своим гвоздем, разбрызгивая вокруг себя рыжий гной, но тень его, разум его болезненно смотрел со стороны. Его недовольное ворчание, тихие просьбы, его разочарование, белый взгляд его глазниц. Его облегчение: от смерти, от избавления от жизни. Он не смог получить даже шанса, уцелей он хоть еще с десяток раз. Стоило ему умереть раньше, до того как его изувеченное тело так кощунственно вернули к жизни. Так болезненно. Коллекционер, до чего же жестоко называть так бедное существо. Пустота, что заставили обрести форму, лишили воли. Такой похожий на них. Такой чужой. Бракованный. Смех безумца, его дымящееся нутро, белые провалы глаз, заточенные, безвольные жучки, подвешенные на потолке в стеклянных банках. Ни боли, ни разума, ни чувств. Лишь проваленная, навязанная цель, лишенная жизнь. Долгожданное освобождение, пустота возвращающаяся в родное пристанище под ликование маленьких теней. Предавший Лорд, так жесток и беспощаден. Клешни его давно загрубели, разум его поглощен чумой. Не осталось в нем ничего святого, не богомольей грации, ни их четкого, расчетливого ума. Убийца собственной дочери, в ненависти презиравший ее сокровенную любовь, загубивший этим две неповинные жизни. Где-то там, в толпе древнего народа, облаченного в золотые маски, лежала одинокая дубина. До чего же жестокая смерть постигла бедную девчушку, искавшую приключения. Тот единственный раз когда она переборола свой страх, стал ее последним мигом. А он - ее жестоким палачом. Чтож, ей все же удалось одержать эту победу, несмотря на заплаченную цену. Гримм? Длинные рога, накидка, сотканная из вечного Алого пламени. Острые когти, далекий печальный взгляд. Разум его в вечном танце огня и пламени, мутная пелена аплодисментов и жара его последних выступлений. Сердце Кошмара, темные сны преследующие невиновных жуков. Вечный жар, охватывающий тела и души, подчиняющий разум, таков порок его рода. Его тихий поклон и нежная улыбка дала понять - он здесь. Он помнит и знает. Он благодарен. Он зовет. И Призрак радушно развеял свою накидку, склоняясь в приветственном, но таком напряженном поклоне. Еще один бой. Еще один танец самой черной ночи и самого жаркого огня. — "Здравствуй, старый друг." Обличенная Пустота. Древние руны, защищающие, но лишающие воли. Серебрянные колонны, дарующие покой, но лишающие голоса. Цепи, повисшие в воздухе, лишь здесь не сковывающие движения того кто был заточен навеки. Бледно-белый плащ, сверкающая, серебрянная броня, такая кощунственно белая на фоне истинной его натуры. Высокое, бледное существо, но такое темное. Такое родное, но такое далекое. Пустота внутри него забилась, вой сотен голосов раззвергся в его голове, сердце сжалось в тисках. Братья его смотрели с благоговением, немыслимой тоской. Просили прощения. Просили возвращения. Слезы задрожали на бледном черепе, но он не подал виду. Брат его был здесь, с ним, такой далекий, такой болезненный. Лишь в своих грезах такой же как раньше - великий и непобедимый. В грезах на кои он не имел права. Бледные доспехи, защищавшие его от всего, кроме боли дравшей горло изнутри, раскололись, Чистый гвоздь сверкнул в его когтистых лапах. Взгляд его не помнящий, не верящий. Сломанная воля, сковывающая движения. Разум, подчиненный и побитый, что лишал его воспоминаний. Лишал его дома. Голос что кричал, но не издавал ни звука. Пустота звала его единым хором голосов, но он не слышал. Он никогда не слышал. Пустота что звала его домой, отказываясь бить свою родную кровь, но когти его пролетали в сантиметре от бледной маски. Ножи, сотканные из души чужой породы преследовали его по пятам, пустота его ревела, щупальца отторгали чужие, родные. Братья его шарохались и плакали, сотрясались и молили, но он не слышал. Гвоздь маленького собрата жестоко впивался в его угольный хитин, но больно было лишь тому кто звал. Тому кто резал и рвал. Тому кто не хотел, но делал. Тело его безвольно упало наземь, его когтистые лапы царапали землю, цепи звенели, а церковный хор их наблюдателей уступил место горюющему вою. Голова его склонилась в поражении, глаза полные боли, но такие привыкшие к ней. Маленький жучок подошел к брату ближе, его холодная лапа огладила чужой бледный лоб. Такой родной, такой близкий. Такой измученный. Пустота замолчала, и лишь собратья его нежно шептали, успокаивали. Надеялись что теперь он услышит. Он не одинок. Небеса разверзлись, желтый свет одним единственным лучом пробился в тусклую тень. Взращенный сосуд дернулся, поднимая голову туда, к свету, ни то в страхе, ни то в сожалении. Пустота внутри него зарычала, братья его яростно рвались наружу. Черное море что было далеко под ними забурлило, едва завидев древнего врага. Древний мотылек, древний свет. Лучезарный и великий, такой знакомый, но чужой. Ясные белые перья, желтый свет глазниц сокрытых тенью, широкие крылья, не опаленные пламенем, не обезабраженные тьмой, но запятнанные кровью. Древняя богиня с готовностью встретила самого древнейшего из своих врагов, лучи света обжигали его темную плоть, но не ранили. Острые клинки сыпались с небес проливным дождем, но не могли затмить грады пролитых слез. Порезы на его теле расцветали самым ледяным морозом, но не могли сравнится с реками пролитой крови. Она говорила что не боялась, но крылья ее испуганно трепетали. Говорила что ее нельзя заточить, но в ужасе глядела на темные щупальца что марали ее белые перья. Взлетала выше и выше, атакуя все слабее и слабее, почти в панике убегая, заглядывая в глаза смерти что пришла по ее одинокую грезу. Море взбунтовалось и воспело, волны его омыли золотистые облака, пена его окрасила медные колонны своей кровью. Щупальца его, словно когтистые руки хватались за края и рвались выше, угольный дым поднимался наверх вместе с одинокой тенью, что вела за собой самую древнюю тьму. Братья его с ревом рвались из своих оков, глаза их жгли больнее ее рыжего огня. Тела их заполоняли воздух, наполняли его своей болью и печалью. Победой и скорой смертью. Небеса посерели, а богиня застыла в своем последнем крике. Черное море распростерло свои объятия, получило волю и разум, подарило голос. Древний порок, древний упокой, древний шум что разбился о внутренности его бледной маски, сдирая ее и поглощая. Хором воспели мертвые собратья, души отданные в жертву, бедолаги отдавшие свою жизнь за пустяк. Ставшие жертвами двух светлых богов одновременно. Братья его, погибшие дважды за столь короткий срок. Друзья его, обретенные за время одиноких путешествий, но так скоро покинувшие его навсегда. Враги его, ныне мертвые, но такие живые в его замутненном рассудке. Шум прибоя, частью которого он являлся, наконец найдя дорогу домой. Они стали его частью. Он подарил им память и волю. Он ими стал. Рык его раздавался из самых темных глубин, когти его скреблись, разрывали пространство, разрывали эту грезу. Убивали своего старого врага. Глаза его прожигали в материи сетью расползающиеся дыры, сущность струилась из-под его лап, время и пространство натягивалось и разрывалось на части. Сотни глаз смотрели, прожигали время кощунственной белизной своих глаз, лапы их нежно и счастливо хватали его за рога и плечи, забирались под мутный, бесформенный хитин и грелись, а он ворчал и улюлюкал пока богиня в его когтях превращалась в бесформенное месиво, распадаясь на тьмой сожженные перья и раскаленную добела сущность.

Сфокусированная Пустота.

Лорд Теней.

***

Братец!

Призрак распахнул глаза, уставившись в усыпанную осколками землю, где-то под ним тихо скрипнула металлическая скамейка. Легкий ветерок забирался под его старую накидку, легонько касаясь морозного хитина, переворачивал мелкие камушки и заставлял Старейшину, стоявшего в паре метров от него на своем излюбленном месте, недовольно хрипеть и зарываться поглубже в старый шелк. Грязьмут был привычно тихим и безлюдным, лишь из слегка приоткрытой двери магазина карт раздавалось мерное похрапывание Корнифера, да нервный стук когтей Изельды, все так же недовольной своим одиночеством. Однако в голове маленького жука уже давно не было тихо, и, вероятно, больше никогда не будет. Не то что бы он жаловался: мерный шум прибоя, к его облегчению, вполне спокойного, и тихий шепот его неустанно спорящих собратьев замечательно успокаивал после тяжелого дня. Нетрудно было догадаться о чем щебетали маленькие тени: всех до единого интересовал их взращенный собрат, что в данный момент был готов забиться в угол и залезть на люстру, лишь бы не сталкиваться со своей природой. Со своим прошлым, будущим и настоящим. Призрак находил множество возможных причин его поведения, но никак не мог подобрать нужную. Одно знал точно - брата сейчас лучше не тревожить, как бы не болела за него душа, и как бы недовольны не были мертвые собратья. Сейчас было не то время и не то место. А пока он судорожно продирал глаза, нашлось время подумать над некоторыми странностями. О, безусловно, их было предостаточно! И тем не менее, в данный момент больше всего его тревожила одна единственная. Почему тени замолчали? И не только тени. Как оказалось, даже море перестало биться о черные берега, будто задумавшись. Он ощутил как несколько особенно настойчивых малышей коснулись его собственного сознания изнутри, ни то прислушиваясь, ни то в поисках поддержки. Навострив слух в ожидании угрозы, он осторожно поднялся со скамейки, стараясь двигаться естественно и не привлекать внимания обычных, пугливых жуков. Сейчас, когда под его хрупкой оболочкой бурлила древнейшая и могущественнейшая из сил, даже просто ходить как раньше было трудно. Будто ему приходилось сдерживаться, дабы не выпустить эту натуру наружу, и, вероятно, примерно так оно и было. Смертным не стоит видеть что-то подобное. Не сейчас. Потом.

Братик!

Маленький собрат, разбудивший его всего парой минут тому назад, вновь заговорил, будто до этого пытался найти подходящий момент. Жучок остановился, прислушиваясь, неощутимо касаясь тени изнутри, на что получил едва заметное мурлыканье.

Здесь кто-то есть!

Кто-то большой и сильный.

На этот раз подтянулся и другой собрат, подхватывая чужую мысль. Призрак осторожно огляделся, недоумевая почему же он сам до сих пор ничего не ощутил? Ничего враждебного, никакой угрозы, даже чужого присутствия.

Не бойтесь. —

Позвал он осторожно и мысленно, медленно доставая гвоздь из-за пазухи. И все же, где же прятался этот таинственный враг, чьего присутствия он не ощущал? Что за тварь могла скрываться от него находясь так близко? Почему его маленькие собратья заметили неизвестного первыми? Ничто не могло скрыться от прожигающего взгляда самого черного моря, далеко под ними, если только.. если только он не был знаком с этим кем-то. Мысль проскочила сквозь его голову быстро, но запоздало. Впрочем, переживать было не о чем — второе о чем он подумал. В воздухе едва заметно заплясали раскаленные докрасна искры, и он услышал знакомый мотив. Далекий, но такой родной. Такой знакомый. Стоило ему обернуться как прямо на глазах вырос алый шатер, с разукрашенным входом, куда больше того, что уже был там до этого. Тени зашипели и зарычали, ощутив дуновение света что уже был им так болезненно знаком. То был другой свет, но все равно похожий. До боли похожий, и все равно другой. Призрак же не смог сдержать счастливой улыбки, гвоздь улетел обратно за спину даже быстрее чем ноги, что неумолимо вели его вперед, почти вприпрыжку. Даже море в голове недовольно зашипело, накатывая особенно сильной волной, но он не обратил на него внимания. Едва стоило ему оказаться прямо перед расписным шатром, как в проходе вырос Гримм, с удивительной даже для него самого улыбкой на лице. Хранитель пламени церемониться не стал: просто упал на колени, заключая старого друга в свои теплые объятия. Призрак по дружески похлопал того по плечу, едва не пиная мотылька в живот от еле сдерживаемой радости под его сдавленное, наигранное шипение.

Не бойтесь, — повторил он свои старые слова,

обращаясь к маленьким теням что недовольно грызли его череп.

— Это друг.

— А я, выходит, был прав, — совсем тихо прошелестел Король над самым ухом. — В моих снах действительно был ты, Призрак. — Названный жучок слегка стукнул Кошмара рогом полбу, будто соглашаясь, на что получил сдавленное хихиканье. Гримм вдруг почти ощутимо задумался и шутливо отпихнул от себя Сосуда. — Или может, правильно будет Лорд Теней? Пустотная тварь была готова снова приложить мотылька рогами, вспоминая свое старое гневное обещание, и вдруг понял что желание это лишь возросло когда Гримм ко всему прочему еще и сделал реверанс. Закатив глаза, он подошел поближе, заглядывая в горящие красным глаза и прищурился, напевая про себя старую, давно забытую мелодию. Гримм ответил ему тем же — тихий звон врезался в уши, разбиваясь о череп изнутри, на что Кошмар лишь привычно усмехнулся.

Я не бог. —

— Очень в этом сомневаюсь! — Гримм клацнул зубами и поудобнее устроился на полу, зарываясь в свои старые крылья глубже.

Пустота не бог. —

Король на это шутливо усмехнулся и согласно склонил голову к острому плечу: — Пустота не бог, как и мир Кошмаров. Как и мир Грез, — он активно провел руками вокруг себя, показывая, казалось, на все что его окружало. — Но мы с тобой - Боги этих миров! — Ты сонастраиваешься со мной как с Богом, ты думаешь и говоришь как таковой. — Гримм улыбнулся, совсем не замечая раздраженного взгляда напротив. По крайней мере, делал вид что не замечал. Внезапно его лицо озарила усмешка маленького ребенка, захотевшего сделать пакость. — С повышением!

Не величай меня подобным образом, Кошмар. — он раздраженно вздохнул, совсем неподобающе себе самому, решив все таки сменить тему. — Что призвало тебя сюда?

— Ничто! Поверь, Сердце еще долго будет биться после последнего ритуала. — Хранитель довольно потянулся, и в какой-то благодарственной манере похлопал жучка по плечу. — Просто решил что будет неплохо погостить здесь, теперь, когда моя сестренка считает могилы.

Досчиталась! —

Гримм прыснул со смеху на пару с маленьким жучком, добродушно притягивая его поближе. Даже молчавшие все это время тени задвигались, посмеиваясь и радуясь тому что маленький конфликт был разрешен. Когда они оба расселись в покоях Кошмара на непонятно откуда взявшейся кровати, Призрак привычно свернулся в клубок на чужих лапах, довольно вытягиваясь во весь свой небольшой рост, под мерное постукивание чайника на фоне.

***

Больно. Боль, раскаленная докрасна пульсировала в венах, растекаясь по ним обжигающей медовой судорогой. Ужасающая дрожь сотрясала его тело, впивалась в каждую клеточку, в каждую израненную часть его оболочки снопами раскаленных игл. Голова разрывалась от звона, шуршания, неразборчивого шепота его собственного разума. Тени - белоглазые, черные, холодные, смотрели и пожирали его душу, словно стая бешенных крыс обгладывали то, что осталось от его рассудка. Когти скребли углы, стены, пол и то что казалось раскаленной добела лавой, окутывавшей его тело. Из груди вырывались хрипы и беззвучные стоны, что так отчетливо раздавались в его голове. Что-то стягивало его руки словно цепи, и он отчаянно дернулся, падая, ударяясь головой и спиной, воздух вдруг вышел из легких, новая вспышка боли пронзила все его существо, и он отчаянно забарахтался, закрывая себя от невидимых врагов. Холодно. Жуткий мороз, пронизанный сквозь каждую частичку его тела обжигал изнутри, ни то жаром, ни то болью. Хотелось закрыться, спастись. Хотелось согрется, но жар окутывавший его тело противоречил его собственным мыслям. Невыносимо горячо. Невыносимо холодно. Отвратительно. Лапы его дрожали, когти сворачивались в судороге, а лапы барахтались из стороны в стороны, разрываясь между желанием свернуться в болезненный клубок и растянуться на полу во весь рост. Но мороз рождался там-же где и раскаленные угли: в глубине его груди, под черным хитином и израненной плотью. Там, где испуганно билось сердце. Лапы, что он не мог контролировать, пытались разодрать нежную оболчку и он чувствовал как его когти проникают глубже, ощущая биение испуганного органа, разум его отчаянно пытался остановить его, но он бесконтрольно продолжал. На дне желудка осел отвратительный комок, вырываясь наружу угольно-черной пустотой, клыки стучали друг об друга, едва не откусывая щупальце что покоилось заместо нормального языка. Взгляд, потерявший фокус метнулся к луже на полу, содрогаясь от боли, жара, холода, и вообще всего одновременно. Темно. Чернота окружала его повсюду, смотрела на него снаружи, щуря глаза и насмехаясь, смотрела изнутри, разрывая на части бренную оболочку. Единственный свет что он видел - глаза, чужие и такие жестокие, скалящие клыки и сотни сломанных пастей. Ноги не держали его, но он поднялся, чувствуя будто плывет по бесконечному морю, с отчаянным ужасом пытаясь выплыть наружу и глотнуть хоть немного кислорода. Лапы подкашивались, суставы расцветали пульсирующей болью, но он лишь впивался глазами в сводящую с ума чернь, стараясь выловить хоть единый луч света. Наконец, он уловил маленький огонек: искру, что воспылала в рассудке единственным живительным огнем. Он сощурился от света, задохнулся от его жара, но жгучий мороз заставил его ползти дальше, хвататься руками за красную, раскаленную искру, словно за единственную надежду. Но лапы его вновь подкосились, глаза закрылись от боли, и на каком-то отдаленном островке сознания он ощутил как рога его вновь соприкоснулись с полом. Чьи то сотни лап касались его, обжигали и ранили, и он в ужасе задохнулся когда понял, что не имеет сил более отбиваться от них.

***

Хорнет бы очень хотелось знать что за чертовщина вообще только что произошла. Не успела она на единую минуту отойти и осмотрется в поисках Призрака, в поисках единственного, кто мог сказать, объяснить ей хоть что-то, как это что-то уже произошло! Сначала все было достаточно мирно, Полый ворочался в постели, неуклюже раскидывая три уцелевшие лапы, и все что ей оставалось, так это переживать как-бы он не растревожил свои бинты и все еще открытые раны. Проблему она осознала в тот момент, когда Сосуд сбросил с себя одеяло, фактически со всей силы бросая свое тело на грязный пол и извиваясь в судорожном припадке, с паникой в глазах огладываясь по сторонам, сдирая когти в кровь о гладкие камни, оставляя бедные стены и пол расходиться сетью трещин, и полосуя простыню, что стремительно превращалась в ненужное тряпье. Глаза его цеплялись за углы и стены, и когти периодически прерывались на то что бы закрыться и сжаться, только для того чтобы снова вздрогнуть и отпихнуть от себя что-то видимое ему одному. Хорнет почувствовала как сердце ее болезненно сжимается, когда под звуками возьни и трескающихся когтей она уловила его сдавленные хрипы, что скорее напоминали сиплый скулеж, периодически перероставший в пронзительный вой, едва слышимый. Это же сердце упало в пятки, когда когти Полого начали угрожающе царапать его собственную грудь, а на бинтах зарделись новые кровавые пятна. Она подскочила поближе, со всей силы удерживая его руку на месте, используя оставшийся у нее шелк, чтобы обездвижить выжившее из ума существо, но он лишь продолжал рвать ее нити на лоскуты, и вновь полосовать свою грудину, пускай и не нанося никаких увечий серьезнее царапин - уж слишком сильно он дрожал. Внезапно, одним поразительно метким ударом лапы застигнутая в расплох паучиха оказалась откинута в дальний угол, в глазах на секунду мелькнула белая вспышка и она почти обессиленно прислонилась обратно к стене, бросив малейшие попытки встать, пока Сосуд согнулся в три погибели, извергая из своего нутра то что показалось целыми литрами пустоты. Его крови. Огромный жук поднялся на неустойчивые лапы, дрожа и спотыкаясь, продолжая дергаться и отпихивать от себя что-то невидимое, едва не заваливаясь обратно на пол. Сердце Хорнет пропустило удар, когда она увидела скрюченную позу рыцаря, его дрожащие лапы и отсутствие руки. Почему то именно сейчас это стало настолько болезненно заметно. Въевшаяся в ее разум фотография вечно выправленного по струнке жука, с гордой и величественной походкой раскололась на части, являя миру то, чем он в действительности являлся сейчас: едва живой, избитой, изуродованной, жалкой тенью того кем он был раньше. Теперь он, скрюченный и дрожащий, хватался единственной лапой за подоконник, впечатывая свою морду в оконную раму, рыча и скалясь. Когти его метнулись ближе, едва не оставляя на закаленном стекле полосы и трещины, но лапы его подкосились, и он неуклюже впечатался головой в пол, лишившись равновесия. Все еще хрипя и сипя, он дрожал, все слабее размахивая когтями и Хорнет, наконец, отошедшая от страха вскочила на лапы, едва не падая по пути. Сосуд все еще хрипел и отмахивался, стараясь скинуть с себя ее лапы, роняя на пол черные слезы. Сознание покинуло его, оставляя лишь мерно подрагивать в сонной неге, с выражением первобытного ужаса на морде пока она осторожно перекладывала его на изорванную в лоскуты постель. Лишь когда его рога осторожно легли на помятую подушку, она осознала насколько же рвано она дышала, как болезненно сжималась сердце в ее груди. Горячие слезы потекли по морде, и она приложила все силы что бы не взреветь в голос, вместо этого лишь нежно обвивая его руками и вжимаясь в мерно вздымающуюся, израненную грудь, наконец, давая волю чувствам. Спустя около получаса ей наконец удалось привести себя и брата в порядок. На груди и плече его теперь услужливо обвивались новые бинты, но она все еще чувствовала себя так же разбито. Взгляд метался по углам маленькой комнаты, пока, наконец, не наткнулся на окно с видом на город. Помимо бледного света ночных фонарей, оттуда на нее смотрели красные огни высоких, расписных шатров, лишь сейчас слуха коснулась древняя, заводная и потусторонняя музыка, непривычная для их краев. На негнущихся лапах она приблизилась поближе, разглядывая плящущие вдалеке тени, освещенные раскаленным, красным блеском, более минуты потребовалось на потребление и переваривание информации, разум все так же отказывался функционировать нормально. Что здесь забыла Труппа?