Путь к свету

А по небу бегут, видишь, чьи-то следы? Это, может быть, ты, это, может быть, я. Это, может, нас ждут? Это, может, нам поют свои?

***

В тусклой, пыльной комнате, едва освещенной старыми фонарями, чудом закреплёнными на прогнившем потолке, царила относительная тишина. Бледные светомухи судорожно бились о толстое стекло, ветер пробивался сквозь проломленные створки на окнах, заставляя рамы ритмично шаркать о каменные стены. С краю помещения, напротив двери, на потрёпанной кровати и грязных простынях беспокойно спал Полый, бурча что-то нечленораздельное и из раза в раз проезжаясь когтями по новеньким бинтам на груди. Его веки были плотно сомкнуты, и сам он был почти полностью укутан в старое одеяло, слишком маленькое для его габаритов. Его рога цеплялись за подушку, чудом не разрывая в клочья потрёпанную наволочку, покрытую тёмными пятнами его собственной чёрной крови. Гримм, неестественно и болезненно согнутый практически пополам, сидел сгорбившись на небольшом стуле, не смея смахнуть свою когтистую лапу с чужой груди. Учитывая, что бессознательный жучина хватался за тепло его ладони, как за последнюю соломинку, он ничего не мог поделать. Периодически, стоило ему заслышать далекий, едва уловимый гомон собственной Труппы, он начинал тихо напевать себе под нос — единственная отрада! И всё-таки… может, он и был неплохим артистом, да только певец из него был так себе. Может, не практиковался давно? А кого обманывать-то, если звучало совершенно отвратительно. Лишённая ритма мелодия вырывалась из его груди сдавленным хрипом, слишком грубым, чтобы сойти за мелодичные ноты, и прерываемая болезненными фырканьями, когда затёкшая спина давала о себе знать. В тёмном, в самом дальнем углу, свернувшись на полюбившимся комоде, что-то тихо щебетал Призрак. До чего же странно это было, не издавая ни звука, ощущать его… Пространство сгущалось вокруг его хрупкого на вид тельца, становилось вязким и тёмным. Непроглядным. Казалось, что его угольно-чёрный матовый хитин поглощал весь свет в округе, а его бездонные глаза казались неестественно живыми и мёртвыми одновременно. Его когти неуверенно постукивали по дряхлой древесине без определённого замысла, пока вдруг не остановились. На секунду показалось, что пустота взбрыкнула в весёлом смешке, когда острые кончики его когтей начали отстукивать уже полноценную мелодию — древнюю и давно забытую. Гримм на мгновение замер, прислушиваясь, и быстро развернулся в пол-оборота, скрипнув хитиновым каркасом. С хитрой усмешкой он поймал его ритм, стараясь брать неестественные для себя высокие ноты, что в его исполнении больше напоминало скрежет металла по стеклу. Загробная музыка на фоне, бьющаяся об стену створка окна, озверевшие светомухи, испуганное ворчание бессознательного Сосуда, медленный стук когтей и неистовый скрип голосовых связок Короля Кошмаров. Хорнет определённо сходила с ума. — Гримм! Её измученный вскрик заставил обоих жуков прекратить свою полоумную импровизацию и повернутся в её сторону. Даже Полый на мгновение перестал ворочаться и замер во сне. Внутри она сжалась от направленных в её сторону взглядов, но виду не подала. Не дрогнула даже. Но почему, чёрт возьми, они были так ощутимы? — Вы разве не собирались поделиться догадками? — натянуто протянула она, трясясь от усталости и раздражения. — Чего же вы молчите уже второй по счёту час? — Догадками не делятся. Делятся фактами, подтверждёнными на практике. — Гримм, явно уставший и не менее раздражённый, нашёл в себе силы ответить тоном профессора точных наук, так, будто толковал азы высшей математики несмышлёным ученикам. Раздражённое шипение того определённо стоило. — То есть двух часов вам не хватило чтобы убедиться на практике? В ответ на её язвительный комментарий Король Кошмаров сокрушённо мотнул головой с притворным сожалением, на что Хорнет закатила глаза: она уже почти привыкла. Воздух прорезал гулкий звон, ударивший по черепу сотней искр. Она обвила голову руками и ссутулилась, ворча себе под нос что-то про мировую деградацию. Гримм присвистнул, поворачиваясь к дальнему углу, безмерно довольный чужими страданиями.

Долго ты собираешься сидеть сложа руки, Кошмар? —

Названный кошмар фыркнул, будто ожидал от старого знакомого поддержки, и когда улыбка так же стремительно сошла с его разукрашенной морды, он вновь демонстративно отвернулся. — Ты-то на что надеешься, Призрак? Думаешь, когда твой собрат очнётся, он тут же побежит за тобой вприпрыжку? — Лорд Теней зарычал, и Хорнет могла поклясться, что слышала недовольное шипение его собратьев. Хотя, вероятно, это было его собственное.

А что ты предлагаешь? —

— А мне почём знать? Ты вообще уверен, что Полый — это всё, что тебе нужно? Вы не единственные, кто заслуживает единства, Сосуд. Язвительные слова больно ударили под дых. Призрак, прожёгший, кажется, уже десятую дыру на затылке наглого Бога, едва не подавился воздухом, и в полном негодовании зарычал:

Вновь загадками лелеешь? —

Гримм ухмыльнулся, но ничего не ответил и лишь тяжело тряхнул рогатой головой. Натянутая, звенящая струна разорвалась, и Хорнет, наконец, смогла вздохнуть с облегчением. Тени в углу всколыхнулись, и старая входная дверь скрипнула, запуская в комнату морозный сквозняк. Призрак ушёл. Переведя расфокусированный взгляд на Кошмара, она приподняла надбровную дугу, почувствовав на себе его взгляд. Но он молчал. И молчал так долго, что ей пришлось взять инициативу на себя: — Что? — Вам разве не нужно было набрать новых фонарей? — Это вы меня так сбагрить пытаетесь? Я с вами брата не оставлю. — На лице нарисовалось раздражение, но ей пришлось всеми силами запихивать его куда подальше. А Гримм скалился в ответ, насмешливо и непринуждённо: — Считайте, что это поможет мне с моими догадками. Паучиха прикинула предлагаемый расклад вещей и шикнула, явно несогласная с подобной перспективой. Гримм, может, и поделился с ней подробностями божественного рода и устройства мира, о которых она ранее и не подозревала, но это совсем не лишало её опасений. — Откуда мне знать, что вы не причините ему вреда? — Хотел бы, уже причинил бы, — ловко парировал Кошмар. — К тому же я всё ещё жить хочу! Призрак бы от меня живого места не оставил. — Призрак и сам был бы не против его прикончить, — грустно заметила Хорнет. — Ошибаетесь! — Кошмар даже прыснул со смеху, отмахиваясь от идеи. — Если бы это было его первостепенной задачей сейчас, он бы забрал его силой. И поверьте, вы мало что смогли бы предпринять. Кулаки сжались от бессилия сами по себе, но этот раздражающий божок и не думал останавливаться. — Кажется, вы не до конца осознаёте, с кем имеете дело, юная леди… Насмешка в его голосе и наглая ухмылка больно резали по самолюбию, эмоции накалялись, искрились словно разгорячённый металл, пока её кулак не оказался впечатанным в стену. А что же было самым ужасным? То, что Гримм был чертовски прав. Только недавно она осознала насколько же мелкой песчинкой была в нескончаемом укладе вещей, о котором даже не подозревала. Дрожа от бессилия, она поднялась на лапы, до скрипа сжимая в руке рукоять иглы, тяжело ступая по каменному полу занимаемой ими халупы. Лишь в дверях в голове что-то щёлкнуло, и она настороженно поинтересовалась, закатав всю свою гордыню поглубже. — Вам известно что-нибудь о пустоте? — Что именно? — Гримм повернул голову и хитро сощурился. — Что вы имели в виду, когда сказали Призраку, что Полый это… не всё, что ему нужно? — Ничего, — Кошмар фыркнул так, будто это было очевидно. — Всего лишь очередная моя догадка. Теперь, надеюсь, понятно, почему я так не люблю ими делиться? Хорнет простояла в дверях ещё с минуту, играя в гляделки с наглым богом, пока наконец не сдалась. Хлипкая дверь захлопнулась за ней, и в комнате остались лишь двое. Наигранная ухмылка медленно сползла с его лица, и прежде чем вернуть свой задумчивый взгляд к Сосуду, он не без удовольствия скрипнул сочленениями. Кажется, в спине что-то щёлкнуло и встало на место. Полый не обратил внимания на его телодвижения, он вообще ни на что не обращал внимания. К удивлению Маэстро, за прошедшие пару минут он даже сумел успокоиться. Перестал ворочаться, бормотать… Это натолкнуло его на очередную мысль, и он медленно убрал свою лапу, разминая её, пока была возможность. И не зря, ведь стоило Сосуду понять, что он лишился источника тепла, как он тут же ожил, хрипя что-то нечленораздельное, пребывая в пограничном состоянии между недовольством и отчаянием. Запахло страхом, и когда его пробила дрожь, Гримм всё-таки поспешно вернул ладонь на место. Это помогло, да только Кошмар совсем не был этому рад. Пазл в голове стал складываться в не самую благоприятную картину, и он сочувствующе понурил голову. Его догадки подтверждались вновь.

***

Глубоко под землями Королевства, под самим городом, в заброшенной сети сточных труб гулко капала вода, эхом отражаясь от гладких, изрядно загаженных стен. Коридорные помещения, ржавые тоннели, отвратительный запах и редкие, пронзительные щебетания тремов, не так давно лишившихся матки и доживающих свои последние деньки. Горы навоза, старательно уложенные одним одиноким жуком по стенам и потолку, хлюпали под лапами, лишали равновесия. От местных ароматов кружилась голова и щипало глаза, но он был здесь не впервой. Он должен был убедиться. Впереди, там, где заканчивались покои жука-навозника и начиналась сеть новых, почти нетронутых труб, сквозь каменные стены робко прорастала молодая травка, постепенно сливаясь с густыми побегами подземной растительности, выливалась в густой, запущенный сад. Кислота мерно шипела и пузырилась вокруг удивительных растений, что привыкли расти около неё, питаться ею. Скапливалась в лужи и небольшие ручейки, расползалась и образовывала миниатюрные озера. Там, далеко, где кончался невиданный и почти забытый храм, в дерево вросла одинокая девушка. Тело её давно стало частью корней многовековых древ и лиан, и лишь хрупкий череп возвышался, наблюдал и раскаивался перед миром, которым они причинили столько боли. У подножья древа на коленях стоял крупный жук. Его когда-то лучезарно-белая броня уже давно заржавела и покрылась липким медным налётом. Огрубелые клешни безвольно повисли над землей, бережно оглаживая цветы, распустившиеся над давно забытой могилой. В глазах его застыла боль и сожаление, мольбы о прощении. — «Я не смог», — думал он. Как же знакомо и как же далеко. — «Я не справился». Преданный Огрим и Добрая Изма. Двое самых счастливых влюблённых, разлученных судьбой. Добрейшая из Пяти Великих Рыцарей, получившая своё имя за множественные заслуги перед всеми жуками, которых она бережно оберегала на протяжении стольких лет, нашла покой в своём излюбленном саду. Наедине с природой. Наедине с собой. Он защищал её. Он посвятил этому последний век своей жизни, изо всех сил оберегая вход в её укрытие, но он не успел. До самого конца он грезил встречей с ней. Со своими старыми друзьями и собратьями по оружию. Самый преданный и верный из Пяти Великих Рыцарей, самый близкий Королю, поплатился за своё доверие лишь разрушенной судьбой. Он ждал и верил, но Король сбежал и больше не вернулся. Дрийя пала смертью храбрых, защищая Королеву от нападок взбунтовавшегося клана богомолов. Хегемол сгинул, до последней капли крови защищая Город Слёз. Зе’мэр, после долгой тоски по любимой, наконец, обрела покой. А Изма, его Изма, навсегда осталась здесь. Он верил, верил, что они ещё встретятся. Что не всё потеряно и никогда не будет забыто. Но вот он здесь. Один и последний оставшийся в живых. Он ждал и не дождался. Призрак осторожно присел рядом, почти скрываясь в высокой траве. Он не хотел его тревожить. Не хотел нарушать ни его траур, ни его скорбь. И пусть он не был ему хорошим знакомым здесь, в руинах Вечного Королевства, он разделял с ним эту боль. Эту вечную тоску. Время шло, а он молчал. Испарился его задорный, бойкий смех, исчезла доброта из его взгляда. Улыбка с его лица сошла на нет. Он неумолимо гас, одной ногой во тьме. Его уже почти безжизненный взор упал на маленького жучка, что терпеливо примостился рядом. Его онемевшие лапы с трудом разжались, выпуская из плена изумрудных оттенков цветок, — всё, что от неё осталось. — Ты изменился, Малыш. Голос его, ранее извечно жизнерадостный, звучал мёртво. Призрак осторожно поднял на него взгляд, лишь чтобы увидеть как он смотрит куда-то сквозь его хрупкую фигурку. — Знаешь, — грустная улыбка коснулась его уст, — а я и вправду одичал здесь, в этом богом забытом подземелье. Ты напоминал мне стольких, и никого одновременно. Одно время в тебе я видел нашего мудрого Короля. — Ты так долго напоминал мне его. Каждый раз когда ты шустро пробегал мимо, когда ты пробудил меня от моего сна, в тебе я вновь видел его бледную, лучезарную фигуру. Косой срез его глаз, его мудрый, древний взгляд. А потом я вспомнил Его. Грубая клешня с силой проехалась по его лицу, прикрывая усталые глаза. Он кусал обветренные челюсти и улыбался, улыбался так, как делал лишь тот, кто уже был сломлен. — Когда Чума ударила по нам вновь, все быстро поняли, что Сосуд не справился. По сей день, как вчера помню: яростные крики всех, кто ломился к Королю, вопли родственников усопших. Усталость. Наша усталость, его усталость. Он был зол. Он был в отчаянии и вскоре мы оказались распростёрты по всему Королевству. Но потом я понял, что в тот день в его глазах была боль… И лишь потом мы осознали, что Сосуд не был так Чист, как мы предполагали, — тяжелый вдох и задушенный всхлип. — Какими же кретинами мы были тогда, Малыш. Как же долго мы не понимали… — Я потерял её. Я потерял их всех, маленький Сосуд. И лишь тогда я понял, что всё это было напрасно. Что вся та боль, которую мы пережили, которую мы причинили Вам, была напрасна. — А я помню маленькую Хорнет. Я помню её и молодой девчушкой, и взрослым пауком. Пожалуй, она дала этому королевству больше, чем смогли дать мы. Я помню, до сих пор помню наши тренировки с Полым Рыцарем. А сейчас… Боже. За первым всхлипом последовал и второй, и третий, пока его крупная фигура не затряслась в рыданиях. Тихих, скупых, но настолько искренних. Призрак осторожно ухватился за его клешню. Братья его присели рядом, невесомо и неосязаемо касаясь потрёпанной брони, шептали, щебетали.

Это не твоя вина!

И Призрак шептал вместе с ними. Разве это честно — обвинять того, кто стольким поплатился за свою веру? Разве честно обвинять того, кто доверился и был обманут? Кто был использован так же, как они? — Больше всего на свете, — тихо, надрывно шептал он между прерывистыми вздохами. — Больше всего на свете я бы хотел, чтобы все они, все вы сейчас были счастливы. В мире и покое. Жук медленно развернулся и по-свойски улыбнулся. Грустно, тяжело, но твёрдо. — Я останусь здесь. Может, хоть так я искуплю свои грехи? Призрак медленно покачал головой и показал когтями вверх. Огрим проследил за его взглядом, не без боли вгляделся в безжизненную маску его любимой, что наблюдала за ним свысока. — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл? Оставил ее здесь? — Призрак медленно кивнул, и Жук-Навозник тяжело вздохнул. — Я подумаю об этом. Надеюсь, она меня простит. Я… и вправду давно не был там, наверху. Сосуд направил свой взгляд в том же направлении, с сочувствием глядя на юную девчушку, вернее, то, что от неё осталось. Лапы машинально забрались под накидку и вытянули оттуда кристально-чистый предмет с причудливыми узорами. Её последняя слеза. Ему она больше не нужна, хоть и была весьма полезна. Огрим бережно взял в руки неопознанный предмет и вздрогнул, когда понял, что именно держал в своих лапах. — Откуда ты.? Ох... Воздух прорезала мутно-белая пелена, застлала череп пронзительным звоном, и на секунду ему почудились миллионы глаз, с сочувствием и неестественным теплом наблюдающие за ним. Через единый миг это чувство исчезло, и он вновь смотрел на маленького, с виду хрупкого жучка. Чувствовал тихий шёпот, ощущал его силу. И знал, что он был не один.

Она теперь всегда будет с тобой, Великий Рыцарь. Храни в себе её память, пока не встретитесь вы вновь. —

Золотистая нить оборвалась, и Призрак, не говоря более ни слова, двинулся прочь. Подальше от руин и неземной тоски. Подальше от одинокого жука, одного в целом мире. Чувствовал за спиной его горящий, тёплый взгляд и медленно удалялся прочь. Он не задал ему вопроса, но всё равно получил свой ответ.

***

Прозрачная, небесного цвета вода заливала глубокий пол пещеры, конденсировалась на стенах и валунах, капала с потолка, поросшего наростами-сталагмитами, проваливалась вниз сквозь трещины на дне и проливалась нескончаемым дождём на некогда великий Город Слёз. По ту сторону озера был неприметный вход в пещеры прямо под Грязьмутом, а позади, парой ходов выше, располагалось кладбище королевства — Земли Упокоения. Здесь же, на берегу Голубого Озера, на небольшой отвесной скале расположился уже давно забытый привал — пара пледов, подушек, ныне разбросанных среди кустов и присыпанных сверху камнями. Старой закалки гвоздь, слегка обтёсанный по краям, с удобной, по стародавним меркам, рукояткой, стоял нетронутым, со всей силой вбитый в скалу. Холодный на ощупь, хранящий в себе дважды обретённые и вновь потерянные воспоминания. Воспоминания путешественника, отправленного в давний путь по приказу Наставницы и вернувшегося назад по воле сердца и души. Учёный ум, лучший из учеников Мономоны, Квиррел в своё время привнёс свою лепту в развитие этого Королевства, и в конце концов, отдал свою жизнь во благо его спасения… Так он считал, перед тем как нацепил чужую маску, утратил себя и отправился во скитания по безжизненным пустошам за пределами собственного дома. И для чего же он вернулся? Чтобы убить свою любимую наставницу, вспомнить весь мрак их старых решений и поступков, осознать, что всё это время, ещё с самого начала, всё было бессмысленно. Всё было предрешено и решение было принято за них. И всё же он видел в этом красоту. Смог вновь увидеть и прозреть, насладиться красотой родных земель и умереть по своей воле, приняв, наконец, собственное решение — вернуться домой. Был ли он счастлив? Возможно. Неподвижная гладь всколыхнулась и по поверхности пошла рябь. Тени, гурьбой сгрудившиеся за спиной своего брата, в напряжённом молчании уставились на источник движения и угрожающе пригнули головы. Самые бесстрашные выступили вперёд и оборонительно зашипели. Призрак, не смея оторвать взгляд, успокаивающе поднял руки, хватая собратьев за рога. Пара неуверенных шагов вперёд, и жук — дух — напротив, мягко улыбнулся. Жучок не заметил, как оказался в холодных объятиях призрака, не чувствовал как тени за спиной неуверенно перешептывались и медленно подтягивались поближе. Растворился в тоненьких лапах старого друга, которого, как считал, больше никогда не увидит. Квиррел тихо ворковал что-то на высоком слоге, поглаживал друга по спине. Поднял голову, приветливо подмигнул оставшимся сосудам и весело фыркнул, когда самые близстоящие ткнули себе пальцем в грудь и стали переглядываться. Казалось, их удивлению не было предела, но сильнее всего удивлён был Призрак.

Я полагал, ты навсегда растворился в пустоте. —

— Призраки не растворяются в пустоте, они лишь впадают в долгий, заслуженный сон. Кому как не тебе это знать? Квиррел, его бледный дух, замялся ненадолго, огляделся по сторонам и гордо улыбнулся. — А я ведь говорил, говорил, что тебя ждёт великое будущее! Призрак и сам расплылся в добродушной улыбке. Тени, до этого смущённо и неуверенно наблюдавшие, медленно подплыли поближе, разглядывая, касаясь, облепляя жука, что держался за скалу лапами, задорно болтая ногами по воде. Он осторожно гладил их меж рогов, улыбался, приветствовал и буднично спрашивал: «Как дела?», получал в ответ легкий ступор и неуверенный смех. И немудрено! Местное войско тьмы совершенно не привыкло к тому, что их, оказывается, кто-то видит. Кроме, конечно, самого Призрака и их старшего Брата.

Почему ты здесь? Почему не внизу, не с нами? —

— Призраки остаются здесь, на земле, пока их последняя воля не будет исполнена. Впрочем, это лишь одно из моих предположений… — Призрак подавил раздражённый вздох и решил не упоминать, что чужие «предположения» уже изрядно помотали его бедную психику.

Тогда что же держит здесь тебя, старый друг? —

Квиррел замялся и мягко отстранил одну из теней, что особенно прилипчиво впилась в платок на его голове. Сброшенный с насиженного места сосуд удивлённо пискнул и поспешил побыстрее выбраться из холодной воды, что едва ощутимо лизала его пятки. — Как же эгоистично это признавать... Послушай, дружище, изначально я думал, что дело в тебе. Ты для меня был величайшей из загадок. И когда я смог вспомнить о вас, мне стало интересно, куда же ты продвинешься, как далеко ты зайдешь на своем пути..? Он по-свойски устало потёр переносицу и спрятал лицо в аккуратной когтистой лапе. — Я ошибался. Меня… всё ещё греет надежда, что наш мир не безнадёжен, Призрак. Но умом я понимаю, что, вероятно, я не прав. Прошу, не злись и не вини меня за мои грёзы. — Я попрошу лишь об одном. Я знаю, это так жестоко... Но мы уж давно искупили свои грехи. Я боюсь, что друзья мои всё ещё скитаются по одиноким землям, страдая от того, что совершили. Прошу, подари им заслуженный покой.

Считаешь, что покой этот заслужен? —

От напряжённого вопроса Тени замерли и чуть отстранились, вглядываясь в выражение своего нового знакомого. Квиррел ощутимо съёжился, но ответил так же твёрдо. — Этот выбор стоит не за мной. Призрак сжал челюсти, и когти сомкнулись на собственной лапе. Тени переглянулись и понятливо перекочевали поближе к брату, но некоторые всё же печально махнули новоиспечённому другу на прощание. Призрак, убедившись, что никто не отстаёт, быстро отправился на выход и обернулся уже в проходе, почувствовав себя слегка неловко.

Я вернусь. —

Квиррел кивнул и, чуть расслабившись, выдохнул: — Не сомневаюсь.

***

Мне нужно ваше мнение, Братья. —

Старый, сломанный маяк на вершине Бездны. Там, далеко внизу, под слоями пепла и тёмного дыма, беспокойно моталось чёрное, непроглядное море. Волны омывали каменистые склоны, старый металл и давно оставленные здесь раковины и черепа едва слышно скрипели под ними и под собственным весом. Скоро это место грозилось превратиться в руины окончательно, избавить себя от пережитков прошлого. От чужих ошибок и надежд. Погрузиться, наконец, в свой заслуженный покой. Призрак сидел на краю обрыва. Перед глазами мелькали смутные образы: вот он, ещё обычный, одинокий сосуд, взбирается по заброшенным ступеням и платформам, а озверевшие Тени из последних сил хватают его за лапы, рычат ему вослед и размахивают когтистыми, бесформенными лапами. Эти же Тени сейчас скучающе сидели с ним рядом, прислонялись к гладким камням и с интересом разглядывали конструкцию Маяка, что много лет сдерживал и подавлял их нутро. Кто-то решился заглянуть внутрь и через пару секунд с безэмоциональным вздохом присел рядом: созерцание трупа несчастного слуги не входило в перечень интересных занятий. То большинство Сосудов, что боязливо отказалось путешествовать с Лордом Теней по поверхности, сейчас любопытно выглядывало из своих нор и, сохраняя гробовую тишину, поднималось ввысь, образуя вокруг своего сердца плотное кольцо. Призрак задумчиво, но не без нежности осматривал своих собратьев, тихо ворковал над теми, что приветственно тёрлись о него рогами и присаживались рядом, мягко улыбался тем, кто садился поодаль, и ловил ответные приветствия. Вот оно, Тёмное войско. Заблудшие, лишённые смысла души, убитые и не познавшие жизни. Лишь одиночество и вечные страдания. Мысли его были далеко не радужны. Перед глазами возвышались толпы, сотни, тысячи и тысячи братьев. Мёртвые с рождения, преданные, созданные лишь для того, чтобы остаться здесь навсегда, в заточении и одиночестве. Обречённые на скитания, на вечную жизнь в одном сплошном нигде. Он терялся в воспоминаниях, мысли ускользали, и он всё никак не мог вспомнить: сколько же они пробыли здесь? Сколько горя и боли пережили? Светлый лик Бледного Короля, их названного Отца, вставал комом в горле. Полый, скрюченный на помятых простынях, лишённый чести, жизни, любви и покоя. Обречённый на вечные муки. Хорнет, оставленная на попечительство мёртвого мира, что когда-то был ей домом. Все те невиновные жуки, что лишились всего, что было им дорого. Неужели те, кто причинил им всю эту боль, заслуживал покоя? Неужели те, кто знал, как всё было на самом деле, за кулисами, по ту сторону экрана, в адской мастерской Короля, неужели они заслуживали того, чего лишили столь многих? Пустота закипала в венах, струилась по телу. Бушевало море, бьющееся о каменные стены своей тюрьмы. Братья роптали, шептались и переглядывались, знали, что было в голове у их собрата, и мысли его заставляли их скорбно склонять головы, низко рычать от ярости и обиды. От несправедливости. От судьбы. Под общий шум и негодование одна из теней мягко присела рядом, коснулась его рогов своими, стараясь успокоить. Призрак шумно вздохнул и уставился на своего брата. Картинки заиграли в памяти новыми красками. Спёртый воздух, сладковатый, гнилостный запах заразы, ожившие сгустки Чумы, слоняющиеся по гладким стенам забытой усыпальницы. Не так далеко от родного дома и кощунственно близко к руинам Белого Дворца, не живой, не мертвый лежал его труп, подчинённый Её воле. Потерянный взгляд, жалкая оболочка. Вот он, Потерянный собрат. Немногим выше его самого, с тремя неровными рогами. С добрым взглядом и такой несчастной судьбой. Сложно судить о том, кто был ранен больше, когда мертвы оказались все, но его боль была неописуема. — Почему бы нам не помочь им, братец? Разве стоит обрекать их на эти страдания? — его тихий, мягкий голос не сразу, но успокоил бушующую толпу, обратив на себя все взгляды, но он даже не дрогнул, продолжая осторожно вглядываться в глаза напротив. Призрак едва не прыснул от нервного смеха, что забурлил в груди.

Ты, братец? Ты, переживший столько мук, воочию познавший ад, что творился на поверхности, брошенный на смерть? Именно ты нашел в себе эту каплю сожаления к тем тварям, что обрекли нас на это? —

— Почему же ты противишься этому, Призрак? — улыбка на его тёмной морде только потеплела. Собратья подтянулись к нему поближе, с интересом разглядывая и заглядывая ему в рот, ловили каждое слово. — Я был счастлив, когда ты освободил меня, отпустил мою душу с миром. Неужели так плохо, не желать им пережить то же, через что довелось пройти мне? Всем нам? — Призрак опустил голову, не в силах больше смотреть на Брата. Сосуды последовали его примеру, хмурясь и недовольно ропща что-то про месть и несправедливость.

Я не понимаю тебя, Брат. Чем они заслужили твоё прощение? —

— А чем они заслужили те же муки? Разве они знали, что так будет? Разве это они заставили Черва создать нас? Разве они не теряли тех, кто был им дорог? Неужели их страданий мало? Неужели они ещё не заплатили за своё отчаяние сполна? Море под лапами успокоилось, тихий шум прибоя заполонил воздух, и убаюканные Тени принялись переглядываться. Собрат подбадривающе потёрся рогом о чужой и отошёл, затерявшись в толпе. Призрак, сбитый с толку, поднял потяжелевшую голову и наткнулся на тысячи таких же неуверенных взглядов. Вдруг, глубоко в толпе, робко поднялась чья-то рука. Сотни сосудов расступились, и низенькая тень с двумя закрученными рогами твёрдо взглянула в глаза собрата. Меж острых когтей сжалась накидка мотылька, когда-то давно отнятая. Скрипнуло сердце. Вслед за одним неуверенным согласием последовало второе, третье… И вскоре перед ним выросло море рук. Потерянный собрат стоял сбоку и на вопросительный взгляд Призрака ответил лишь мягкой улыбкой, прежде чем устало вздохнуть и свернуться в клубок на холодной земле. Уставшие собратья последовали за ним. Им нужен был отдых.

***

Под окнами становилось всё тише, засыпали неугомонные жуки, снующие по городу взад-вперёд, наслаждаясь вновь открытыми тоннелями. Большинство из них уже и не помнили из-за чего это древнее Королевство навсегда погрузилось в забытье, не помнили Старый Свет, не помнили своего Короля, не помнили тех, кто принёс себя в жертву ради отчаянной попытки спасти этот прогнивший изнутри мирок. Не помнили Полого Рыцаря, заточённого всего в нескольких метрах под землёй, не так далеко от заброшенного колодца. Не узнали его и сейчас, истощённого, почти смертельно израненного и измученного. Выжившего лишь по воле случая. Брумм, весь день без продыху наигрывавший мотивы Труппы, наконец, угомонился, и Мрачная мелодия стихла. Ненадолго. Впрочем, Гримм не то что-бы был этому рад. Стоило ему остаться в тишине, с беспамятно сопящим Сосудом перед ним, как в его старую поехавшую голову полезли всё более тревожные мысли. Старые воспоминания минувших дней, живое, процветающее Королевство. Детские игры на площади, марш бравых солдат, жизнерадостные заявления учёных мужей. Жизнь. Во всём и каждом. Смерть — за закрытыми дверьми. Тогда, много лет назад, он даже не сумел рассмотреть этого грозного с виду жука как следует, а ведь было на что посмотреть. Тогда сама мысль о скрещивании живых существ с пустотой породила в нём такой жуткий страх, что он бежал из этого некогда светлого Королевства без оглядки, не желая быть свидетелем их печального конца. Не желая ни видеть, ни слышать о существах, созданных пустотой и богом. Ровно до тех пор, пока один из местных жителей не призвал его обратно. Он не был удивлён, когда застал здесь лишь руины. Не удивлялся ни тому, что осталось от некогда великой цивилизации, ни смерти последнего из Червов, ни тому, какой же пир закатила его ненаглядная Сестрица. Но был удивлен тем, кто его призвал. Призрак был на редкость удивительным существом. Унаследовав внешность жука, он не был обделён и качествами Червов — силой, скоростью, умом, превосходящим многие. Пустота, что пропитала каждую клеточку, каждую каплю крови, каждое хитиновое сочленение, вдоволь подпитывалась магией души, на которую были так богаты Корни и Червы. Он был высшим существом по роду и по праву. Высшей формой пустоты. Он был практически новым витком эволюции, хоть эта мысль тогда и заставила Гримма пару раз вздрогнуть от страха. Призрак был практически непобедим, и не нужно было быть великим эмпатом или Богом, когда одно его присутствие вызывало неподдельный ужас. Но Взращенный Сосуд сильно отличался от Призрака, и это заставляло ненадолго задуматься о его анатомии. Кошмар усиленно гнал эти мысли прочь, полагая, что это было бы максимально непотребно — разглядывать практически мёртвого жука, что едва вылез из собственной могилы и всё ещё был в ней одной ногой, но в какой-то момент любопытство пересилило и Маэстро решил, что не просто так его психом считают и надо бы образ этот поддерживать. Ну, не быть ему эмпатом, это уж точно. Да и чего-либо интересного в крошечной хижине, кроме Полого, не было. Сосуды, в отличие от самого Бледного, не были столь уж лучезарными. Они не были Светочами. И дело было не только в пустоте — такой особенностью не обладала даже Хорнет. Тем не менее, их черепа были заметно светлее, и на фоне остальных жуков казались практически белоснежными. Ненадолго он остановил свой взгляд на глубокой, давно зажившей трещине и осмотрел огромные рога, подобные которым встречались лишь у Богомолов королевских кровей. Под верхней челюстью располагался едва заметный шов. Гримм малость удивился, он даже не подозревал, что у сосудов есть пасть. Сухожилия, отвечавшие за её работоспособность, казались атрофированными и были плотными на ощупь. Когда он попытался насильно раскрыть ему челюсти, он понял, что, скорее всего, пустота просто имела свойство накапливаться в его тканях, иначе как объяснить такие спазмы? Казалось, что его челюстные связки просто-напросто сковала неостанавливающаяся судорога. Рот казался пустым, но от вида его острых многочисленных клыков, совершенно не похожих на хелицеры, у Гримма нервно дёрнулся глаз. Он прекрасно знал, на что способна такая челюсть. В то время как хитин обычных жуков был чёрным и гладким, отражал от себя свет и блестел, хитин Сосудов был абсолютно матовым. Ни единого блика не было видно на его поверхности. В местах сочленения и по швам старых, глубоких шрамов простиралась сеть тёмных, с фиолетовым отливом, полос, плотных на ощупь. Тело Полого было усеяно отметинами настолько, что его броня больше походила на паучью сеть, где островки хитина разделялись ветвистой сетью рубцов. Суставные сочленения были бледно-серыми и чуть более гибкими и подвижными, нежели у обычных жуков — прямое наследие Короля. По его конечностям шла цепь шипов, отдалённо напоминавшая естественную броню Червов — их острые гребни. Когти на уцелевшей лапе были длиннее и представляли собой смертоносное оружие. Гримм и сам мог похвастаться подобной особенностью, но по сравнению с лапищами Полого, у него были всего лишь милые коготочки. Сами ладони были неестественно крупными и покрыты от и до мозолями, хотя Хранитель подозревал, что и то, и другое было следствием многолетнего использования Гвоздя. Нижние конечности, ожидаемо, были куда более сегментированы и заканчивались лапами с острыми когтями, повторяя особенности Бледного. Но в целом, несмотря на чудовищную силу, Полый выглядел неестественно худым. Хитин на его животе и груди не прощупывался и, в отличие от мягкого брюшка большинства жуков, являлся такой же непробиваемой броней. Шея казалась плотнее и толще, и даже лежа он был заметно сгорблен, что, впрочем, было совсем неудивительно. В остальном же он выглядел скорее атлетично, нежели болезненно. Взгляд вновь зацепился за израненную грудь. Видят Боги, он пытался, правда пытался смотреть куда угодно, но только не на то, что осталось от его руки. Становилось тошно. Становилось больно. За него, за других… Он ненавидел это чувство. Знал, что эту боль им причинила их собственная Сестра и Бледный Черв. Он ведь мог сделать что-то, тогда. Мог, действительно мог, но не стал даже пробовать. Мог хотя бы отговорить Черва от этой бездушной идеи. Не знал, но мог догадаться. Мог надавить, узнать, но не стал. От усталости он сполз со стула на грязный пол, затылком прислонился к чужому боку, лишь бы не потревожить его, наконец, спокойный сон. В кромешной темноте и тишине его голову вновь заполоняли мысли, и теперь ему уже не на что было отвлечься. Быть может, это действительно и его вина тоже? Он просидел так очень долго, почти до самого рассвета, которого больше не было в этих краях. Едва слышно щёлкал пальцами и скрёб по полу когтями в приступах неоправданной, или не совсем, злости к миру, к Черву — ко всем ним, к Сестре, к Грезящим, к самому себе. Не обращал внимания на гармонию Брумма, вновь заигравшую вдали. На чужое дыхание под ухом. Не заметил и того, что его бессознательный знакомый уже успел прийти в себя и низко, гулко зарычал.