Грачик

16 ноября. Спать было ужасно. Царапины на спине прилипали к простыне и при повороте с корочкой отдирались от ткани. На боку или животе тоже фигово: давление распирало лобную долю. Несколько раз я вставал с кровати — кажется, снова поднималась температура. Во всей квартире были слышны только тиканье часов и мои скрипучие шаги. Лёд из морозилки не помог справиться с неприятным состоянием. Ещё неприятнее было то, что стоя на кухне, мне казалось, что кто-то или что-то? подсматривает за мной из коридора — это ощущалось каким-то лёгким дуновением по голой коже предплечья и шеи. Но никого не было. Мать и отец спали. В своей комнате я раскрыл окно нараспашку, пустив ночную стужу внутрь; стало чуточку легче. Утром я проснулся раньше всех, надеясь быстро позавтракать и по-тихому скрыться на улице. Овсяная каша пухла и пузырилась в тарелке так жирно, что вызывала рвотный рефлекс. Пока я силился хоть немного поесть, на кухню вошла мама и громко заахала. Она подскочила ко мне и схватила за подбородок, испуганно изучая моё расквашенное лицо. «Это что такое? Где ты вечно лазаешь?», — кричала она. Но я промолчал, пожал плечами и продолжил уныло ковырять ложкой разбухшие склизкие зёрна. Мать нажарила сосисок с яичницей отцу, а себе, как гуленьке, заварила крошечную чашечку крепкого кофе. Она села рядом и как-то заискивающе смотрела на меня, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Я прямо уставился на неё с обезоруживающим «Что?». «Не сердись на папу, он старается ради тебя. Ты же понимаешь…», — она дотронулась до моей руки, но я вырвал ладонь из её тонких пальцев. «Что понимаю? Что я сумасшедший? Я понимаю, вы каждый день об этом мне напоминаете!». «Сергей! Отец пытается помочь тебе справиться с…», — она запнулась, не зная, как назвать то, что происходит со мной уже долгие годы. И меня это жутко задело. Злые слёзы сами выступили из глаз. Я помню выкрашенные в салатовый стены с кривой побелкой под потолком. Помню огромное зарешёченное окно с мутными стёклами. Помню полную медсестру с розовыми губами и синими осыпающимися веками. Другие пациенты называли её пандой. Помню мелких насекомых, которые ночью выползали из-под матраса и высасывали кровь. А что ещё?.. Что-то явно было, но оно вытравливалось лекарствами. Они с папой всегда говорят о болезни, как о чём-то прокажённом. Будто часть моего тела — прокажённая, и, стоит её отрезать, меня можно будет заполнить сладкими весёлыми шипучками. Но чаще всего они ведут себя так, будто меня не существует вовсе. Они общаются, кормят, отправляют в школу и покупают новый блокнот не со мной, не меня, не мне, а болезни. Задабривают её подарками, как тотем, чтобы не прогневать. Господи, может, они считают, что я зомби? «С чем, мама?» — я наклонился к ней ближе и попытался найти что-то за серостью её глаз. — «Ты э т о», — я указал на своё лицо, — «называешь ‘справляться‘? Кажется, у него слишком плохо это получается, не находишь?». Мать встревоженно зависла, её зрачки расширились, точно у кошки, и я зачем-то приблизился ещё больше. «Серёжа, я давно хотела сказать, но…». «Но» зашло на кухню уже в рабочем свеженьком халате и его полами отирало прямоугольные очки. Мама встрепенулась и отошла к плите. Папа, не обращая на жену внимание, уселся за стол. Впрочем, и я ему был интересен постольку-поскольку — понимаю, яичница с итальянскими травами интереснее, вкуснее и не требует родительского внимания. «Прекрасно. Ты, кажется, начал слушаться. Чтобы с накрашенными ногтями я тебя больше не видел». Чистые ногти всё ещё пахли химией. Его сын сидел с фиолетовым и одутловатым лицом, а всё, что его интересовало — это смыт ли лак на ногтях! Я прекратил попытки есть кашу. Глупые слёзы-таки полились по щекам. «Софа, разведи анаксибрин», — продиктовал отец и уставился на меня своими бесчувственными стекляшками.- «Тебе сегодня снились кошмары?». «Нет». «Хорошо. Триста миллиграмм, Софа». Он вернулся к еде, к брызгающим соком сосискам, покрытыми румяной корочкой… и тем не менее не выдержал моих детских слёз. Натужно выдохнул, снял с переносицы очки и нервно потёр веки. «Я знаю, что ты обижаешься на меня. Делаешь всё вопреки моим указаниям. Возможно — ненавидишь. К этому я отношусь с той степенью равнодушия, которая возникает от длительной и чрезвычайно предельной концентрации. Представь, что ты работаешь инженером на ядерном реакторе и к тебе из подпола лезут крысы. Они кусаются, царапаются, крадут твой перекус, но ты, как настоящий профессионал, не можешь отвлекаться на такую чепуху, ведь в твоём управлении самая настоящая бомба замедленного действия!». Я вспомнил про полосы на его шее и почувствовал дискомфорт, смутился и опустил взгляд на пчёлок, нарисованных на клеёнчатой скатерти. Однако кое-что не давало мне покоя. «Я понимаю, пап». «Я бы хотел, чтобы ты понимал ещё одну вещь: твоё демонстративно протестное поведение обусловлено симптомокомплексом расстройства (не помню, как точно он выразился, но какая-то такая клиническо-психиатрическая чушь). Казалось бы, такие мелочи», — папа поднёс к лицу руку и принялся ногтем большого пальца поддевать грязь из-под ногтей других — дословная демонстрация того, что подразумевается под ерундой. — «Цветные ногти или проколотый нос — в твоей ситуации приводят к купированию лечения, потому что мы оставляем болезни лазейку. К тому же, в чём я искренне убеждён, подобные модификации тела в будущем способствуют сексуальным девиациям». Мне неприятно было об этом слушать. Внутри что-то зашевелилось и принялось задевать нити нервной сетки, будто дёргало моими конечностями, чтобы сдвинуть меня с места. Я подобрал под себя ногу и щёлкнул костяшками пальцев. Отцовские формулировки пропахли горечью хлоргексидина и грубым, затёртым равнодушием. Я живо представил, как он смачивает языком засохшую капиллярную ручку и выводит синим на полях чьей-нибудь карточки: «лоботомия. лечение — бессмысленно». Я задышал чаще. Мать поставила передо мной чашку с раствором, вода в посудине скручивалась в бермудскую воронку. Отец вернулся к завтраку и напоследок приказал выпить до дна. Я вновь прекратил для него существовать (он даже не поинтересовался, как я себя чувствую и что вчера со мной случилось!). И я решился. На разок. Провести эксперимент. И не пить лекарство. Я поднёс чашку к губам, огляделся. Родители были заняты своими мелкими делами. Издал нарочито громкий «сюрп», но жидкость не отпил, а отставил на стол, чтобы с притворным увлечением доесть овсянку. Когда ложка зазвенела по опустевшей тарелке, я сложил в неё всю посуду и быстро, пока глаза матери и отца отвлечены кухонным телевизором, подлетел к раковине, включил на полную кран и сразу же подставил под струю тёплой воды чашку — порошок вместе с водой незаметно вылился в сток. В комнате меня охватило странное гиперболизированное волнение. Я широко улыбался, сам не зная чему конкретно, и, включив плеер, ходил туда-сюда от окна к двери, заведённый под хардовый фанк «Красных жгучих перцев». Но простого движения было мало! Нужно было срочно во что-то конвертировать эмоцию. Я хотел порисовать, достал из-под стола рюкзак. Он весь был в короткой светлой собачьей шерсти. Кажется, есть вариант поинтереснее. И я написал Олегу. Серёжа Разумовский не помнит, когда в последний раз общался со сверстниками. Не поверхностные привет-пока-ха-ха и уж тем более не то взаимодействие, когда чей-то кулак или колено соприкасается с его головой. Обыкновенно все общения заканчивались одинаково: к нему втирались в доверие (возможно, поначалу даже бескорыстно), выскабливали из него всю искренность и — сливали в общак, чтобы потом использовать его же чувства в качестве насмешки. Так было с Женей. Они спелись в прошлом году, когда в школьной библиотеке Серёжа долго-долго бродил по лабиринтам книжных шкафов, пока наконец не остановился у полки с итальянскими гуманистами. Высокий и худой юноша в безупречно выглаженной изумрудной блузе листал Петрарку и длинными пальцами со множеством колец нежно, точно кожу возлюбленной, поглаживал бархатистые страницы стихов. Это было одновременно робко и грандиозно, словно подарок судьбы. Надо же, вот так вот случайно среди миллионов жителей мегаполиса найти близкого по духу именно здесь, в крепости пыльных переплётов! Они прятались на переменах в рекреации, за комнатной пальмой, и без конца обсуждали прочитанные книги и кинематограф. Женя показывал стихи собственного сочинения, а Серёжа рисовал к ним иллюстрации. Женин дедушка водил их в театр, и в антракте мальчики забирались на галерку, чтобы над плоскостью амфитеатра воображать себя новаторами искусства Будущего. Друзья раскладывали наброски и сценарии, правили тривиальные сюжеты и даже сочиняли абсурдистские постановки. — Что если сыграть «Медею» на потолке? — К чему это? — Ну, этот сюжет слишком далёк от обывателя. А так мы с тобой подчеркнём его заоблачность. Угу? — Сергей, единственное, что мы тут подчеркнём, так это нелепость смерти — все актёры попадают с потолка прямо в партер! — Смерть — это только начало, Евгений. Дедушка покупал в буфете песочные пирожные с розовой помадкой, а мальчики не выдерживали — хохотали с забитыми крошками ртами. Это всё пафосный бред, конечно; в конце концов, они пока только дети и ещё многому предстоит научиться. Но прекрасное чувство чего-то грядущего обволакивало обоих. Если они вдвоём объединятся по-серьёзному, то окажутся на пороге открытий. Изысканный Женя казался проводником в ту жизнь — наполненную светотенью выставочных залов, красным бархатом бельэтажей и томностью снежных вечеров на Литейном, — которая грезилась Серёже с самого детства и которая казалась сладкой мечтой, а не повседневной реальностью. Слишком невозможной с его бэкграундом. А самое ценное — Женя казался навсегда. И с ним и хотелось открыться так, чтобы было навсегда. Но «друг» оказался по-трусливому конформным. Серёжа видел, как одноклассники за локоть отводили Женю на лестничную площадку и что-то шептали ему. Потом друг подолгу его разглядывал и косился. В столовой он смотрел не отрываясь на то, как Серёжа ест свой обед. Взгляд зелёных глаз буквально сканировал. Диагностировал. — Что? — спросил Разумовский. — Ничего. Ты всегда так быстро ешь? — Женя почти не притронулся к своим макаронам, а только крутил вилку над остывшим обедом и изредка поддевал зубцом жёлтые ракушки. — Ну… да. Не знаю, — ответил Серёжа и тут же отодвинул тарелку, неловко дожёвывая. Женя не моргал и будто бы не мог и кусочка в рот положить, пока Разумовский так жадно и земноводно проглатывает пищу. Что-то скользнуло между тёмных бровей друга, какая-то складка на лбу, она подчеркнула в выражении его лица то, чего ранее подросток не замечал за безопасной зелёной аурой дружбы. — Хм. Странно. Не обращал раньше внимание. В другой раз они прятались от дождя под крышей стадиона, лениво наблюдая за тренировкой спортсменов к какому-то соревнованию — треугольные флажки и длинные ноги маячили на краешке фокуса. Женя прорезал ливневую завесу своим острым профилем под тенью козырька. — Я слышал, что те, кто долгое время принимает допинг, становятся толерантны к боли. Он медленно повернулся к Серёже и зачем-то сдавил голубой бугор выпирающей вены на тыльной стороне ладони. Мальчик зашипел от боли и одёрнул руку, вскочил с места и непонимающе таращился на… друга? — А на мне-то зачем проверять? Я тебе, что, медицинский манекен? Женя только улыбнулся. Его острые клыки обнажились, а на плоских щеках залегли впадинки. Серёжа ушёл, преследуемый испарениями этой ухмылки. Апогей — в коридоре у класса истории, когда с Разумовским в очередной раз сцепились старшаки, тот заметил Женю среди улюлюкающей толпы школьников, довольных халявным хлебу и зрелищам. Он стоял чуть позади остальных, жалко спрятавшись за чужими спинами, и всё так же — с клыками — улыбался. Юноша с удивительной для своей тонкой натуры глупостью повёлся и теперь, глядя Разумовскому прямо в глаза, стыдливо поправлял кудрявые волосы за ухо: прости, но я не хочу быть таким же конченным в их глазах, как ты. Есть ещё одно воспоминание. Уже слабое, засвеченное, только по краям остался размытый кадр белёсой девочки. Она шлёпала босыми ногами по скользкой плитке — Серёжа до сих пор интуитивно может воспроизвести в мыслях звук, чем-то похожий на птичьи лапы. В такой же белой робе, как и не видевшая солнце кожа, она кружилась по палате, и её юбка колокольчиком порхала в такт. Девочка тянулась к нему сама и он принял её, позволил себе вопреки обгладывающему страху быть пойманными спрятать в ладошках это трепетное семечко. Но что-то сломалось… что? Об этом запрещено вспоминать. Отец сказал, что девочки-альбиноски никогда не существовало. Он выдумал её. *** Серёжа увидел его ещё издалека, спускаясь по овражку: Олег сидел на трубе теплотрассы и держал фруктовый ящик на коленях. Парнишка сразу же бросается в глаза красным пятном толстовки, торчащим из-под светлой джинсовой куртки. — Привет. Я покормил его. И утеплил синтепоном. — М-м, ого, ты посчитал, что я недостаточно тебе должен, да? — по привычке ёрничает Серёжа и запрыгивает на трубу рядом, просовывает ладонь к грачику, чтобы птица учуяла знакомый запах и убедилась, что мальчишки не желают ей зла. — Теперь вы мне оба должны, — Олега подёргивает флёром сарказма, он приторно-мило смеётся и глядит куда-то мимо. Серёжа посылает глазами в Олега уничтожающие лучи и поджимает губы. Разумовский набирает банальное «Привет! Не хочешь погулять?» и (почти) жалеет. Олег отвечает быстро, слишком, точно держал всё это время телефон на пульсе, ожидая серёжиного сообщения. Он отвечает: «привет! погнали, конечно! ты как вообще после вчерашнего?», и Серёжа чувствует, как пальцы неожиданно дрожат, набирая ответ — всё нормально, только немного болит голова… Стоя перед огромным, во весь рост, зеркалом в прихожей, Серёжа поправляет шапку и маскирует синяки мамиными кремами. Она мелькает сзади, мальчик прячет тюбики в ящик, интуитивно опасаясь отца, но женщина лишь одобряюще машет рукой — бери, ничего. Тлеющие разводы на коже скрываются за слоем краски, и мальчик ловит себя на мысли, что не знает, о чём будет говорить с Олегом. Все эти анкетные вопросы типа «какой твой любимый предмет в школе» или «кем бы вы хотели стать в будущем» здесь явно не упали — их взаимодействие с самого начала сошло с дистанции, стартанув из-за финишной черты, и теперь необходимость первичного знакомства будто бы отпала. Они затронули нечто иное во взаимодействии, обычно сокрытое поверхностной мембраной. Но слишком рано, слишком невпопад. Олег видел его ушибы — а значит, видел его настоящую, ранимую, суть, которую не спрячешь за пудрой. И от этого как будто становится неловко вдвойне. — А где твоя Алиса? — переводит тему Разумовский. Вороновый тихонько поклёвывает знакомые пальцы. Олег слегка покачивает скрещенными ногами, и Серёжа краем глаза ползёт по белоснежным шнуркам пыльных кроссовок к аккуратно заштопанной флисовой коленке. Чья-то заботливая неуёмность прорисовывается в этих знаковых штрихах. — Дома дрыхнет, — слышится сбоку шорох джинсовки. Через белый шум автотрассы прорывается тонкий чирикающий писк. Серёжа поворачивает голову к Олегу, пытаясь идентифицировать звук. Он идёт откуда-то из шеи — маленькая синяя капсула наушника болтается на плюшевом вороте. —Что слушаешь? Олег вскидывает брови и подаёт левый наушник Разумовскому. По проводу бежит протяжный выдох подростка. Он щёлкает по клавишам, отыскивая какую-то нужную песню — и она разрезает перекрестие ребёр пополам гитарными аккордами. Небо давит дымчатой плотностью. Кажется, что от падения его удерживают перетянутые поперёк провода. Эти линии соединяют десятки домов микрорайона и доставляют, как вены, в квартиры голоса близких, вечерние передачи и новостные сводки. Серёжа хотел бы бежать по этим линиям, от крыши к крыше, заглядывать в чужие окна, ведь в каком-то из них ему скажут: «Привет, заходи» и обязательно приютят. А он не откажется. — Прикольно, — отзывается Серёжа, сглатывая тяжёлый ком. — Прикольно, — тихо соглашается Олег и как-то скромно произносит: — Я на диктофон записывал. Если нас спросят Что мы хотели бы? Мы бы взлетели Мы бы взлетели Разумовский мелко вздрагивает — каким-то образом незнакомый мальчишка попадает в него, как в точку. Серёжа косится вбок на орлиный профиль: Олег тоже мысленно где-то там, путается в проводах рассечённого горизонта. Пули застряли в его спине выбившимися нитками, словно напоминание о потерянных возможностях. Эта песня о нём, про него тоже, и он делится собой с Разумом. — Так и, — прерывает молчание Олег и забирает наушник, — за что к тебе цепляются? — Будто оффникам нужен повод, чтобы цепляться, — цокает языком Серёжа. — Всегда есть повод, — пожимает плечами парень. — Они считают, что я псих, — с задержкой отвечает Разумовский и спрыгивает с трубы. — А ты псих? — в лоб спрашивает Олег. Серёжа подходит к повалившейся набок, насквозь ржавой карусели, прячет руки в карманы куртки, и пинает железку носком. — Допустим, — громко и чётко произносит он, встряхивает головой, чтобы избавиться от прилипшей ко лбу пряди волос, и затем поднимает подбородок, свысока наблюдает за реакцией собеседника. — Сдашь? Сбежишь? Ударишь? Не сдаст, не сбежит, не ударит. Серёжа откуда-то знает. — Нет. И что со всем этим собираешься делать? — интересуется Олег. Вспоминается мать, её низенькая фарфоровая чашечка с кофейной накипью по стенкам, её загнанное положение жертвы и зверь — огромная выхолощенная литрами антисептиков ладонь, которая хлещет наотмашь по щекам за нарушение санитарно-профилакторных норм… Серёже приходит в голову мысль, что Олег провоцирует его на какое-то действие. — Мне нужны деньги, — кидает резко Разумовский, пока не успел обдумать как следует и передумать. Наверное, прятать маленького птенца в камере хранения — не лучшая идея, но тучный охранник, прохаживающийся взад-вперёд у эскалатора, косо поглядывает на детей, как на малолетних преступников, и Серёже не хочется, чтобы красно-бычье лицо лезло к грачику в коробку. В торговом центре пахнет хлоркой. Эхоидный женский голос с верхних этажей радостно рекламирует шампуни по скидке. — И где здесь по-твоему можно достать деньги? — Разумовский спешно семенит ногами за спутником, почти скользит по полированному керамограниту, и ощущает себя пылинкой, бесконечно малым стёклышком в огромном цветастом калейдоскопе Тэ-Це. — Мы же не собираемся побираться… — Не, у меня просто ультрамощная идея! Олег уверенным шагом мчится вдоль прилавков со шмотками и киосков видеопрокатчиков к некоей взрывной цели. Серёжа оглядывается на окружающих — хмурые взрослые опухли от толстых курток и теперь, обвешанные пакетами, грузно шныряют по залам, — они не узнают сына главного психиатра города и точно не передадут отцу, чем Сергей тут занимается. У каждого в потухшем взгляде читаются свои заботы. У отдела с детскими игрушками выстроилась очередь, но не в магазин, а к игровому автомату. Компания парней толкает плечами пиликающую жестянку и подначивает приземистого, коренастого тинейджера в полосатом свитере. Тот судорожно дёргает за рычажки и при каждом толчке кислотно-жёлтые сосульки его волос бешено трясутся у висков. Яркий экран загорается красным, и толпа матами кроет цветастую коробку. —Не думаю, что это — ультрамощная идея. Ты спустишь все карманные, Олег, — бубнит Серёжа юноше в самое ухо. Обдумав, он, конечно же, обо всём пожалел и готов идти на попятную, но новый друг блестит кофеином хитрых глаз и вытаскивает из кармана звенящую мелочь. — В этом и суть, — улыбается юноша. Полосатый нервно разворачивается к своей свите. Его красные глаза до странного желейны, даже мерещится, что они шевелятся, точно мамин холодец. Он с гномьей жадностью вырывает из рук приятелей монеты и — Олег прищуривается и вытягивает шею посмотреть — трясущимися пальцами тычет мимо прорези. Деньги валятся на пол и катятся во все углы. Парень с дурью бьёт по автомату тяжёлым ботинком, будто эта бездушная тварь влепила ему пощёчину. Кислотные завитки волос на отросших корнях мокро болтаются; чужая голова больше похожа на завядший тропический цветок в ботаническом саду. Серёжа отшатывается: энергетика угнетения заполняет всю залу под завязку удушающей духотой вспотевших мальчишечьих тел — даже мимо проходящие посетители торгового центра стараются идти вдоль стеночки из страха, что пробудившийся адреналин вмажет им костяшками в хрящ. Полосатый снова загружает монеты и тянет шарик рычага, на экране вертится колесо Сансары и отражается переливом бликов на лицах присутствующих. Стрелка барабана падает на пустую ячейку — экран алеет. Игрок жадно втягивает ноздрями спёртый воздух, левый уголок его губ тикозно оттягивается вверх. Он под чем-то?.. Разумовского замутило. — Олег, пойдём отсюда, — тянет он приятеля за рукав куртки. Но Олег лишь крутит указательным пальцем — секунду. Да господи! Кому из них двоих вообще-то нужны деньги? Олег статичен, смотрит прямо в экран автомата. Наверное, гипнотизирует на успех. Его тоже охватил азарт к игре. Когда возможность выигрыша становится не стимулом, а следствием чистого кайфа когнитивного самоутверждения. Типа, мне твои тугрики не нужны, я сам себя на понт взял. Когда кислотно-полосатый в очередной раз бьёт кулаком по боковине машины, друганы оттаскивают его за локоть: слышь, э, оставь хоть чуть-чуть, ну. Он отходит, но разворачивается назад, к барабанной стрелке, и трёт ладонью свой хлипкий нос. Всё трёт, трёт, трёт… Серёжа встаёт к плечу знакомого вплотную, будто если не видеть неприятный для себя предмет, то он мистическим образом растворится. Олег опускает в автомат лиловый пятак, монета со стрекотом блуждает в скрытом лабиринте. Молодой человек проворачивает рычажок, красный и круглый, точно нос клоуна, и — выпуклый экран хлопает конфетти. А потом ещё. И ещё. Ещё. Пиксельный сигнал пополнения счёта агонизирует в серёжиной голове: длинные пальцы Олега клацают по кнопкам и крутят винтом рычага быстро, привычно. Он знает закономерность. Серёжа впервые всматривается в его руки — взрослые, чуть грубые от натяжения поводка и, скорее всего, домашнего быта — и представляет, что эти руки с ещё не сошедшим с тыльной стороны ладони загаром так, что ладошки кажутся по-смешному светлыми, вскапывают летом картошку, рубят дрова и греются у костра… Эти длинные пальцы тревожно обкусаны вокруг ногтей. Знакомо, но будто бы иначе: наверняка Олег несёт груз ответственности за свою жизнь самостоятельно. — Слушай, друг, не хочешь поделиться, а? — звучит за олеговым плечом и Серёжа вздрагивает от неожиданности. Парень в до жути растянутом полосатом свитере стоит рядом, чуть протискивает колено между Олегом и автоматом, облокачиваясь плечом о панель, и тянет указательным пальцем свой ворот. Он опять вытирает нос запястьем, опять вытягивает ткань воротника и счёсывает голову в кровь — по линии пробора виднеются содранные болячки. Улыбка неправильного прикуса с выбившимися из верхнего ряда клыками внезапно раздражает резче грязных волос или заблюренного взгляда. — Может, это у тебя есть чем с нами поделиться? — тявкает Серёжа, но губы противно холодеют. — А чё это вдруг? — спокойно спрашивает Олег, не прерывая игры, даже взгляд не отводит от барабана. — С того вдруг, — кислотные сосульки трясутся над темнеющим лицом и лицо это (Серёжа готов поклясться) темнеет до состояния, пока на нём не остаются видны только желейно поблёскивающие глазницы, — что ты отыгрываешь сейчас мои деньги, — парень переступил с ноги на ногу и наклонился вплотную к Олегу, масляно обводя зрачками его безэмоциональное выражение. Сзади приблизилась компания. — Всё честно, ты добровольно просрал до нас бабки. — Ты чё-то путаешь, мы не в Вегасе, малой. Я хочу свои деньги назад! Пластиковый клик по панели становится громче, он вливается в уши Разумовского и выходит вязкой массой через глаза светящимся экраном автомата и лампочками бесчисленных магазинов. До Серёжи не сразу доходит пространное «садись», брошенное Олегом, пока подросток не выстреливает в него пневматикой из-под ресниц: — На корты, говорю! Серёжа не успевает среагировать. Игровая машина пищит, дребезжит и подрагивает, будто живая алкоголичка, и срыгивает бешеный поток монет прямо на пол. Разумовский бросается на колени и больно ударяется о плитку коленками, проскальзывает подбородком по режущему краю окошка выдачи сыплющегося выигрыша — рубли хлещут по щеке. Он живо подставляет импровизированную корзинку из собственного джемпера, который тут же заполняется деньгами и оттягивает подол книзу. Кто-то хватает мальчика за шкирку и пытается оттащить назад, но Серёжа сжимается черепахой, подставляя спину под. Удары, плевки, что угодно. Олег орёт в ухо: «бежим!». Левая нога затекла в голени, на неё не опереться, он падает, но вовремя успевает вытянуть вперёд ладонь; пара монет катится мимо. Разумовский быстро отталкивается неживой ступнёй, чтобы начать хромой спринт. Кажется, что он не бежит — летит на правой ноге! Границы зрения смазываются в единый стремительный поток. Серёжа не останавливается, он слышит за собой приближающиеся голоса, они что-то блеют противными мокротными тембрами им с Олегом вслед (где он?). Юноша, как мотылёк, летит на свет ближайшего ларька. Свороченные им контейнеры разбиваются об пол — Серёжа оборачивается лишь на секунду, чтобы убедиться: мячи-попрыгунчики скачут по всему залу, словно микрочастицы в ускорителе. Кислотный с матами поскальзывается на одном из них и валится на копчик, пока остальные замедляются, чтобы помочь тому подняться. Серёжа судорожно ищет место, где бы затеряться. Мальчик тычется слепым зверёнком по углам, сталкиваясь с прохожими и выслушивая в свой адрес оскорбления, но ни одного выхода — сплошные мигающие зелёным «входы» с обескураживающе прозрачными секциями бутиков. Впереди по коридору порывисто приближается минотаврообразный охранник, тот самый, с первого этажа, и перешёптывается с рацией. Завидев Серёжу, он понёсся навстречу; круглое брюхо болтается между ног. Всё, что остаётся — вкатиться с крайним пассажиром в лифт и мигом нажать кнопку закрытия. Посетители торгового центра, как и любые, привыкшие к комфорту потребители, прижимаются ближе к стенам кабины, кто-то даже отворачивается. Подальше от будоражащего привычную стерильность субъекта. Серёжа вжимается лбом в холодное стекло, чтобы не видеть их презрительных взглядов. Олег ждёт внизу у камер хранения, стоит и прижимает к груди ящик с птицей. На низком старте щемить из здания или надеется, что мальчика с воробушком никто не тронет? В столовой, пропахшей капустой и дешёвым индийским кофе, они долго и напряжённо молчат, уставившись каждый в свой стакан с коптящим чаем. Минутой раньше Серёжа пересчитал куш — денег едва хватит на пригородный поезд. Лёгкий осадок разочарования опускается на дно души вместе с чаинками. — Ну, хотя бы долг тебе вернул, — ехидничает Серёжа, пододвигая к Олегу тарелку с эклерами, такими же, какие мама в детстве покупала мальчику после каждого посещения в поликлинику — в качестве сладкой и долгожданной компенсации за причинение морального ущерба. — Угощайся, чего просто так сидеть. Подросток берёт в руки десерт и крутит его в пальцах, не решаясь подступиться. Он поглядывает на людей, ждёт, когда они рассядутся по своим столам и не будут невольными слушателями чужой исповеди. — Можно вопрос? Зачем тебе нужны деньги? — спрашивает Олег. —Ты сказал, что понимаешь меня, — щурится Серёжа, не отвлекаясь от поглощения крема. — Хочешь сбежать из дома? — угадывает тот. Разумовский не удивляется. — Бинго! — восклицает он и отирает замызганные пальцы салфеткой. — В моей голове это было, как, знаешь, я сяду в вагон длинного поезда, устроюсь на нижней полке купе, у самого окна и буду наблюдать, как в нём сменяются день и ночь. Лиственные леса переменятся в степь, потом в тундру, избушки съедят панельки, а в конце — самом-самом конце, на последней станции — всё это утонет в океане. Конденсат стекает по внешней стороне окон кафе тонкой, серебристой вуалью, прячущей их в внутри парника от безнадёжной действительности. Серёжа ловит в отражении мерцание чёрных глаз, устремлённых на него. — Но это так, несерьёзно, — грустно улыбается Разумовский и переводит взгляд прямо в собеседника, чтобы жёстко зафиксировать зрение, готовое растечься собственной слабостью. — На самом деле мне не вырваться. — Я могу забрать его к себе, — Олег проницательно указывает на грачика. Парень моргает — слова Серёжи будто ударяют его в грудь, и он с доскональной точностью чувствует теперь то же самое, что и рыжий. — Собака его точно не съест? — Нет. Алиса — добрый пёс. Переступать порог квартиры Олега до странного волнительно: как будто подобный расклад не должен быть возможен в любых из параллельных вселенных, так как это общение предназначено исключительно для серых дворов, затопленных асфальтов и общепитов. Но Серёжа, осторожно перетаптываясь на коврике прихожей своими пушистыми шерстяными носками, умудряется сломать фундаментальные законы физики. Алиса уже поджидала у входной двери, и когда подростки повернули за собой щеколду, собака принялась эйфорично подскакивать на задних лапах, почти сбивая детей с ног. — Алиса, на кухню, есть! — командует Олег и приподнимает над головой короб с грачиком. — Я надеюсь, под «есть» ты имеешь ввиду не моего лучшего друга, ага-да? — обиженно кричит вдогонку Разумовский. — Ха, нет, — лицо мальчика появляется из-за угла, — я сейчас, покормлю её и вернусь. Можешь пока в моей комнате подождать. Напротив прихожей так и написано чёрным маркером на старых обоях с указующей стрелочкой: «Убежище О. Волкова». Внутри — Серёжа даже думает, что слишком «нездоровый», в отличие от его творческого бардака — безупречный порядок. Кровать идеально застелена без единой складки, книги и тетради ровными стопками расставлены по полкам, за письменным столом красуются медали и кубки. За лучший результат марафона 2006, призёр кубка по лёгкой атлетике, второе место по триатлону… Здесь нет тонкого слоя пыли на системном блоке, нет оставленной в разводах чашки на пробковом подстаканнике, нет сваленной на компьютерное кресло одежды или пятен гуаши на столе. Сразу видно — Олег не питается фантазиями. В нём нет этого до трясучки гипертрофированного убеждения, что отведённое для жизни время размазывается по квартире вместе со смоченной в мыльном средстве тряпкой. Серёжа стыдливо поправляет одежду. Ему кажется, что он, со своей неряшливостью, оскверняет стерильное пространство. Но всё же кое-что привлекает его взор настолько, что он решает приблизиться. Чёрно-белая фотография мужчины является центром притяжения комнаты. Разумовский сразу обратил на неё внимание: пронзительный взгляд тёмных миндалевидных глаз был настолько живым, будто этот человек — сотрудник станции, прячущийся в окошке заставы. Это точная копия Олега Волкова. Серёжа первую секунду подумал, что это он и есть, пока не присмотрелся: портрет явно старше. Молодая упругость опустилась вниз мешками под глазами и огрубевшими брылями, у висков угадывались лепестки седых волос, да и смотрит он так, что в нём читается непреодолимая тяжесть. Судьба прошлась по нему дробящими гусеницами танков, швырнула в мокрую глину лицом, оттащила за волосы и заставила слушать хруст костей… — Это мой отец. Мальчик возникает из-за спины неожиданно, Серёжа вздрагивает и ёжится от мрачности собственных выдумок. Олег нехотя улыбается и ставит новое лежбище грачика на полку рядом с портретом. Прозрачный контейнер вылизан до блеска, а птица с любопытством рассматривает мальчишескую детскую. Фотографию прорезает глубокая полоса по экватору — её когда-то согнули пополам и затем часто, очень часто раскрывали. И столько же раз закрывали, прежде чем распрямить окончательно и поместить под стекло. — А где он? — спрашивает Серёжа и не дыша ждёт ответ. — Он не здесь, — пожимает плечами Олег и попадается на удочку замученных отцовских глаз, таращится на него, и, наверное, прокручивает эпизод из прошлого или пытается оформить в слова что-то важное, что не… — Он далеко. Что не выкинуть просто так из памяти? Серёжа не понимает, но и не хочет бередить. Он просто подчиняется чужому настроению и замолкает, вслушиваясь в великанское тиканье настенных часов и думая, что в этом и кроется нечто соединяющее их с Олегом в одном уравнении одиночества. В коридоре раздаются два коротких звонка, имитирующих кваканье лягушки. Олег срывается открыть дверь, короткие собачьи коготки сыпятся следом. Из подъезда тянется сковывающий холод, и Серёжа видит, как раскрывается краешек чьего-то намокшего зонта — прозрачные капельки скатываются на пол. — А ты чего не переодеваешься? Пойдёшь ещё гулять? Женский голос, спокойный и вкрадчивый, тревожит сердце. Она была непредсказываема в надуманной Серёжей симуляции тинейджерских будней в убежище О. Волкова, в которых юноша смирно охраняет пост на пару с Алисой. Но кто-то же бережно отстирывал ему шнурки и латал дырки в брюках. — Ба, это Серый, мой друг. Вот она — Серёжа выходит с ней поздороваться: среднего роста пожилая женщина в строгом костюме, какие носят классные руководительницы, с туго затянутой в жгут на затылке ещё чёрной косой, нетронутой процессом старения. Олег забирает у неё сумки, она принимающе и словно бы вовлекающе смотрит на Серёжу, жмущегося к дверному косяку, своими мудрыми угольками с длинными ресницами. — Здравствуй, мой хороший, — неожиданно обратилась она к Сергею, отворачиваясь к зеркалу и развязывая шейный платок, пока внук раскладывал продукты в холодильник на кухне, — Учитесь вместе? — А, нет, — мямлит Серёжа и завороженно наблюдает за движениями маленьких полных рук — они уже покрылись рыжими пятнышками, а кончики пальцев с возрастом уплотнились. — Мы просто вместе гуляем. — Улым, раз зовёшь гостей, то нужно ухаживать! Поставь чайник вскипятиться. Серёжа смотрит на них, и внутри него поднимается странное, противоречивое чувство. Женщина подходит к внуку и помогает с пакетами. Олег, кажется, начинает заговаривать с ней о грачике, но Разумовский перестаёт их слышать — только нагревающийся чайник заполняет своим шелестом пустоты в сознании. Две синие фигуры на фоне дневного света, льющегося из окна, внезапно волнуют подростка ярче каникул, подарка на день рождение или пятёрки за контрольную. Бабушка так естественно и непринуждённо произносит незнакомые, но ласковые слова на чужом языке. Они обволакивают Олега нежной пеленой, и мальчик, ощущая направленное к нему тепло, перестаёт хмуриться, его напряжённые мышцы расслабляются. Между ними что-то сплетено, оно хрупкое и бесформенное, но вызывает в этих двоих обоюдное доверие. Олег достаёт последние покупки, развязывает полиэтиленовый узелок и раскладывает яблоки в вазочку. Маленькая, круглая рука бабушки тянется к внуку и нежно треплет по волосам. Подросток тает от этого простого касания. Серёжа в тесноте коридора начинает задыхаться — пульс подскочил до самого горла и теперь вязко стекает по стенкам. Мальчик прикрывает рот рукой и жмурится: эти люди не должны его слышать и видеть. Он тихо обувается в ещё влажные ботинки и судорожно дышит, волосы лезут в лицо, пряча его от квартиры. Набрасывает верхнюю одежду и, плотно прикрыв дверь, срывается вниз по лестнице. Ступени плывут под ногами; по ощущениям он просто скатывается вниз, хватаясь за перила, будто гребёт вёслами подальше от этого места. На улице капает противный дождь, ноябрь забирает у Разумовского тепло — оно тонкими струйками пара клубится из приоткрытых губ и возбуждённо смыкающихся ноздрей. Сергей испугался маленькой и полной руки в пятнышках, Сергей сбежал от неё. Она, эта ладонь пожилого человека, передала новому знакомому то, чего у Разумовского не было, но что он, как любой ребёнок, хотел получить. Небеса просчитались, и на Серёжу не осталось. Он лишний. Он всегда и везде лишний. Даже в собственной семье. За дождевой завесой не видно детских слёз. В гостиной Софа горбится над журнальным столиком и листает фотоальбом. Можно даже подумать, что мать уснула, настолько её сутулая фигура напоминает робота, оставленного на подзарядке. — Мам… Ты чего? Она поднимает на сына розовое лицо со сморщенной в горьком притворстве улыбкой. Плакала? Серёжа садится рядом и замечает кадры трёхлетней давности: его рыжая голова маячит на фоне молодых деревьев, американских горок и над облаками, в вышине колеса обозрения. Мать вытаскивает фотокарточки из плёночного кармашка и, едва касаясь, поглаживает их. Точно её сын там, остался навеки вечные в парковой зоне. — Помнишь, — мама пододвигает книжку с воспоминаниями ближе и показывает пальцем. Как если Разумовский пропустил праздник, а она пересказывает подробности, чтобы создать иллюзию присутствия, — тот прекрасный день в июне? Мы ходили в парк аттракционов и ели мороженое. — Помню, конечно, помню, — мальчик кладёт голову на плечо мамы и приобнимает её со спины. — Папа ещё катал нас на лошадях и выиграл нам в конкурсе большую плюшевую обезьянку. — Мы и сейчас можем куда-нибудь пойти. Да? Мать молчит и пустовато улыбается своим мечтаниям о том, что уже прошло. Или о том, что могло бы быть. Её руки тоже в пятнах — но не старости, а вечной аллергической экземы от гелей для посуды. Быт стал средством контроля над ней, способом подавления воли и одновременно единственным спасительным крылом, за которым она может спрятаться с той гарантией, что в момент, когда она грузит вещи в барабан стиралки, тушит кабачки или отжимает швабру над ведром — для отца её не существует. Серёжа не выдерживает. — Мам, давай сходим в парк, сейчас? — он разворачивается к ней лицом и хватает за предплечья. По всему телу Софы проходит странноватая рябь, женщина дёргается, её глаза, как обычно, мутнеют — первая фаза отторжения включена. — Парк… сейчас? Серёжа, что ты… — Пожалуйста, ну ради меня, давай поедем, — мальчик запускает свои длинные пальцы в карман джинсов, но от беспокойного тремора достаёт не сразу. Голубые купюры, обменянные у кассирши в столовой, мотыльком раскрываются в ладони Разумовского. — Будет весело, как тогда, как раньше, обещаю! — он перестаёт думать, что он делает и для чего, только хочется взять её руки в свои и передать ей то же, что передавали пожилые руки в квартире Волковых — пусть мама почувствует, как бесконечно её сын в ней нуждается. В ней, сокрытой за наслоениями дремучей фрустрации. В ней, которая разрешала прыгать по лужам резиновыми сапогами и трогать выползших из нор червячков. В ней, которая покупала ему воздушные шары и смеялась вместе с ним, воображая, что они летят в страну Оз. В ней, которая подбивала больному ребёнку подушки, приносила молоко с мёдом и, прижав холодную руку к его лбу, сбивала температуру, а затем подолгу рассказывала истории из ушедших эпох молодости своих родителей, и родителей родителей… Она подскакивает и выбивает деньги у Серёжи из рук. —Это что? Откуда они у тебя? Быстро говори! — бумажки валяются на полу, и родительница глядит на них так, словно там лежит расстрельный приговор. — Мама, это… — Откуда? — Мы выиграли их в… — Откуда? Мать не видит сына, она угадывает лишь смутную, но ярко очерчиваемую неоном по контуру угрозу безопасности, а потому, налетев на подростка с окончательно застекленевшими неживыми глазами, она трясёт его, будто грушу для битья. Дурацкий мешок для проекции собственных страхов. — Ты украл их? Признавайся, ты украл их? Украл? — орёт она, как заведённая, и всё трясёт острые мальчишеские плечи. Серёже страшно: её рот перекошен, из краёв вылетают брызги, кожа покрылась нездоровыми красными разводами гнева, а пальцы больно сжимают руки почти до самых костей. И внезапно он осознаёт — мать представляет на месте мальчика его. — А если украл, то что, убьёшь меня? Или дашь сделать это ему? — Серёжа и сам срывается на крик. Софа проседает, её брови ошарашенно ползут вверх. Сын берёт её ладони в свои, — Давай сбежим отсюда? Навсегда! Функционал этой бедной женщины ограничен. Израсходовав всю энергию на краткосрочный всплеск, она погружается в спячку. Мать садится на диван, берёт раскрытый альбом, уносящий в весёлый и беззаботный мир клубничной жвачки и милых детских кепочек, и тихо плачет, спрятавшись за шторкой рыжих волос.