Сквозные ранения

Стекла в машине начинают запотевать по мере того, как в салоне становится тепло; Линда ерзает на сидении, скидывает куртку, расслабленно откидываясь на спинку, и Билли оттягивает ворот рубашки: ему жарко от машины или потому, что он рядом с ней? — Тут уютно, — неожиданно заявляет Линда, — прямо как в папиной машине. — А что с ней? — Продал её, — грустно вздыхает девушка, — потом купил новую… Но у неё нет того очарования. — Это верно. Твой старик, видимо, был хорошим, — Билли кладёт руку ей на колено, сжимая, большой палец забирается в прореху на джинсах, касаясь голой кожи. — Я тоже… хороший. — Я не сомневаюсь, — Линда совсем не напрягается, только улыбается, водит пальцем по запотевшему стеклу. — Да… — у Бутчера перехватывает дыхание; он гладит ногу танцовщицы, наслаждаясь моментом. Линда поворачивается к нему, взмахивая ресницами. Он… ничего не ждёт, думает, что девушка просто ловит дозу детской ностальгии; с кем не бывает? Но когда Линда, порозовев, прикусывает губу, не переставая рисовать на запотевшем стекле, Билли невольно выпрямляет спину. Его пальцы сжимают её колено, хотя так и тянется подняться повыше и стиснуть бедро. На запотевшем стекле красуется надпись: «Трахни меня, папочка». До Бутчера не сразу доходит смысл написанного, но, когда он всё понимает, поворачивается всем телом к Линде. Если бы она знала, что он такое, сбежала бы от него с криками, а не обжималась на парковке, но Линда подаётся к нему навстречу, невинно улыбаясь, и Билли сам тянется к ней. Поцелуй выходит неловким, но влажным и жарким. Ладонь Бутчера совсем обхватывает девичье колено. Весь мир за пределами машины перестаёт существовать. Даже Кесслер — теперь мираж; весь мир в Линде. И в их поцелуе.