Алисента. Матерь драконов

      В столице их встречали чудесно — и даже Визерис радостно подержал на руках сперва сына, а после и дочь, прежде чем передать тех нянечкам. Супруг изволил выражать свои восторги относительно их путешествия — он слышал о том, какое впечатление произвела их семья на лордов, радовался возрождению традиций Джейхейриса Миротворца, сожалел о собственной неспособности отправиться в такое путешествие и даже выказал своё восхищение её стойкости, что даже при беременности, Алисента с достоинством пережила это путешествие.       Как ни странно, но муж её даже не раздражал — длительная разлука, никакой интимной близости, радость от возвращения домой, сделали своё дело. Да и сам Визерис не стал сходу разводить суету, проявив понимание. Наоборот, к их возвращению был готов и лёгкий перекус, и даже тёплая ванна — по распоряжению его милости.       Эйгон не слишком цеплялся за отца, спокойно отправившись в детскую, а значит, это время пошло впрок и её сыну, ослабив ту болезненную привязанность к отцу. Конечно, не было никакой надежды, что её мальчик избавится от этой губительной привязанности — не настолько наивной Алис была. В конце концов, посмотрите на неё — взрослая женщина со вполне работающими мозгами и самооценкой, а отрицать свою привязанность к Отто она не могла. Хотя он ей был отцом-то всего семь лет, а не всю жизнь! Возможно, она просто была слишком привязчива и сын унаследовал это от неё. Ту же Рейниру она полюбила тоже очень быстро и сильно.       — Я так рад, что вы наконец-то вернулись! — в очередной раз повторил Визерис, когда она, уже чистая и немного отдохнувшая, пришла к нему в покои для беседы. — И вдвойне счастлив, что, вопреки всем трудностям дороги, ты и ребёнок в порядке, — муж положил руку ей на живот, улыбаясь.       Забавно, но ничто в ней не дрогнуло от какого-то… чувства стыда или неловкости? Алис ожидала, что что-то такое должно быть — всё же Визерис тут хоть как-то, но радеет за ребёнка, который не его, но… видимо, она гораздо более равнодушная сука, чем думала. И к лучшему.       — Не могу сказать, что дорога далась нам так легко, как в былые времена, но ты же знаешь, дорогой, беременность даётся мне без особых осложнений, — она накрыла его руку своей, видя, как улыбка Визериса померкла, а взгляд затуманился. Вспоминал бедную королеву Эймму, очевидно, которой не так повезло со здоровьем.       Наблюдая за тем, как выражение доброжелательности на лице супруга стало натянутым, Алисента даже ощутила странное наслаждение от его боли и печали. Ведь именно он замучил бедную Эймму бесконечными беременностями и родами. И он совсем не ценит тех детей, которых подарила ему она — замечательных, добрых, прекрасных, беловолосых дракончиков. Причиняет им боль своим равнодушием.       Странно, за год она должна была бы остыть. Но, видимо, материнское сердце всегда болит за детей и никогда не прощает тех, кто причиняет им эту боль. Алис вспомнила слова матери из прошлой, такой далёкой жизни, о том, что та была категорически против, чтобы дочь когда-либо жила с мужчиной в её квартире: «Вы поссоритесь-помиритесь, а я всегда буду помнить, как какой-то мужик обидел моего ребёнка». Она, конечно, никогда и не собиралась… но слова вот вспомнились. Непонятные тогда, сейчас они приобрели так много смысла и понимания.       Алисента всегда будет помнить, как какой-то мужик причинил боль её детям и будет причинять в будущем. И в данном случае тот факт, что мужик не просто «какой-то», а родной отец, который должен любить, холить, лелеять и защищать — только отягощает его преступление в её глазах.       Она бессильна защитить Эйгона от этой боли, лишь уменьшить её, окружить своей любовью, но, по крайней мере, она способна причинить боль обидчику в ответ. Это хоть немного, но утешало.       Дальнейший разговор быстро увял и свернулся, Алис лишь кратко рассказала о том, как благостно их принимали и как все убеждались в том, какой замечательной королевой однажды станет Рейнира. Ну и под шумок, пользуясь уязвимым эмоциональным состоянием Визериса — гордого, радостного за дочь и всё ещё печального из-за напоминания об Эймме, — выманила с него согласие на «новый королевский проект» в виде общественных бань. Надо же как-то бороться с этой ужасной антисанитарией! Общественные туалеты, вон, уже есть; уборщики улиц; осталось ещё привить любовь к мытью и чистоте — и, может, жить люди станут дольше, здоровее и не так… ароматно.       Алисента уже представляла ужас бедного лорда Бисбери, но что поделать! И так, вон, почти год от её активной деятельности отдыхал, пришла пора вспомнить, как нескучно живётся мастеру над монетой при королеве.       Следующие три недели прошли благостно и активно — замок приводился в порядок, ибо без хозяйских рук, что её, что фрейлин, все немного расслабились, её фрейлины притирались друг к другу заново, после обновления штата, а Алис счастливо терроризировала мастера над монетой, составляя смету и бюджет, на будущие бани.       Окупаться они, конечно, будут, но со временем и не слишком сильно — так, себестоимость и расходы на персонал покроют, но прибыли не будет никакой. И то, будет это благодаря идеи Лимана, относительно того, что если уж бани будут строиться по всей Гавани, то есть смысл сделать несколько в богатых районах, где цена, как и сам вид бань, будет гораздо выше и дороже. Как сделать их посещение чем-то изысканным придумала уже Алис — достаточно даже её девочкам там пару раз заявиться, чтобы остальные дамы подтянулись, а там, со временем, и мужчины их подтянутся — особенно, если пнуть попариться Харвина с Гвейном. Переговорить с королевской семьёй хотят всегда и все — ради выгоды иль самого факта знакомства.       Благодаря более существенному доходу от элитных бань, смогут свободно существовать и бюджетные для бедняков, в том же Блошином конце, где плата будет весьма символичной, а каждое второе воскресенье и вовсе бесплатным днём. Туда в комплект ведь ещё будет идти и мыло — пусть самое дешёвое, но всё же. И дрова, и работники, и какие-то тряпки для вытирания — в идеале, конечно, чтоб приходили со своим, но у самых бедных едва ли есть подобное. Особенно если речь о беспризорниках, у которых дома вообще нет, а Алис хотела, чтобы даже они, не имея ни гроша, хотя бы раз в две недели, могли помыться.       Вопреки всем опасениям, кстати, новый десница ей каких-то палок в колёса не вставлял — Лионель довольно пассивно наблюдал за привычным состязанием Алисента-Бисбери, не принимая ничьей стороны. В конце концов, король идею одобрил, сама мысль полезная, а остальное — уже не слишком его дело, тем более, что мастер над монетой и без лишних указаний горячо радеет за королевскую казну.       От этого было почти смешно — Алис так долго боялась остаться без поддержки отца, во «вражеском» окружении… а оказалось, что врагов не так уж много и она вполне способна справляться с ними самостоятельно. Да, надо приложить больше усилий, больше времени, больше разговоров — у неё пока нет того авторитета, но это лишь вопрос времени. Однако и без этого Алисента вполне неплохо справлялась. И это заставляло её гордиться собой.       А на начале четвёртой недели, прямо во время очередного Совета, у неё отошли воды. Честно говоря, Алис даже не сразу заметила это — она как раз воодушевлённо грызлась с лордом Бисбери на тему качества материалов для «бедняцких» бань, потому что они не должны быть сделаны из говна и палок, — к тому же в последние дни у неё периодически тянуло живот, что было нормально на таком сроке. На девятом месяце уже болит и ноет всё — что поясница, что живот, что ноги. Не критично, но неудобно. А потом она ощутила влагу на своём стуле и в первый момент сконфужено подумала, что в разгар спора не заметила просто, как её мочевой пузырь дал сбой.       Эта мысль была с ней, правда, ровно до ближайшей схватки, которая как бы намекнула, что это, конечно, может быть и моча, но гораздо вероятнее — воды.       Алисента слегка скривилась — это было пока не так больно, она знала с чем сравнивать, да и паниковать не спешила, уже опытная в таком деле, — и задумчиво уставилась в никуда. Уйти сейчас или досидеть до конца Совета? В конце концов, она почти дожала мастера над монетой! А впереди ещё было обсуждение возобновившихся боевых действий на Ступенях под предводительством принца Деймона и её поддержка вполне могла понадобиться Тиланду… немного подумав, Алис решила посидеть ещё. Едва ли она разродится в ближайшие пару часов, так что оставалось лишь устроиться поудобнее, да не кривиться особо, чтоб не поняли. А то мужчины народ нежный — чуть что и сразу повитуха. А ей-то какая разница где терпеть первые потуги — в зале Совета или в своих покоях?       В итоге она вполне спокойно добилась одобрения своей сметы, таки увеличив изначально планируемый бюджет, действительно поддержала Ланнистера в идее на этот раз отправить подкрепление пораньше, смягчив обиду Визериса на брата, а после, когда все уже просто сидели и пили вино, ощутила, что пора бы и честь знать, отправляться рожать.       — Господа, прошу меня извинить, — она протянула руку к сиру Гаррольду, чтобы тот помог ей встать.       — Ты так рано покидаешь нас, Алисент? — недоумённо посмотрел на неё супруг — обычно она оставалась до последнего, уходя уже вместе с мужем.       — Увы, муж мой, но с вами я свой долг как королевы уже исполнила, теперь пора исполнить его и на родильном ложе, — улыбнулась, слегка кряхтя во время вставания со стула. Дружное общество мужчин тут же уставилось на неё с лицами паникующих сусликов. Вот, о чём она и говорила. Даже сир Гаррольд, придерживающий её под руку, замер.       — У вас начались роды, ваша милость? — самым бледным из присутствующих был, ожидаемо, сир Тиланд — как самый молодой и чувствительный.       — Час назад где-то, — спокойно пожала плечами, наслаждаясь происходящим. — Но, так как за час, я бы всё равно не родила, то решила ещё немного порадовать вас своим обществом, — и кинула говорящий взгляд на лорда Бисбери, как бы говоря, что без своего бюджета она никуда уходить не собиралась. Роды-не роды, а пока не припёрло её — надо было припирать других! Мастер над монетой выглядел глубоко впечатлённым и явно осознающим всю глубину своего положения.       — Позвольте вас проводить, — тут же вызвался Тиланд, подскакивая с места. Супруг чистосердечно пожелал ей удачи, поцеловав в лоб. Прелесть-то какая.       Впрочем, не то чтобы она жаловалась — с сиром Гаррольдом под одну руку, с сиром Тиландом под другую, — она чувствовала себя более чем комфортно.       — Вам следовало сказать раньше, ваша милость, — на правах почти-что-друга высказался Ланнистер, смотря исключительно себе, и ей, под ноги.       — Это не настолько быстрый процесс, Тиланд, — легко отмахнулась. — А мне не в первой, чтобы особо паниковать. Это с Эйгоном я тут панику разводила, а к третьему ребёнку уже как-то успокаиваешься, — особенно с учётом того, что у неё как бы есть гарант от Богов, что роды она переживёт. Ляпота же, ну! — К тому же, как я могла оставить вас там одного? Ступени у нас извечно больная тема, — она тяжело вздохнула и вздох Тиланда вторил ей.       — Никогда не перестану восхищаться вашим… профессионализмом и преданностью делу, ваша милость, — пробормотал Тиланд.       — Люблю свою работу, — рассмеялась Алисента и была при том сугубо честна. Ей действительно нравилось быть королевой, имея при том множество дел, обязанностей, проектов. Если бы не это, то она, скорее всего, умерла бы от скуки.       Наконец её довели до покоев и передали в руки заботливых слуг, а те уж побежали за повитухой и мейстером Орвилем. У тех всё было наготове — опыт-опытом, Боги-Богами, а Алис предпочитала быть ко всему и всегда подготовленной. Тем более, что выживание гарантировали только ей, а не детям, так что… следовало быть осторожной и бдительной.       В этот раз, как и в предыдущий, роды проходили без толпы народу — фрейлин в спальню никто не пустил, были лишь служанки да повитуха с мейстером. Ах, ну и Галия, конечно, потому что эта проникнет везде и всегда, чтобы охранять её жизнь и здоровье. Благо, что девочка тихонько стояла в углу, никому не мешая, потому и, с позволения Алис, все закрыли глаза на это нарушение приказа. Даже королеве позволено иметь любимицу среди своего штата, тем более одну, тем более самую младшую. Да и оставалась Алисента строга и справедлива ко всем — и, в случае чего, Галия огребала ничуть не меньше прочих девочек. Как похвалы, так и ругательств.       Роды были недолгими — с каждым разом, кажется, становилось немного легче, а потому уже через два часа уставшая, но счастливая Алисента держала на руках своего сына. Маленького, ужасно крикливого с первых минут своей жизни, сребровласого и фиалковоглазого.       — Настоящий принц Таргариен, да? — она широко улыбалась, наблюдая, как жадно присосался к её груди младенец. — А мама там так, рядом постояла во время зачатия, — из угла раздался хрюк Галии, который Алис проигнорировала. — Мой Эймонд.       — Принц Эймонд, да? — с улыбкой переспросил Орвиль, вытирая руки от крови — в этот раз ему дозволили не только наблюдать, но и помогать. Растёт! Молодой мейстер, в целом, отлично сработался с её повитухой со временем и даже работал в Акушерском доме, получая обширный опыт, которого лишены обычные мейстеры, что только в замках служат. Даже начал писать собственный трактат о женском здоровье и родоразрешении… кажется, она сделала из него первого гинеколога в Вестеросе, прелесть-то какая.       — Да, я назову его так, — сказала мягко, но уверенно. Хватит уже. Первого её сына назвал Визерис с подачи Отто, дочь — по её желанию, но из-за влияния Рейниры на отца. Этот же ребёнок только её и у Визериса нет никакого права давать ему имя. А его отцу она и так милость оказывает — буквально в его честь называет, одну букву в имени переместив.       — Прекрасное имя, ваша милость, — с абсолютным покерфейсом покивал Орвиль и Алис сдержала смех. Ах, до чего же хорошо иметь преданных только ей людей! Вот оно — окупается воспитание при себе и под себя, с покровительством и хорошим отношением. А стоило всего-лишь немного выделить юного помощника великого мейстера пять лет назад.       — Великолепное! — вставила свои пять копеек из угла Харлоу с самым коварным выражением лица. Маленькая догадливая паршивка. Но так как на том девочка и умолкла, то Алисента просто иронично взглянула на неё, поймав преисполненный сарказма, но одобрительный оскал.       Алис вернула свой взгляд к сыну — самому важному и прекрасному созданию в этой комнате, ощущая, как её переполняет любовь. Ровно такая же сильная и всепоглощающая, как и прошлые два раза — она так сильно, безумно любила быть матерью! И всё это — Визерис, беременность, роды, — в абсолюте стоили того, чтобы потом прижимать к груди этот маленький комочек счастья. А в этот раз она даже получила немалое удовольствие в процессе создания этой маленькой, но такой драгоценной жизни.       — Мой прекрасный, бесконечно любимый маленький принц, — нежно прошептала, наклоняясь к наевшемуся и засыпающему сыну, касаясь носом его редких, мягких волосиков. Её дети даже пахли прекрасно — молоком, невинностью, любовью и счастьем. Так пах её персональный рай, абсолютное блаженство.

***

      — Он совсем как я и Хель, — заключил Эйгон, впервые увидев младшего брата. — Только пока не такой симпатичный.       Алисента рассмеялась, прижимая старшенького к себе и целуя в макушку.       — Это пока что, счастье моё, с возрастом вы все становитесь гораздо симпатичней, — она игриво пощекотала его бочок.       — Ай, мам! — рассмеялся Эгг. — Я это знаю! Хель тоже выглядела не очень когда родилась, но теперь-то она красавица! И valonqar тоже будет! Таким же красивым, как ты, я и Хель, и Нира, — сидящая здесь же на краю кровати Рейнира, с Хелейной на руках, рассмеялась.       Хель не проявляла особого интереса к новому члену семьи, гораздо больше увлечённая своей мягкой игрушкой-бабочкой, у которой были части тела сшиты из разных видов ткани, а ещё длинные усики из спиралек с проволокой внутри и которые было очень интересно гнуть в разные стороны. Развивающие игрушки в средневековых условиях, да. Туда же идут и мягкие мячики-антистрессы из разных тканей с крупой внутри для развития мелкой моторики, и дощечки с разными углублениями и колечками, которые можно крутить, и паззлы, и конструкторы, и даже солёное тесто. Пока её девочка ещё не начала говорить, но вполне понимала речь, обращённую к ней — пусть и через раз, и только при определённой интонации. Ничего, Алис была уверена, что однажды дочка сможет жить полноценно и счастливо, пусть и… в своём мире. По крайней мере, она всё для этого сделает.       — Значит, меня ты вспомнил последней, да? Старая mandia больше некрасива для тебя, да? — с притворным негодованием надулась Рейнира.       — Нет! Ты очень красивая! И не старая! — тут же принялся отрицать всё Эйгон.       Алис лишь счастливо улыбалась, наблюдая за всем этим — её дети были прекрасны и все рядом с ней, живые, здоровые и счастливые. Это ли не счастье?..       Вскоре её старший сын устал просто сидеть на кровати и ушёл играть на ковёр в углу, вместе с Хель. Удивительно, но мальчик ладил и понимал сестру чуть ли не лучше чем она сама — вопреки и юному возрасту, и активному характеру, в Эгге неизменно находились нежность и терпение к младшей сестре. Да и сама Хелейна удивительно спокойно реагировала, если её брат разводил суету — насколько уж дочка не терпела внезапных, шумных звуков от других людей, настолько же игнорировала их, когда шумел Эйгон, пусть тот и пытался этого не делать, помня, как Хелейна такого не любит.       — Как ты? — Нира придвинулась к ней ближе, беря её руку в свою.       — Лучше всех, — искренне улыбнулась Алис. — В абсолюте счастлива и пребываю в стране розовых фей и единорогов, — рассмеялась она. Рейнира насмешливо фыркнула, прислоняясь головой к её плечу и задумчиво, с улыбкой, глядя на Эймонда, что спал у неё на руках.       — Ты всегда такая счастливая после родов, — задумчиво пробормотала принцесса, протягивая свободную руку к личику своего… ну, пусть будет всё же брата. — Даже не верится, что совсем недавно было всё… это.       — Ну, мне-то прекрасно верится, — иронично ответила, потому что и живот ещё не сошёл, конечно, и между ног весьма ощутимо саднило. — Просто в сравнении с той абсолютной любовью, которую ощущаешь, беря своё дитя на руки, всё остальное меркнет. И любая боль воспринимается незначительной и второстепенной, по сравнению с тем чудом, которое приводишь в мир.       Между ними повисло молчание, наполняемое смехом и бормотанием Эйгона, что активно рассказывал и показывал что-то Хель в углу спальни. Малышка, хоть и сидела молча, но внимательно наблюдала за движениями брата — Эгг уже усвоил, что лучше всего сестра воспринимает цикличные, повторяемые действия и мог спокойно повторять одно и то же, по три, а то и пять раз.       Алисенту всякий раз поражало насколько сильно ей повезло с первенцем — да, Эйгон не был идеальным ребёнком, но дети таковыми быть и не должны. Однако её мальчик был бесконечно добрым, чувствительным, тактильным и ласковым. При том удивительным образом сочетал в себе, даже в свои почти четыре года, и детскую активность — а Эйгон был очень активным ребёнком, — и терпеливость по отношению к младшей сестре, и понимание к ней. Ведь Хелейна была не такой как он, не такой как другие дети, с которыми Эйгон знаком. Алис безмерно гордилась своим сыном и собой — потому что, видят Боги, было непросто построить всё это так, чтобы оно работало и чтобы ни один из её детей не чувствовал себя… менее любимым или нужным, хотя бы с её стороны.       — Я иногда начинаю думать о том, что… хочу стать матерью, — на грани слышимости нарушила молчание Рейнира. Алисента чуть сжала её ладонь, что всё ещё лежала поверх её. — Смотрю на тебя, на младших, вижу как ты счастлива, даже вопреки тому, что не любишь их отца. И как они любят тебя. И я… я думаю о том, а каково это — любить кого-то вот так? Безмерно, безгранично, что любая боль, что ты сам — всё отходит на второй план. Как матушка любила меня и каждого своего нерождённого или мертворождённого ребёнка. Как ты любишь Эйгона, Хелейну и Эймонда. Мне кажется… то есть, я хочу… — Нира замолчала, хмурясь и сжимая губы.       Алис не торопила и не подсказывала ничего — понимала, как это важно и сложно для неё. К такому можно прийти только самой. Да, иногда обстоятельства толкают в сторону таких выборов — Алисента-то, вроде бы, и думала, что готова стать матерью в первый раз, да только о желании стать мамой там и речи не шло. Это уже потом, став ею, родив Эйгона, ей бесконечно повезло оказаться в числе тех женщин, что любят своего ребёнка вопреки и просто потому что. А ведь могло всё быть и совсем иначе — послеродовая депрессия, неприятие ребёнка от нелюбимого мужчины, равнодушие или даже проецирование гнева на жизнь и окружающих на ребёнка.       Алисенте повезло, что она вот такая — с материнскими инстинктами, с безусловной любовью к детям, но ведь так везёт не всем.       — С каждым днём я всё чаще думаю о том, что хочу ребёнка, — всё же продолжила Нира. — Не потому, что должна, как наследница отца, а потому что хочу иметь кого-то… кого буду любить, о ком буду заботиться и кто будет любить меня в ответ. Любить так сильно, чтобы обо всём на свете забывать. Как ты или мама, — Рейнира подняла на неё глаза и кое-как, но улыбнулась. Алис в ответ поцеловала её в лоб, так как обнять по крепче физически не могла — сын всё ещё был у неё на руках. — Но при том мне очень, очень страшно. Даже снится иногда, что я… на месте матушки, а мои служанки держат меня за руки и ноги, пока мейстер… — Рейнира шумно вздохнула, прерывая свою речь.       Алисента кинула взгляд на безмятежно спящего Эймонда, после чего аккуратно переложила того на кровать, чтобы всё же обнять принцессу, прижать к себе покрепче, чтобы Нира точно знала, что Алис прекрасно её понимает. Алисенту саму всё ещё иногда перетряхивало всю, стоило только вспомнить ту картину! Что уж говорить про Рейниру, для которой на кровавой постели была не просто «знакомая женщина», а родная мать.       — Я хочу этого, — едва слышно, сквозь тихий всхлип, сказала Нира, пряча лицо в изгибе её шеи. — Хочу, но так боюсь.       И всё, что оставалось делать Алис — это обнимать Рейниру, утешительно гладя по спине и волосам. Потому что ни одна пустая фраза или обещание не уняли бы её страх, потому что не было никаких гарантий, которые Алисента могла бы дать принцессе. Всё, на что она была способна — это быть рядом и относиться серьёзно ко всем страхам и волнениям подруги.       Алисента лишь надеялась, что это хоть как-то, но поможет ей.

***

      Гвейн ужасно, ужасно скучал по сестре — впервые они были в разлуке так долго, более полугода он не видел ни Алис, ни своих племянников. Кажется, никогда он ещё не чувствовал себя таким одиноким, не имея возможности увидеться со своей семьёй, даже без знания, что сестра где-то рядом. Обычно он всегда знал, что, случись что, и он в течение часа, максимум — нескольких, сможет быть рядом с ней, поговорить, взять на руки Эйгона или Хелейну. И даже когда им случалось не видеться неделю или две, такая возможность всегда была.       На этот же раз Алисента просила его остаться в Гавани, потому что не было никого, кому бы она доверяла так, как ему и кто-то должен был оставаться в столице, сосредоточении её власти.       В какой-то степени Гвейн даже гордился этим. Пусть он был не лучшим братом, никудышним защитником для своей семьи, но всё же Алисента доверяла ему. Он понимал важность своей миссии, причины того, что он остался в столице, но сердцу от того было не то чтобы легче — ни сестры, ни племянников и даже лучший друг отправился в то же путешествие. Совсем один.       — Ты самый очаровательный младенец, которого я когда-либо видел. Такой же прелестный, как твои брат и сестра, — самозабвенно сюсюкал Гвейн, укачивая на руках своего младшего племянника. Не описать словами, в каком ужасе он был, когда узнал, что его сестра, будучи в таком хрупком положении, часами трясётся в карете. Не мог не осуждать Алисенту, что предпочла здоровью своему и своего ребёнка, политическую выгоду. Иногда сестра была слишком, слишком, похожа на их отца.       — И такой же совершенно похожий на отца, — донеслось ворчание с постели.       — Неправда, у него твои… — Гвейн пристально всмотрелся в пухлое личико, искренне стараясь найти сходство с Алис. Со старшими получалось однозначно: Эйгон был очень похож на мать и формой лица, и губ, и разрезом глаз; у Хелейны были брови как у матери, нос, форма лица, опять-таки. Ну… — У него твой лоб, — не факт, что это было так, но он старался!       Скептицизм сестры был виден невооружённым взглядом.       — Где, кстати, мой старший племянник? А то я пришёл и меня всё ещё не попытались сбить с ног, — перевёл тему Гвейн, хотя вопрос и правда был волнующим. Племянницу он уже навестил — девочка как раз спала, а вот старшего племянника так и не увидел, что было странно.       — Отправился с Рейнирой в Драконье Логово, выбирать яйцо для младшего брата, — он в ответ покивал, словно проникся важностью момента так же, как и сестра.       На деле же, пусть это было и не слишком правильно, но Гвейн был рад, что яйцо Хелейны так и не проклюнулось. Огнедышащая, неконтролируемая ящерица рядом с детьми, очень напрягала. Конечно, сестра ему уже не раз пыталась объяснить, что драконы разумны, что у них связь со всадниками и их семьёй, что дракон никогда не навредит своему человеку, но, Боги, даже домашние псы иногда кусают хозяев. А это дракон! Способный дышать огнём! И, конечно, Солнечный Огонь был милым созданием, ласковым и вроде бы не опасным… но даже он поджигал ковры и счастье, что рядом кто-то был и это не закончилось трагедией. Не обязательно ведь даже, чтобы Эйгона задел огонь — мальчик может просто задохнуться от дыма!       И его искренне поражало спокойствие Алис, которая обычно тряслась над своими детьми, да и в целом была довольно… бдительной, вплоть до паранойи. О чём вообще речь, если все острые углы в её спальне и в детских комнатах были оббиты мягкими плоскими подушечками, чтобы никто из детей, не дайте Боги, не разбил себе голову случайно. А тут была прямая угроза и его сестра просто игнорировала её, слишком поглощённая своей страстью и восхищением драконами.       Поэтому, пусть вслух он такого никогда и не скажет, но всё же надеялся, что ещё одного маленького дракона в покоях детей не появится. Взрослый дракон, которого контролирует взрослый же всадник, всё же воспринимался как-то безопаснее, чем огнедышащий детёныш в компании младенца.       — Как ты только не отправилась следом? — фыркнул Гвейн, представляя, как страдает от этого сестра. Иногда её помешанность на драконах даже пугала, но пока она не лезет им в пасть — это можно пережить. Не говоря уж о том, насколько деятельной обычно была Алисента и насколько невыносимым было для неё безделье.       — Молчи, Гвейн, просто молчи, — взгляд Алис был почти убийственен. — Этот клятый старик мне просто мстит, убеждая Визериса в том, что «её милости необходим абсолютный постельный режим после родов», — пискляво перекривляла великого мейстера.       Он рассмеялся, но решил мудро промолчать о том, что обычно все женщины минимум несколько месяцев проводят в постели после рождения ребёнка, восстанавливаясь, и месть столь нелюбимого Алис мейстера тут ни при чём. Иногда его сестре надо было на кого-то злиться, когда она маялась от скуки. И пусть лучше это будет великий мейстер, чем он сам или кто-то из её приближённых.       — Мне кажется, что ещё немного и я начну сходить с ума от скуки, — драматично заявила Алис, откидываясь на подушках и прикрывая лоб рукой. — Я схожу с ума. Изнемогаю. Деградирую! — Гвейна трясло от сдерживаемого смеха от такой актёрской игры сестры, но он мужественно себя сдерживал — у него на руках спал племянник и будить его отнюдь не хотелось.       — Я уверен, что ты справишься с этим тяжким испытанием, — нарочито-серьёзно произнёс.       — Сомневаюсь, — фыркнула сестра, закатывая глаза и вновь привставая, чтобы протянуть к нему руки, требуя своего ребёнка. С сожалением, но Гвейн был вынужден расстаться с племянником, напоследок нежно поцеловав того в лоб.       Боги, как же он любил этих детей.       

***

      Помимо возвращения сестры и племянников, Гвейна безумно радовало и то, что наконец-то вернулся Харвин. Боги свидетели, без лучшего, и единственного, друга ему было тяжело — было не с кем даже просто поговорить особо. Конечно, сейчас в страже к нему относились гораздо лучше, чем несколько лет назад и приятелей хватало, но приятель — это вам не лучший друг, которому можно доверять и говорить свободно.       Зато теперь, когда все его близкие люди снова были в одном месте, всё налаживалось и становилось как прежде.       Это было прекрасно. Правда. Гвейн очень любил стабильность, размеренность и комфорт, ту действительно хорошую жизнь, которую они с сестрой построили в Гавани. Особенно с тех пор, как отца здесь не было. И пусть Гвейн никогда не забудет, никогда не простит себе тот удар, пусть это никогда ничто не оправдает, но… Алисента знала, что делала. Была достаточно храбра, чтобы действовать. И достаточно ужасна, чтобы манипулировать им так, как не мог даже отец.       В конце концов, он сам позволял ей это. Если он сам не мог быть ей щитом, не мог защитить её, то лучшее, что на что Гвейн способен — это играть по её правилам. Когда мужчина слаб, то сильной становится женщина, да?..       — Какие-то мы с тобой сегодня молчаливые, — заметил Харвин, вырывая его из задумчивого созерцания вина в чаше.       — И грустные, — согласно хмыкнул Гвейн.       Это была их традиционная еженедельная встреча в таверне, которая должна была пройти в лёгких дружеских разговорах, но, очевидно, они оба были не в лучшем настроении. Лично он просто внезапно погрузился в тяжелые мысли, вспомнив тот… инцидент. Но вот что было с Харвином?       — Я просто вспомнил кое-что немного… расстраивающее, — передёрнул плечами. — А с тобой что?       — Со мной?.. — друг растерянно взъерошил волосы, выглядя непривычно потерянным. Для всегда спокойного, собранного Стронга — это и правда было очень нетипично. — У меня всё хорошо, просто… Нира, вроде как, хочет ребёнка.       Гвейн с непониманием наклонил голову к плечу, пытаясь понять в чём же суть проблемы.       — Но ты же вроде бы хотел этого? То есть, был согласен ждать, когда принцесса будет готова, но хотел? — они и правда уже говорили о том, что Харвин хотел бы стать отцом, иметь ребёнка от своей дорогой супруги, но именно она была пока не готова к этому.       — Мхм, — кивнул Харвин. — И сейчас хочу. Но Рейнире это даётся тяжело, она хочет, но… это тяжело. Она видела тело своей матери, ты знаешь, — о да, он знал. Сестру долго ещё трясло, когда она рассказывала ему о зрелище королевы Эйммы со вспоротым животом, распятой на кровавых простынях. — И не может об этом не думать. Я пытаюсь её успокоить и поддержать, вот только получается это у меня не слишком хорошо. Чувствую себя бесполезным.       Всё, что мог сделать Гвейн — это лишь понимающе посмотреть на друга и положить тому руку на плечо в знаке поддержки. Кому, как не ему знать, каково это — хотеть поддержать дорогую тебе женщину и быть совершенно бесполезным, бессильным?       — Просто будь рядом, — вырвались из него банальные слова, на что он получил лишь скептический взгляд. Потому что, конечно, Харвин и так рядом, и так старается поддержать принцессу изо всех сил. — И, возможно… просто позволь ей справиться с этим самой?.. — неуверенно продолжил. Гвейн так поступал, потому что Алисента была умнее, решительнее и отчаяннее него. Хитрее, амбициознее, жёстче. Правильный ли это совет? Или это он настолько бесполезный, как о том любил говорить отец? Пекло его знает.       Но, возможно, это и правильно. Как сказала однажды сестра — женщина человек полноценный, со своими проблемами справиться способна сама. И в таком случае «просто быть рядом» — вполне неплохое решение.