Любовь окаянная

      

I

      Колокола церковной башни бьют гулко и тревожно, возвещая ангелам небесным, чтобы встречали они душу отмаявшуюся. Помер князь Дагмар, и похоронную церемонию уже дня три как проводят. Гроб, добротный и большой, из ценного чёрного дуба, выделан изнутри бархатом. А вокруг покойника цветов душистых видимо-невидимо, и всё розы белые с крохотными лепестками — то последняя воля умирающего. Велел старший Дагмар схоронить его в цветах чайной розы. Говорили, что аромат тот принадлежал его покойному супругу, почившему при родах, и никто почти этого не помнил. Но желание умирающего исполнили. И потому дух ароматный чуть ли не с ног сбивает в жарко натопленном полуденным солнцем храме.       Аран жмётся к родителям, что стоят с понурыми головами, изредка утирая скупые слёзы. Кто бы что ни говорил о старшем князе, к семье наместника он был добр. Чонкаши стоят перед ними, и Аран прячется за широкую спину Хоби. Но всё же не сдерживается порой: поглядывает украдкой на молодого княжича, взволнованно комкая нарядный вышитый фартук, и снова прячется за спину названого брата. В какой-то миг омеге становится тревожно за него: альфа бледнее обычного, и взгляд его, пустой и равнодушный, глядит поверх голов священнослужителей. Ежели бы Аран не знал, что в гробу лежит родной отец княжича, подумал бы, что тот хоронит совершенно чуждого ему человека. И вот то странно, что в густом переплетении ароматов цветков розы Арану слышится горький сгусток хвои и смолы. Но та горечь вовсе не от горя и переживания, а от непонятной злости, от отчаянной тихой ярости, клокотавшей внутри альфы. Аран снова смотрит на Сандомира украдкой, а в омежьем сердце жалость к нему разливается. Теперь он видит: бледность альфы не от горя и усталости, а от ярости, красные глаза не от пролитых слёз, а от гнева невыплеснутого, сжатые кулаки не от бессилия перед горем, а от невозможности обрушить на всех свою ярость. И кажется Арану, что больно княжичу, но не телесною болью, а душевною.       Хор церковный тягучим басом гремит, вырывая омегу из своих раздумий. Аран вздрагивает под звук молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба. Толпа людская потянулась к молодому княжичу выразить своё соболезнование, и омега оказывается зажат меж родных так, что некуда ему деваться. Он опомниться не успел, как стоит прямо перед бледным альфой, бездумно и равнодушно принимающим соболезнования от очередного сострадальца. Но как только омега предстаёт перед ним, княжич словно впервые воздуха дохнул — так и задышал глубоко и часто. Глазами своими тёмными моргает пару раз и взгляд из пустоты на омегу обращает.       Аран дар речи теряет, смотрит в глаза Сандомира и слова вымолвить не может. Краем уха слышит, как тата позади него засуетился, и лишь тогда выдыхает: — М-мои соболезнования, княжич. Пусть душа вашего батеньки в раю возрадуется.       Сандомир руку его обхватывает, в своей ладони сжимая, и в щёки коротко целует троекратно. Аран не отнекивается, сам горячими губами целует холодные бледные щёки княжича и в порыве душевном руку ему сжимает в ответ. — Благодарю, — выдыхает Сандомир, цепким взглядом смотря на Арана. — Только отныне не княжич я, а князь — хозяин над всеми землями и над всеми, кто на этих землях живёт. Запомни это.       Аран отскакивает от альфы, как ужаленный. Вмиг вся жалость его к нему улетучивается. Быстро его вернули с небес на землю — нет и не было в молодом князе души.

II

      Лес звенит и дышит изумрудной листвой, распеваясь тихой птичьей трелью. Ежели бы не шёл Аран с похорон, этот день показался бы ему чудо как хорош. Он смотрит вслед телеге, на которой едут старшие, а сам Аран в кругу нескольких друзей отстаёт. Идут не спеша, от духоты слегка платками обмахиваясь, но под тенью раскидистых ветвей желанная прохлада настаёт. Тягостные мысли после траурной службы постепенно улетучиваются, и яркость летнего дня заслоняет мрачную картину похорон. Вскоре и разговоры оживлённые начинаются, тихое хихиканье омежек, а беседы все о молодом князе: каков он, статный, красивый и непостижимо таинственный. Аран молчит, в беседе не участвует, но краем уха слушает, ловит цепко слова об альфе, замечая косые взгляды. Кажись, все в поселении знали про их с князем встречу у колодца. Никто осуждения не выказывал, но пересудов много было. — Наш Арани двух альф зараз пленил, — раздаётся чей-то знакомый голос. — За двоих держится, не отпускает. Как же так, Аран? — шутливо бранится молодой омега.       Аран от услышанного весь вспыхивает смущением и гневом. Длинную косу через плечо перекидывает и воздуху набирает, чтобы отпор дать наглецу, но выдохнуть не успевает. — Кому гарбуза выкатишь: Тиварду али князю? А сватов как ожидать будешь: одного утром, другого к обеду? — подхватывает второй озорной омега.       Хохот громкий проносится по рощице, а Аран воздухом давится. Молчит он в ответ, хоть в другой раз не смолчал бы. Смотрит в лица, перекошенные от смеха, и никого из друзей не узнаёт. Неужто это зависть их душит? Хватило лишь пересудов, чтобы Арана посчитали легкомысленным, и никто из друзей сомнения не выказал? Убегает Аран. Сам не верит, что злых слёз сдержать не может. А вдогонку доносится ещё больший смех…

III

      Летний зной неспеша сменяется прохладой ночи. С лесистых гор потянулась влага, что к утру туманом опустится на поля. Как бы ни был красен летний день, с лужайками душистых цветов, с порхающими бабочками и мотыльками, жужжащими пчёлами, ночь в летнюю пору по-особенному хороша. Луна на небе светит ярко, прохладный ветерок обдувает лицо, и дышится легко и приятно. Настал тот момент вечера, когда после всех дел и доброго ужина хозяева готовятся ко сну: раскладывают полати для ребятни, стелют соломенники поперёк половиц, взбивая пух гусиный в подушках. Пока омеги заняты постелью, отцы семейств покуривают трубку-другую на крыльце, испуская табачный дух вокруг. Вдалеке песня послышалась — голос молодой да звонкий, но полный грустного томленья, будто жаль чего:

Зачарована, сумна засинає далина у неба на руках.

Ми на березі ріки, б’ються хвилями роки,

То є ріка життя.

Понад берегом іде, але хто її знайде

І хто згадає знов?

      Омега поёт тихо, усевшись на крыльце и свесив кудрявую голову. Поёт проникновенно, прикрыв глаза и обхватив колени тонкими руками. И кажется ему, что тот, о ком он тоскует, в этот раз не пройдёт мимо, что этим летним вечером его непременно услышат. — Бранко? Ты чего на крыльце расселся? Ночь на дворе, — тихо зовёт его родитель. — Иди спать. — Сейчас, тата, — просит омега и к руке протянутой ластится.       Ему приглаживают вихры, мягкие, тёмные, в глаза глядят с добротой, понимающе, но всё же тянут в хату. — Идём, сынок. Не стоит понапрасну ждать.       Бранко не перечит, только вздыхает судорожно и на улицу слёзный взгляд кидает, прежде чем скрыться за дверью. Омега отдал свое сердце тому, кому оно вовсе не нужно. У Бранко и надежды-то нет: все в округе знают, что Тивард никого, кроме Арана, не видит, и что дело к свадьбе идёт. Даже родитель его из жалости, по-доброму робко, просит не ждать напрасно. Но как это объяснить своему бедному сердечку? Как не ждать и не надеяться? И прежде, чем зашторить оконце, Бранко глядит в темень ночи, будто в своё беспросветное чувство.

І хто згадає знов?

Світ, коли не було нас,

Але ангел в перший раз

Подарував любов.

IV

— Я согласия своего не давал!       Аран красный, как шиповник, и глаза янтарными молниями плещутся. Омега в ярости, но перед родителями сдерживается. Сватовство Тиварда они приняли и гостей дорогих встретили как положено, да только вышитый рушник Аран так и не вынес: заперся в комнате и носу не кажет, заставляя краснеть папу от стыда и бледнеть от страха отца. — За Тиварда не пойду! — сказал, как отрезал, Аран, отвернувшись от Жельки с гневным лицом. — И пусть не ждёт! Не выйду! — А за кого же тогда пойдёшь, сыночек? — устало отзывается Желька, присаживаясь на широкую лавку, снова тревожно теребя вышитый фартук. — И не говори, что незамужним хочешь остаться — выбора у тебя нет. А у нас — времени. — Отчего же, тата? — Аран кидается к родителю, смотря слезливым взглядом, полным мольбы. — Не хочу я ни за Тиварда, ни за кого другого! — Княжич… Князь Дагмар тебя заберёт, ежели за Тиварда не пойдёшь.       Аран застывает как вкопанный, вмиг подбираясь от услышанного. — Не посмеет! — А кто ж ему указ-то? Кто против князя пойдёт? Заберёт, ни у кого не спросит. Или ты отца под монастырь подвести хочешь? Неужто до сих пор не разглядел, каков твой альфа жесток? — Мой альфа?! — ошарашенно выдыхает Аран, хватаясь за грудь, где под сатиновой рубашкой перлина проклятая горит. — А то чей? — Желька сам чуть не плачет, смотря на сбитого с толку сына. — Не отступится князь от тебя, ежели выхода у него другого не будет. Сам Господь дал нам время: покуда траур в Другетском замке и душа покойного князя в мытарствах ещё, не будет в поместье свадьбы. А когда заявится молодой князь — ты уже за мужем будешь, как за стеной, здесь, рядом с нами. Уж мы вас в обиду не дадим. Аран молчит, невидящим взглядом в пол смотрит. Слова родителя только теперь до него доходят, и суть он в них слышит. Да только почему-то нежелание стать супругом Тиварду сильнее страха перед князем. Он головой качает, не соглашается. К родителю своему плетётся с поникшими плечами и в его объятия с тихими слезами падает. — Что мне делать, тата? — Выйди к Тиварду. Подари рушник, вышитый тобою, улыбнись ему и в глаза его добрые погляди. Любит он тебя и никогда не обидит. Стерпится — слюбится.       Не верит Аран словам этим. Уж лучше ненавидеть, чем терпеть. Лучше пусть чувства кипят, чем тухнут в смирении и тяготах. — Послушайся старшего и не перечь. Пойдём, сынок, — Желька мягко тянет сына, заставляя его встать на ноги. Приглаживает ему нарядную рубаху и фартук. Повязывает ему вокруг тонкой талии пояс вышитый, накидывает на округлые плечи платок яркий с войлочными кистями и в руки кладёт белоснежный рушник, вышитый по краям.       Уж не помнит Аран, как в горницу вошёл, на ватных ногах еле ступает и дышит через раз. Глаз поднять не может, хоть и чувствует, как голубоглазым взглядом его прожигают. Нет у Арана сил взглянуть на Тиварда, и то, что рушник до сих пор из его рук не выпал, есть заслуга родителя, что за локоть его крепко держит.       В горнице заметно оживились: побледневший Добран заулыбался, Хоби довольно плечи расправляет, рядом с сыном Агица заохал-запричитал, расхваливая красоту Арана, а Тивард навстречу ему подымается, весь горя нетерпением. Лишь теперь Аран смотрит на друга, подняв на альфу свой растерянный взгляд.       Когда люди прознали про Тиварда и про то, что Милан его за омегу выдавал, мало кто нашёлся, что осуждал его. В тяжкие дни подневолья у австрийского императора жизнь молодого альфы была предрешена задолго: в солдаты или, ещё хуже, в рекруты — на долгие года на чужбину. И потому порыв родительский скрыть от солдатчины единственного сына был им понятен. Хоби долго ещё думал над тем, как пошутила с ним судьба, но вскоре и сам над собой посмеялся: «Пусть и потерял я жениха-омегу, но приобрёл хорошего друга. Тому и быть!» — бодро заявил Хоби. А сегодня он рядом с Тивардом пришёл сватом в дом Пакошией. — У вас товар, у нас — купец, — сват, румяный и пухлый омега с соседнего двора, улыбается так, что чуть щёки не трещат. — У вас омега, у нас — молодец! — Гости дорогие, желанны вы нам! У вас ключ, у нас — замок. У вас шмель, у нас — цветок!       Сват кланяется, кладя на стол ароматный каравай, и ждёт, когда Аран с рушником подойдёт. Тот всё же не решается, пока Желька его не подталкивает мягко. Руки чуть дрожат, когда Аран протягивает вышитый рушник Милану. — Подойдите, дети мои, — Милан призывает и альфу, и омегу, расстилая рушник перед ними, вкладывая ладонь Арана в руку Тиварда, тем самым закрепляя их согласие на брак.       Аран стоит, потупив очи, вовсе не из-за скромности, а чтобы скрыть нежелания своего. Чуждо ему это сватовство, не по сердцу и жених. Но добровольно встаёт рядом с ним, не ослушиваясь родителей. Тивард же рядом с ним не надышится, не налюбуется. Ладонь крохотную в своей руке сжимает и плечом трепетно касается.       Вновь за стол присаживаются, но Хоби сетует, что отец его запаздывает — должен был староста Чонкаш быть среди сватов. Но едва о нём вспомнили — входит Нейтан в хату. Вид его понурый и смурной Хоби настораживает, на отца глядит с тревогой, пока остальные, ничего не подозревая, весело кличут гостя к столу.       За спиной старосты двое жандармов являются, ремни от ружей на груди сжимая. Едва завидев столь странных на сватовстве гостей, все притихли, с волнением и тревогой смотря на старосту. — Прости меня, Милан… — Нейтан свешивает голову, взглядом полным сожаления смотря перед собой. — Не оставил мне выбора пан офицер! Крепись, кум. Тиварда в солдаты забирают…       Милан вскакивает, с тихим вскриком хватаясь за сердце, хозяева и гости вслед за ним поднимаются, смотря на старосту ошарашено. — Отец, как же так? Набор был уже, — Хоби выходит вперёд, загораживая побледневшего Тиварда за спиной. — Список пану уряднику подали и Тивард в нём не значился.       Староста чуть мнётся, горло прочищает, взгляд виноватый не поднимает. — Недобор, говорит… Один ещё надобен. А пан офицер мне выбрать велел… Ты прости, кум! — Нейтан к Милану тянется, впервые осмеливаясь посмотреть в его заплаканные глаза. — Не было у меня другого выбора. — Меж кем выбрать, отец? — Хоби не унимается, Тиварда ещё шире загораживает и на старшего смотрит с подозрением. — Таиться не буду, чего уж скрывать… Между Тивардом и… тобой, сынок. Должен был я выбрать одного из вас, чтоб в солдаты записать и… в полк австрийский отправить, — староста вновь на Милана смотрит: — Ежели говорить со мной более не станешь — пойму, кум. Но и ты меня пойми! Пойми и прости…       Шум неимоверный поднимается в горнице — все наперебой несправедливости такой возмущаются. Арану кажется, будто солнце за окном потухло — потемнело всё вокруг вмиг, и сердце забилось сильно в груди. Он за Тиварда цепляется, в глаза его голубые смотрит, не скрывая печали. Тивард и сам в его руки впивается и смотрит взглядом, полным волнения и отчаянной нежности. — Аран!.. — голос альфы хрипит, когда он прижимает к себе безвольно повисшего омегу. — Любый мой, дождись меня! Я к тебе вернусь, чего бы мне этого не стоило! Только дождись!       Аран ничего и вымолвить не может, как его оттаскивают от Тиварда, самого альфу под конвой ставя и руки ему за спину заламывая. Вокруг крики, ругань, плачь и причитания — все не на шутку всполошились. Милан вслед за сыном с рыданиями кидается. На плачущего омегу жандармы чуть ружья не выставляют. Дальше крики и возмущения уже на улице раздаются.       Едва Аран выходит за порог, видит того самого высокого альфу в красном мундире и со шпагой на поясе, что рядом с князем Дагмаром был в тот первый день их встречи. Радимир лишь мазнул по лицу омеги своим хищным прищуром и отвернулся, смотря, как запихивают в телегу связанного Тиварда. Конвой вскоре скрывается за поворотом, оставляя переполошённых свидетелей в тревожном молчании. А потом и они разбрелись кто куда.

*

      Опустела горница, притихли хозяева: до сих пор в голове у них не укладывается, что перед их глазами только что произошло. Аран тихо плачет в углу: не сорванного сватовства ему жалко, а друга, что связанного увели. И противно омеге от самого себя, от того что глубоко внутри него довольство разливается, что закончилось всё, так и не начавшись. Плохой он друг. Видимо, Господь не пожелал для Тиварда такого, вот и разлучил их.       От тягостных мыслей их отвлекает Милан, спустившийся с чердака с небольшой котомкой в руках. — К сыну пойду… к казематам. С ним буду, покуда не увезут его, — шепчет омега, всем своим видом убитым горе своё показывая. — Может, сжалятся, дадут попрощаться. — С тобой пойду, Милан, — неожиданно даже для самого себя вскакивает Аран. — Прощения у него хочу попросить… и попрощаться. — Что ж, идём, сынок, — не перечит Милан и, далее ни слова не говоря, выходит из хаты.       Желька спохватывается, корзину с лавки подхватывает, торопливо снедь со стола складывает. Каравай сватовской с горестным вздохом в ткань заворачивает и в корзину кладёт. Каравай возвращать — отказ жениху давать. Умышленно Желька так сделал или от растерянности, но, видать, Господь его так направил.       Аран семенит за Миланом, в телегу забирается и сам за вожжи берётся, направляя коня к ратуше. Во вновь притихшей горнице муж с супругом устало опускаются на лавку рядом. Желька смотрит на беспорядок кругом: рушник скомканный на полу, грязная посуда, оставленные гостями вещи. Прибраться бы надо, да сил никаких нет. — Чему уж быть, того не миновать, — выдыхает Добран, медленно поводя рукой по длинным усам, и замирает, завидев на пороге хаты знакомого человека.       Желька тоже весь подбирается, ибо тоже знает, кто к ним в хату пришёл. И страшно становится им обоим в тот миг, от понимания, кто его мог к ним послать. Не узнать управляющего Другетского замка невозможно — Пакошии с ним давно знакомство водят — с первых дней, как в Унгвар приехали. Пан Михай был управляющим ещё при старом князе, а теперь и при молодом. И мысль, что управляющий замка появился сразу после того, как Тиварда увезли, ни к чему хорошему не подводит. — Доброго дня хозяевам, — торопливо кланяется нежданный гость, будто кто его подталкивает за спиной. — Доброго, пан управляющий, — непонимающе и насторожено смотрит Добран, поднимаясь навстречу. — Какими судьбами в наших краях? — Так, кхм… Как говорится, …кхм, у вас товар, у нас — купец.       От услышанного Добран обратно на лавку падает, будто ноги ему подкосило, рядом с тихо вскрикнувшим Желькой. — В общем… кхм… Да ты и сам всё понимаешь, пан наместник, — обессиленно выдыхает управляющий. — Чего ходить вокруг да около. Приказано мне сватовство провести, а тебе его принять, и отказу никакого не выказывать. Считай, на том всё и порешили. За сыном твоим приедут на третий день, после утренней службы. Готовься, Добран, и ты, Желька, поторапливайся. — Да как же так-то?! — вновь вскакивает Добран. — Неужто бес в князя вселился? Какая свадьба, когда и девяти дней после заупокой не прошло?! На костях отца родного пить и веселиться будет?! — Выходит, что будет, — ещё горше выдыхает старый управляющий. — Приказ у меня строгий. Ежели взбрыкнётся жених али родители его — всему Унгвару несладко придётся.       Более управляющий слов не говорит, да и хозяева молчат, покуда за спиной гостя возникает целая вереница слуг. Одну за другой на широкий стол ставя корзины, наполненные подарками: отрезы дорогих тканей, меха, одежды, расшитые бисером и каменьями, покрытые красным лаком сапожки и дубовые сундучки, доверху наполненные серебром.

V

      Казематы жандармерии располагались в самом конце ратуши. В такое время здесь многолюдно, поскольку главная площадь Унгвара — это ещё и рыночная ярмарка. Колёса громыхают по брусчатке, и подковы звонко цокают, пока Аран направляет гнедого к жандармерии. В этой части площади Аран никогда не был, дальше здания управы не ходил, незачем было. И сейчас немного опасливо глядит на каменную стену и кованые решётчатые ворота, мрачно и холодно выделяющиеся на фоне ярко залитой солнцем ратуши.       Их пропускают без задержки, едва узнают, почто приехали, и провожают до подземных ходов сводчатых стен каземата. Омега поражается и одновременно радуется, что в подземелье светло и сухо: побеленные стены, узкие, но частые бойницы окон под самым потолком, везде чисто и воздух не затхлый. Сопровождающий их жандарм с уважением и пониманием отнёсся к омегам, видя их заплаканный и понурый вид, и проводит их до комнатушки, где за решётчатой дверью сидит Тивард, как узник в тюрьме.       При виде родителя и любимого тот вскакивает с лавки, покрытой соломенным тюфяком, пальцами вцепляясь в железные прутья. — Сынок!.. — Милан тянется к сыну, обхватывая его руки, пока Аран робко стоит в стороне.       Старший омега вновь заливается слезами, но без горьких причитаний. Он смотрит безотрывно на сына, мягко проводит ладонями по тёмным кудрям, по впалым бледным щекам, в последний раз перед долгой разлукой смотря на родные черты. — Господь меня наказал, — хрипло шепчет несчастный родитель, глядя в глаза сына. — Я заслужил его, но как смириться?.. Как принять навечную разлуку с тобой, мой дорогой мальчик? — Это лишь на время, тата, — утешает папу сын, — не навсегда. Я вернусь!.. — Не доживу я, сынок. Помру от тоски по тебе. Всю жизнь я берёг тебя: от бед, лишений, хвори, а от сердечной муки не сберёг. — Да разве ж это беда? — сквозь невыплаканные слёзы улыбается Тивард. Жалко ему родителя, жизнь свою положившего на алтарь его пестования. — Это же счастье какое! Не кручинься, тата. Пусть я и недолго, но счастлив был. Любый мой — жених теперь мне, вернусь и свадьбу сыграем!       Тивард глядит на Арана, чей заплаканный взгляд полон сожаления, но не ответного чувства. Оттого альфа в тот же миг приходит в смятение, и улыбка его гаснет на красивом лице. Взгляд его голубоглазый так и вопрошает: «Неужто не так? Мечтания мои не сбудутся?..» Арану нечем ответить, и здесь он не для того, чтобы заверить Тиварда в своей любви, а чтобы попросить прощения, потому как чувств и не будет. — Поговорите, дети мои, — весь в слезах шепчет Милан и, попрощавшись с сыном, отходит.       Едва тот скрывается за дверями, Тивард льнёт к решётке, протягивая руку к любимому: — Аран!..       Тот нехотя делает шаг ближе и с запинкой, но всё же обхватывает протянутую руку. — Тивард, я… Я буду молиться за тебя Господу, чтобы он сжалился над тобой и твоим бедным родителем. Чтобы он вернул тебя нам целым и невредимым. А я буду ждать… Ждать, как своего прекрасного лучшего друга. — Аран? Почему ты так?.. — Не проси о большем, Тивард… Мне нечего тебе дать, кроме как обещания и впредь оставаться твоим верным другом. Прости, что сейчас это говорю! Прости, что в таком месте приходится нам расстаться! — Не верю твоим словам! Это всё ложь! Тебя заставили говорить мне такие слова! Признайся!.. Признайся же!.. Это всё князь! Он нас разлучает! Он расстроил нашу помолвку и меня сюда упёк.       От услышанного Аран бледнеет вмиг, взгляд испуганный на альфу вскидывает: — Князь Дагмар?! Помешал сватовству и тебя в солдаты отправил? Да откуда ты такие мысли взял, Тивард? — Я всё знаю! Всё слышал, пока меня к казематам вели: что князь так распорядился, и что именно он уряднику приказ таковой отдал! Так он и до тебя добрался! Скажи, чем он тебя напугал? Чем пригрозил? — Не было ничего такого, о чём ты говоришь, Тивард! — ошарашенно восклицает Аран, смотря в полные гнева голубые глаза альфы. — Зачем князю это?! Почто ему разлучать нас и тебя в солдаты отдавать? Думаешь, ему есть дело до нас — простых людей? — До нас — нет, до тебя — да! Аран, — Тивард смотрит на омегу пронзительным взглядом и голос его становится тише, вкрадчивее: — Ты ведь сам всё понимаешь. Чувствуешь же. С того самого дня, как он тебя на тропе той увидел — всё против нас делает. — Не верю я твоим словам, Тивард… — в смятении отворачивается омега, и головой качает, будто мало одних слов. — Не может быть такого! — Скоро сам всё узнаешь, — зло шепчет Тивард, впиваясь в омегу яростным взглядом, но мгновенье спустя сникает весь, будто его все силы покинули. — Всё супротив нас устроил. На его стороне — богатство и власть. Князь всем повелевает и никто против него не пойдёт. Но я так не оставлю! — вновь голубые глаза решимостью горят: — Я буду бороться! Я отомщу! Князь Дагмар поплатится за всё! — Оставь такие речи, Тивард, — испуганно оглядывается по сторонам Аран и к железным прутьям льнёт, накрывая губы друга своей ладонью. — Не тебе с ним тягаться, да и никому другому. — Ты не смотри, что я сейчас как зверь в клетке сижу. Ради тебя я и эти стены, и стены замка проклятого разрушу! А самого князя под грудами серебра схороню!       Тихий вскрик омеги заглушает скрип железной двери, и конвоир просит Арана на выход. Тот тревожным взглядом смотрит на альфу, в последний раз сжимая ему руку мягко. — Прощай, Тивард! Прости и прощай…       Аран покидает казематы под гулкий стук сердца, чувствуя прожигающий взгляд за спиной. Весь он объят тревогой от услышанных слов, что в сознание ему врезаются, хоть и понимает: Тивард ничего не сможет сделать князю, как и никто другой. И лишь в глубине сердца приходит осознание, что боится Аран вовсе не за друга — боится за князя Дагмара.

*

      Сгорбленная и поникшая фигура омеги, одиноко сидевшего в телеге, сразу виднеется, и Аран спешит к Милану утешить старшего хоть добрым словом. Тот безучастен и глух к речам младшего и проливает горькие слёзы, сжимая в руках рубашку сына — котомку его так и не взяли, заверив, что новобранцам будет выдана казённая военная форма и обувь. — Обождём немного, Аран, — тихо сквозь слёзы просит Милан. — Скоро проведут их по площади, я его хоть крестом осеню перед дальней дорогой.       Аран соглашается, видя, что на площади постепенно собираются люди, дабы проводить и своих сыновей в дорогу. Среди них Аран замечает того, кого совсем не ожидает увидеть. Темноволосая кудрявая макушка беспокойно снующего среди толпы омеги привлекает не только его внимание. — Бранко? — Аран непонимающе смотрит на младшего и с тревогой направляется к нему. Только теперь он видит слёзы на бледных щеках, дрожащие руки и взгляд, полный тревоги. — Что ты здесь делаешь, Бранко?       Тот молча глотает слёзы, но цепляется за протянутые руки друга. Аран замечает, сколь растрёпанным выглядит Бранко: тёмные вихры волос небрежно перевязаны лентой, поверх сорочки кептар едва завязан, да и без платка он. Видно, что спешил что есть мочи. — Где Тивард? — Бранко оставляет старшего без ответа и сам вопрошает о том, что волнует более всего. — Неужто заберут его?! Как же так, Арани?.. — Его из казематов скоро поведут…       Бранко взвывает от этих слов, чуть на землю не падая. — Бранко, чего же ты? Его в солдаты отправляют — не на каторгу! Он вернётся. Ты и подрасти не успеешь. — Нет! Не-ет!..       Аран не на шутку пугается, рыдающего юношу к себе прижимает, не понимая, отчего ж с ним такое. Но слыша причитания Бранко, в сердце омеги закрадывается мысль, что стенания эти вовсе не по другу, а по возлюбленному. Неужто их маленький омежка сердечными чувствами поражён? И никто из них этого не заметил? Когда такое могло быть, ведь Тивард с рождения скрывал свою альфью сущность и лишь недавно открылся? Но все вопросы остаются без ответа, ибо Бранко ничего не слышит и не видит, а когда выводят неровным строем новобранцев, так и исходит горестным криком: — Тивард!..       В толпе людской, тревожно гудящей и плачущей, омежий крик теряется, но то, как остервенело Бранко бросился к альфе, все заметили. Аран держит его крепко, но всё же, увлекаемый рыдающим Бранко, продвигается ближе к площади. Бранко всё же вырывается — кидается на грудь Тиварду, орошая его рубаху слезами. — Не оставляй меня, Тивард!..       Тот от неожиданности подхватывает юношу, сжимая в объятиях, мигом всю хмурь теряя. — Ты чего, маленький?       Собравшийся люд посматривает на них, но быстро забывает об отчаянном омеге и растерянном альфе, ибо каждый из них сейчас провожает своего близкого. — Позволь с тобой уйти, Тивард! Солдаткой твоей буду, пойду туда, куда ты прикажешь, буду верным тебе и заботливым, только позволь с тобой уйти! — Чего удумал, Бранко? — искренно изумляется Тивард словам юного омеги и неверяще заглядывает ему в заплаканные глаза. — Мал ещё, чтоб такие речи говорить! — Сколько бы годков мне ни было — всё твоё, всё для тебя, Тивард! — Оставь, Бранко, — треплет по и так растрёпанным волосам омеги и улыбается сквозь подступающие слёзы. — Проститься нам с тобой пришла пора. — А я ждать буду! — горячо шепчет омега, уткнувшись в грудь альфы. — Ты только вернись, а я тебя дождусь!       Аран смотрит на них, не в силах отвести взгляда. Вспомнил он, как совсем недавно Тивард просил его дождаться, а он ответа дать не смог. И сейчас чужой омега шепчет столь желанные для альфы слова. Вот только взгляд Тиварда говорит, что вовсе не от того он хотел их услышать.       Насилу жандармы оторвали рыдающего Бранко от альфы. Аран участливо обнимает юношу, мягко проводя по темным кудрям. Никакие слова утешения не могут унять слёз юного омеги, рыдающего на плече Арана. — Не убивайся так, Бранко. Неужто ты и в правду за ним в полк засобирался? Кто ж тебе такое позволит? — Ежели бы Тивард меня позвал, никто надо мной не указ, — хоть тата с батькою, хоть люд весь — пошёл бы за ним, не оглядываясь! Хоть на край света, а пошёл бы!..       Аран более ничего не говорит, только крепче прижимает к себе, разделяя с ним боль утраты: всё-таки и ему жаль терять друга.

*

      Возвращаются они не спеша, проезжая мимо притихших дворов: почти в каждой хате своя утрата. Милан с Бранко в телеге в обнимку сидят, горе своё не скрывая, друг другу утешения шепчут, что ждать будут и верить. Аран за вожжи вновь уселся, невесёлым мыслям предаётся и что есть мочи гасит в себе противное довольство. Омега внутри него ликует и скулит оттого, что так всё и сложилось. Ох, как же Арану отвратно от самого себя! Как же он мысленно по щекам себя хлещет, пытаясь думать о судьбе несчастного друга, шагающего по пыльной дороге в австрийский полк!       Ступает он в хату в раздрае чувств, что аж голова идёт кругом. И не мудрено то — уж как головушке-то не кружиться от того, как день начался и как он закончился. И не знает вовсе омега, что в доме его собственном поджидает.       За корзинами и сундуками он поначалу родителей и не замечает — озирается по сторонам непонимающе, неверяще. Вокруг столько добра невиданного: серебра и шёлка, мехов да снеди… В горницу несмело ступает Аран, глазами распахнутыми на богатства и сокровища смотрит. — Сынок… — Желька окликает омегу и лишь тогда тот замечает их. — Тата! Откуда ж всё это? — Сваты принесли, — горестно выдыхает тот. — Сваты?! Чьи ж это сваты могли… такое… — омега запинается на полуслове, сам осознавая ответ. — Тата? Как же так? — тонкие брови изламываются и глаза тотчас наполняются слезами. Аран отшатывается от сверкающих серебряных монет, как от огня. — Князь окаянный велел готовиться к свадьбе, — еле подаёт голос Добран, взгляд, полный отчаяния, не смея поднять на сына. — Сказал бы, что сам Господь уж так велел, да язык не поворачивается. Всё предусмотрел князь, и дарами этими не столько нас покупает, сколько весь Унгвар. — Батька, неужто посмеет князь?.. — Уже посмел, — ещё горше вздыхает Добран. — Раз уж он через неостывшую могилу собственного отца переступил, то ничего его не остановит. Прости нас, сынок. — Нет в том вашей вины, — кидается к родителям Аран, обнимая их обоих зараз. — Уж кто и виноват, так это я — не сумел отвадить князя. Не волнуйтесь, мои дорогие. Тата, ты же сам мне говорил: «Стерпится — слюбится». — Да, сыночек, — тихо плачет Желька, обнимая сына. — Стерпится… — Слюбится, тата, непременно слюбится!       Аран собственным словам не верит, а родитель его уж и подавно. Что его ждёт в Другетском замке, насквозь пропитанном холодом и мраком? Что ждёт его рядом с надменным и жестоким князем Дагмаром, поправшим людские и божьи устои? И думать страшно. Но где-то глубоко внутри, в самых отдалённых уголках души, на дне трепещущего сердца, проносятся: «радость», «счастье», …«любовь»!