Любовь окаянная

             С самого утра возле хаты наместника шумно и многолюдно — свадьба в Унгваре намечается, а жениха-омегу как раз из хаты Пакошей забирают. И не сказать, что шум и галдёж тот уж очень радостный. Скорее, настороженный, чуть боязливый. Кто-то до сих пор не верит, что сам князь женится на омеге Пакоши, хоть и двор, и хата, да и вся улица разукрашены цветами и лентами. Едва про сватовство богатое прослышали — все рты приумолкли, языком чесать про князя Дагмара себе же дороже. А вот глянуть своими глазами, как он омегу Пакоши будет забирать, то, пожалуй. Вот и собрались все — зван и не зван — около хаты наместника.       Князь долго ждать себя не заставил — явился с пышной свитою своей, разодетою в пух и прах, на породистых гнедых. Сам князь традиций не попрал — одет, как и положено жениху-альфе, в расшитый кептар поверх вышитой рубашки, в ярко-красных шароварах и чёрных, покрытых лаком кожаных чоботах. На голове войлочная круглая шляпа с пером глухаря и белыми цветами, воткнутыми за обод. К расшитому поясу прикреплена бартка с чеканным наконечником из чистого серебра.       Князь поверх голов глядит — нет ему никакого дела до зевак, заполонивших двор. Он глаз не спускает с распахнутых дверей хаты, откуда выведут ему его ненаглядного. Из горницы песни свадебные доносятся, разноголосье душевно и с упоением про счастье и долгие годы жизни поёт, а вокруг ребятня босоногая бегает, глазами восторженными кругом глядит, словно в ожидании чуда. А князь их ждать и не заставляет — тут же слуги целые корзины леденцов и орехов выставляют, угощая не только детишек, но и всех собравшихся. — Счастья молодым! — Долгих лет жизни! — Будь благословен, князь Дагмар! — так и сыплются со всех сторон. Уж что-что, а покупать довольство людей Сандомир умеет. Знает он все их слабости, как и то, что серебряная монета решает многое. И потому глядит своим надменным взглядом с явной усмешкой на губах на суету людскую, где каждый пытается урвать подарков побольше.       Но всё забывается, и суета более не отвлекает альфу, когда на крыльце появляется его омега в окружении родных и близких. Едва глядит он на лик прекрасный, на очертания пленительные в свадебном одеянии, всё вокруг кажется чарующим и необыкновенным, как образ самого омеги. Князь спешивается с коня не спеша, под усилившиеся песнопения ступая навстречу возлюбленному. Перед ним до самого крыльца, до самых расшитых черевичек на ногах омеги стелют алый шёлк. Аран ступает по нему с волнением, но без страха. Едва шаг делает — его цветами душистыми осыпают, а под ноги звонкие серебряные монеты бросают. Вокруг все охают-ахают, руками всплескивают от изумления, а омега шагает по шёлку и серебру навстречу нетерпеливому жениху.       То, что Сандомир несдержан, выдаёт его жадный взгляд и торопливый жест — коней велит подвести ближе. Рядом с вороным скакуном красуется кобыла белой масти с серебристыми, как дым, гривой и хвостом. Снова восторженные вздохи проносятся среди толпы зевак, которых, кажется, стало ещё больше. Аран подарка щедрого не видит, как не видит ничего вокруг. Идёт он по алому шёлку, опустив глаза, но не из-за скромности, а чтоб довольство явное скрыть. Не понимает он, что с ним такое творится: его насильно милым быть заставляют, замуж берут без согласия, а внутри всё ликует, трепещет. И стыдно за себя, и совестно перед людьми, а перед самим собой — ни капли.       Оттого, наверное, и выглядит так — всем на загляденье: коса распущена, и потому светлые волосы кудряшатся по спине, на голове венок из душистых белых цветов с вплетёнными в них цветными лентами; белая сорочка из тонкого льна расшита по подолу и рукавам, а поверх нее кептар, подбитый беличьим мехом, расшитый серебряными нитями. — Погляди ж на меня, — хриплый голос заставляет омегу вздрогнуть слегка, а властные нотки — взглянуть без промедления. Перед ним Сандомир стоит во всей красе и явном довольстве, смотрит своим тёмным взглядом, прожигая до самой души. — Помнишь, что сказал тебе тогда у колодца? — ухмыляется альфа. — Что встретишь ты меня в венке подвенечном и рушник вышитый протянешь мне. Сбылось всё.       Снова Арана возвращают с небес на землю. Уж в который раз князь омегу с толку сбивает. От услышанного Аран краснеет, рушник белоснежный в руках чуть комкая. — Оттого сбылось, что силой добился. Попробовал бы ты, как все, — ласкою да по-доброму, — не вышло бы у тебя ничего, князь! — Отчего же? — хохочет альфа, откровенно насмехаясь не только над собственным женихом, но и над всеми людьми. — Оттого, что нет у тебя ни ласкового сердца, ни доброй души.       Вмиг Сандомир каменеет лицом и телом. Глаза гневом наливаются. — Ничего ты не знаешь — ни о сердце моём, ни о душе! — Так ты и узнать не даёшь! Лишь кидаешься стервятником на то, что тебе неподвластно… — Хватит народ тешить, — Сандомир рушник, так и не протянутый, вырывает из рук Арана и самого омегу под локоть хватает, оборачиваясь к родителям его.       Те стоят с поникшими плечами, посеревшие и поседевшие, словно за эти три дня годков им прибавилось. Добран еле голос продирает и благословение своё даёт, пока Желька иконой с Образом чудотворным их осеняет на долгую и счастливую супружескую жизнь.       Уж чего только не повидал добрый люд на свадьбах, но такого уж никогда: князь подхватывает прекрасного жениха и сажает на своего вороного, сам подсаживаясь за спиною. Аран охнуть не успевает, как оказывается в плену сильных рук. Он судорожно поправляет задравшуюся сорочку и волей-неволей примеряется к седлу, усаживаясь удобнее. Сандомир хмыкает тихо, крепче прижимает к себе омегу и понукает своего коня, надавив каблуком на лощёные бока скакуна. — Пусти, князь, — смущённо и чуть испуганно шепчет Аран. — Негоже так. Сам поеду. — Чего гоже — мне позволь решать, — ухмыляется Сандомир, но ласково, без надменности былой. — Давно я мечтал об этом. Днями и ночами думал, когда ты в моих объятиях окажешься. Так позволь сегодня сердцу моему возрадоваться.       Молчит в ответ Аран, но жмётся сильнее от неожиданности, когда конь под ними гарцевать начинает, направляемый опытной рукой ездока.       Позади них небывалое оживление происходит: свита князя и гости приглашённые на коней да в кибитки усаживаются, а после телеги подъезжают — всякого, кто желает на свадьбе гостем побывать, приглашают. Восторг и удивление у людей, что без раздумий в разукрашенные телеги садятся и под весёлые песнопения и говор радостный едут вслед за молодыми. Не проходит и половины дня, как весь Унгвар восхваляет молодого князя, напрочь позабыв о его грехах и злодеяниях.       Едут по новой дороге в обход леса хвойного. Дорога та ровная, широкая, колёсами давно прикатанная, и потому без кочки и выбоинки. Едва к замку выезжают — диво-дивное открывается: через каждые полстойки арки цветочные, пышно разукрашенные стоят, а меж них вдоль всей дороги обитатели Другетского замка, разодетые в лучшие одежды, с лентами и цветами в руках.       Аран охает громко, восторга своего не сдерживает. Не думал-не гадал он, что такая красота для него будет. И в сердце омежьем тепло разливается от мысли, что всё это для него сделано. Он смотрит радостным взглядом на альфу, который часом позднее станет его мужем, благодарит за такой подарок молчаливо. А Сандомиру большего и не надо — довольно только искорок в любимых глазах и улыбки на прекрасном лице.       Странно всё это — чувства эти непонятные, мысли сбивчивые, желания путанные. Арана рядом с альфой то в жар, то в холод бросает. То обжигает томлением запретным, то морозит словом хлёстким. Глаза Сандомира темны, как ночь, глубоки, как бездна. И боязно в них смотреть. Но как взгляд отвести, когда они тёплой патокой обволакивают, ласкают? — Нравится тебе? — хрипло шепчет альфа в зардевшееся ушко своего омеги. — Всё для тебя, ненаглядного, всё, что видишь вокруг, для тебя одного. А после венчания полновластным хозяином станешь над землями и над людьми. — Не нужно, — еле выдыхает Аран, весь окутанный сладким хвойным ароматом.       Сандомир сжимает его крепче, будто вожжи потягивает ближе, голову на плечо омеги укладывает и невесомо касается губами тёплой щеки. — Скажу тебе сейчас и не заставляй повторять более — мне решать, что с твоей судьбою станется, кем тебе быть и с кем. Будь покладист и ласков, не перечь и никогда супротив меня не иди. Тогда всё для тебя сделаю: ни серебра, ни злата не пожалею. Над всеми будешь властвовать, даже надо мной!       Мороз по коже бежит от этих слов. Аран вздрагивает, слыша угрозу в наставлении том, хоть голос альфы ласков, а руки нежны. И думается омеге, что в один недалёкий день князь задушит его так же — ласково и нежно. — Ты меня замуж берёшь, зная мой нрав и норов. Отчего же поменять меня хочешь? Ведь полюбился я тебе таковым, каков есть.       Ухмыляется Сандомир — широко и довольно. Так и есть. В груди альфы щекочущее тепло разливается, и стучит что-то громко и счастливо. А всё-таки есть оно у него — сердце!       Вокруг гомон не утихает, чем ближе замок, тем ярче веселье. И словно никто не вспоминает, как не более чем седмицу назад гроб с покойником через ворота выносили. Нет нигде ни одной траурной ленточки, ни понурых лиц, ни опечаленных глаз. Да и омега, наряженный в свадебные одежды, не чувствует осуждённых взглядов. Но что сказал бы Аран, о чём подумал бы, узнав, что улыбки эти, радость и веселье — напускное, под угрозой смертельной кары? Всему замку и придворной челяди приказано перед молодым супругом князя спину гнуть, во всём угождать и ни словом, ни взглядом о почившем князе Дагмаре не упоДагмарать.

II

      Колокола звенят торжественно и звонко, когда молодые в окружении свиты заезжают через ворота на замковую площадь. Тотчас же перед омегой стелют дорожку, за белые ручки уводя под своды замка. Странное чувство охватывает Арана, и сердце взволнованно откликается, когда он видит смутно знакомые очертания: каменную залу с огромным камином, дубовые резные двери, чучела диких зверей, рыцарей в стальных латах… Всё такое угадываемое, явно уже виденное. А когда он оказывается в небольшой комнате с решётчатым окном, замирает с гулким стуком сердца. Он знает эту комнату, помнит эту кровать с балдахином из синего бархата, ту резную шкатулку из сандалового дерева… — Господарь, — к нему обращается один из слуг, сопровождающих его, склоняясь перед ним почтительно. — Нам велено подготовить вас к церемонии.       Аран непонимающе смотрит и тут же теряет дар речи: перед ним расправляют нечто восхитительное, невероятное, сверкающее и воздушное! — Это подвенечное платье, господин, — мягко поясняет слуга. — Князь просил вас надеть его. — Платье… — выдыхает Аран, несмело подходя ближе к воздушному, переливающемуся облаку.       Он знает, как выглядит городская одежда, в том числе и платья. Видел, когда был в Варише. Видел и омег в платьях, явно аристократов из состоятельных семей. Но никогда — такого красивого ни на ком. Князь купил для него такую красоту? Сандомир думал о нём, представляя его в этом платье? Вряд ли он узнает ответы, но спешит поскорее увидеть самого себя в этом восхитительном наряде.       Вышитая юбка, льняная рубашка, тонкая сорочка и расшитые черевички аккуратно разложены на кровати, а поверх них ложится венок из душистых цветов и ярких лент. Теперь на омеге шёлковая длинная сорочка, чулочки из самой мягкой шерсти и туфельки, расшитые каменьями и жемчугами. Серебристое платье распахивают для него сразу несколько слуг, и Аран буквально ныряет в него, выпрямив изящные руки. Шнуровку затягивают туго, и не потому, чтоб утянуть талию, а затем, что она столь узкая, аж платье велико.       Аран думал, что запутается в пышном подоле и не сможет шагу ступить, но платье оказалось невероятно лёгким, несмотря на слои и оборки. — Эта ткань называется муслин, — снова позволяет себе заговорить безымянный слуга. — Он только вошёл в моду, но уже покорил все европейские дома. Ткань словно дышит и практически не имеет веса. Надеюсь, Вам удобно в нём, молодой господарь? — Благодарствую, более чем… — Не стоит благодарить меня, пожалуйста, господарь! — торопливо и испуганно тараторит омега. — Я всего лишь прислуга.       Аран опешивает оттого, сколь красноречив в своём испуге этот омега, но ведь он ничего такого не сказал, лишь поблагодарил! Аран смотрит на прислужника, вглядываясь в его миловидные острые черты, видя выбившиеся из-под чепца белые, как лён, пряди. — Как тебя зовут, милый человек? — Шони, мой господарь, — вновь склоняется перед ним слуга. — Шони, — улыбается Аран мягко и доброжелательно, — я тебе не господарь, не нужно так меня называть. Меня зовут Аран… — Я не посмею, господарь, простите, — Шони не поднимает глаз, как и не разгибает спины. — Позвольте закончить с Вашими приготовлениями. Аран молча соглашается, кивнув кудрявой головой. Ему становится жаль, что дружеское тепло между ними затушили, так и не дав разгореться.       Его усаживают на высокий табурет, и уже другой прислужник разглаживает ему волосы костяным гребнем, водружая на макушку уже другой венок — тяжёлый и холодный. К нему подносят зеркало, в котором Аран видит себя с головы до ног и, несмотря на досаду, не может не восхититься собой. Серебристое платье сплошь усыпано сверкающими камешками, длинные рукава плотно обхватывают тонкие запястья, высокий стоячий ворот расшит по горлу мягчайшим кружевом, пышная юбка стелется вокруг ног гладким облаком, а венок… Венок из цветов, но не живых, а каменных и железных, в которых Аран смутно угадывает алмазы и серебро. Но они столь искусно выкованы и сплетены меж собой в невероятный венок, что омега диву даётся: как и какой человек смог такое сделать?       Но то ещё не всё. На грудь ему ложится объёмное ожерелье из множества жемчужных нитей, на пальцы нанизывают перстни с драгоценными каменьями, а запястья обвивают жемчужными и серебряными браслетами. — Это всё подарки князя, — мягко говорит Шони, словно извиняется за предыдущие слова, огорчившие Арана. — Ни у кого из господ нет таких драгоценностей. Наш господин невероятно щедр. — Щедр… — тихим задумчивым эхом повторяет Аран. Он смотрит на себя в зеркало, видя в нём ослепительно красивого омегу в роскоши одеяния и блеске драгоценностей, но не себя. Кто глядит на него из зеркала? Кто тот бездушно прекрасный незнакомый омега? Да, его одеяние богато, но в нём нет ни тепла, ни души! Как же быстро он потерял себя, стоило только князю приказать! А он? Он сам с подобострастным восторгом позволил это сделать! — Снимите с меня всё! — срывается с губ прежде, чем омега успевает передумать. Слуги вздрагивают, бегло переглядываясь между собой, каждый думая: не ослышался ли он? — Снимите сейчас же! — и Аран сам стягивает перстни с пальцев, браслеты с запястий, тянется к ожерелью. — Господарь! — Шони судорожно бросается к нему, обхватывая за руки, но тут же испуганно одёргивает их. — Господарь, не велено!.. Пощадите!.. Князь не позволит!.. Но Аран глух к мольбам, скидывая с головы железный венок и наконец-то справляясь с застёжкой ожерелья. Ему под ноги сыплются драгоценности, которые прислужники торопливо и взволнованно собирают. Аран растопыривает пуговки на рукавах, и Шони приходит в отчаяние — бросается на колени перед омегой, крепко обхватывая его руки. — Господарь, пощадите, молю Вас! Не делайте этого!.. — Шони плачет, не сдерживая слёз, вцепившись в дрожащие руки Арана. — Нам велено… Пощадите!.. Аран замирает, глядя на слёзы Шониа. Оглядывается на других слуг, испуганно жмущихся друг к другу, в тот миг осознавая, где он, в чьём замке находится — в поместье князя Дагмара, жестокого и безжалостного правителя здешних земель! И страх в глазах окружавших его слуг был неподдельный. Аран понимает: прояви он свой норов и дальше, несчастных будет ждать неминуемое наказание. — Хорошо, — выдыхает Аран, заставляя Шони подняться в колен. — Только отдайте мне мой свадебный венок. В нём пойду.       Шони кивает радостно, утирая слёзы с побледневших щёк, и невольный вздох облегчения срывается с губ его.       На светловолосую голову вновь водружают цветочный венок, к которому крепят тончайшую серебристую фату, — тоже новомодное явление Европы, поясняет измученный переживаниями Шони.       Когда ж жених-омега и его свита выходят за порог замка, Арана ждёт ещё более невероятное — большая лакированная карета, украшенная вензелями, с позолоченными спицами колёс, пышнобородым кучером на облучке.       За воротами замка стоит шум и веселье — весь честной народ собрался в ожидании свадьбы, а когда видят выезжающую карету, сверкающую под лучами солнца, так и ахают дружно. Внутри сидит омега, по мнению всех присутствующих, самый счастливый на земле, а Аран дрожит весь и пальцы меж собой взволнованно сжимает, комкая чудесную фату. Совсем скоро их повенчают и станут они супругами перед Богом и людьми, и не будет у них обратной дороги: теперь разлучит их только смерть. И кажется омеге, что кончину свою он встретит в руках князя, ибо Сандомир его даже Смерти не отдаст.       Стены храма всё ещё помнят удушливый сладкий аромат чайных роз, разложенных в несметном количестве вокруг покойника, но сейчас он наполнен восковым ароматом сотен свечей, цветов и людей. Арана накрывает им, как куполом, что он чуть не задыхается. Но в этом сгустке переплетённых ароматов он чувствует тонкую свежую струю — душистой хвои и терпкой смолы. Она исходит от альфы, ожидающего его у притвора, чтобы провести его под руку к алтарю. Князь сменил свой традиционный наряд на парчовый фрак и хлопковые панталоны в тонкую полоску. Шёлковый галстук, повязанный элегантным узлом вокруг шеи, отливается серебристым мягким светом, а на груди сверкает серебряная брошь в виде цветка колокольчика с бриллиантовыми лепестками. Тёмные волосы мягкими прядями обрамляют красивое лицо. Чуть надменный взгляд тут же теплеет, стоит только увидеть вошедшего в храм возлюбленного. Но выражение его лица постепенно меняется по мере приближения омеги от восторженно-счастливого до недоумевающе-гневного. Он окидывает облик омеги быстрым и не сулящим ничего хорошего взглядом и крепко обхватывает его руку, сжимая до боли. — Вижу, не по душе тебе пришлись мои подарки, — цедит сквозь зубы Сандомир, совсем не замечая встревоженных лиц вокруг. — Неужто этот венок тебе дороже, чем алмазный? — Все твои подарки великолепны, князь, и каждый из них бесценен. Любой потеряет голову от таких даров, — тихо шепчет омега, ничем не выдавая боли. — А ты, видать, не захотел терять головы! — также тихо, но с большей яростью шепчет альфа. — Не захотел, — не кривит душой омега, но всё же чуть хмурит брови от усилившейся боли. — Не захотел, потому как рядом с тобою, моим мужем перед Богом и людьми, хочу потерять своё сердце… вовсе не голову.       Хватка рук слабеет, а дыхание вмиг перехватывает от услышанных слов. Сандомир смотрит с волнением, ошалевшим от глубинного счастья взглядом, что тут же сменяется на недоверчивый — не послышалось ли ему? Грянувший венчальным песнопением хор не даёт альфе утонуть в раздумьях и сомнениях. Они рука об руку оборачиваются к алтарю, начиная свой путь к нему меж толпы многочисленных гостей. Позади них встают посаженые, водружая над их головами позолоченные венчальные короны. Голос священника заставляет умолкнуть любому другому звуку, пока воспевает он таинство венчания, после молитвы объявляя их отныне и вовеки веков супругами.

III

Снова колокола разливаются звоном на всю округу, теперь же возвещая о радости великой — союзе двух людей. Любящих ли или запутавшихся в чувствах им непонятных, то время покажет. Время и жизнь.       А пока в Другетском замке пир горой: повсюду расставлены столы, ломящиеся от яств, палинку сливовую льют по чаркам, а для панов — игристое вино. Из огромных кладовых в честь свадьбы князя достали редкие сорта, коим десятки лет. А уж кушаний, каких на стол подавали, никто доселе и не вкушал. Говорили, что поваров из столицы выписали и что те готовили для самого императора. Но то, конечно, слухи, ибо меню и блюда составил личный повар князя, проявивший весь свой талант стряпчего в честь такого праздника.       А ещё танцы: хороводы и парные, под звуки скрипки, бубна и свирели, на фоне звонкого ритма дрымбы. В замке же свои «хороводы». Под мелодии оркестра танцующие скользят по мраморному полу парадной залы чинно и благородно. Но и тут хмель делает своё дело: прохладное вино гасит жар блюд, и оттого разгорячённых и разнузданных гостей всё больше.       Один так выделяется более всех — пьёт за двоих и веселится за троих. Молодой альфа шумно празднует, громче всех тосты поднимает и чарку опрокидывает в себя раз за разом. Гости это видят, как и Аран, узнавая в молодом красивом альфе одного из друзей своего мужа — того, кто так насмехался над ним. — Счастья молодым! — срывается с пухлых губ в очередной раз, и гости дружно подхватывают тост. Альфа отпивает из кубка, прикрывает нежные глаза, хмурит ровные брови, будто от горечи, и хрипит: — Что ж так горько-то? Горько! Горь-ко!..       Гости подхватывают и слова альфы, в едином порыве поднимая кубки, и Аран вздрагивает, осознавая смысл услышанного. Омега растерянно смотрит на Сандомир, своего мужа, сначала бледнея, но вскоре полыхнув румянцем. Давняя традиция требует поцелуя между супругами, к которому он, кажется, не готов. Но встаёт вслед за мужем, дыша глубоко и часто. Он не смеет глаз поднять, когда альфа тянется к нему, припадая быстрым колючим поцелуем к губам. Но даже этой малости хватает, чтобы молния вспышкой прошла по телу и внутри загорелось, заискрилось что-то, жаром окатив омегу с ног до головы. Ноги сами подкашиваются, отчего Аран падает в обитое бархатом кресло. Долго он ещё не может прийти в себя, ещё больше рдея от стыда, оттого, сколь остро и быстро откликнулось его тело на такую малую ласку. Он обхватывает горящие щёки ладонями и прикрывает глаза, совсем не видя, как муж его ухмыляется довольно. Но и самому альфе от себя не скрыть — загорелось в нём всё в тот миг, едва увидел распахнутые губы омеги. Давно в нём этот огонь горит — то тлеет, то вновь разгорается, а нынешней ночью грозится в пожар невероятный разрастись. Аран и сам чувствует этот огонь, вновь вздрагивая от прикосновения к своей руке. Дрожит от томления предстоящей брачной ночи. — Не смущайся, мой прекрасный, — шепчет ему на ушко князь, расплываясь широкой сытой улыбкой на всё лицо. — От такой малости зарделся… Видать, сгоришь в моих руках дотла этой ночью.       Аран молчит в ответ, лишь выдыхает слышно, судорожно хватаясь за серебряный кубок с прохладным вином.       Вновь внимание гостей привлекает шумный альфа, на этот раз выказывая громко желание танцевать. Никто его и не сдерживает: оркестр грянул польку что есть мочи, не только подвыпившего альфу, но и всех зовя на танец. — Что-то Ференц сегодня разбушевался, — задумчиво тянет Сандомир, смотря на друга. — Никогда такого за ним не наблюдал. — Здоров ли друг твой? — Арану нет никакого дела до надменного альфы, но разговором пытается унять охватившую его дрожь и смущение. — Здоровее всех, — отшучивается Сандомир, но пристально смотрит на танцующего Ференца, кружащего смазливого омегу в руках.       Князь нигде не видит Радимира, и это беспокоит его больше, чем пьяный Ференц. Уж со дня похорон между этими двумя творится странное: оба хмуры и сердиты и друг на друга, и на весь мир. Порой холодны, будто они чужие друг другу, порой порывисты и поспешны, но всё ещё предпочитают тёмные углы и закрытые двери, так и не открывшись перед единственным другом до сих пор. Сандомир обещает себе во всём разобраться… когда время будет, когда пора придёт. Князь настораживается, когда Ференц направляется прямиком к ним плавной, чуть вальяжной походкой. Друг явно недоброе замыслил. — Позволь, князь, супруга твоего распрекрасного в танце закружить разок. А то сидит опечаленный, будто это и не его свадьба вовсе.       Сандомир сразу просекает замысел друга: вряд ли его прекрасный супруг знаком с европейскими танцами, а уж о вальсе первый раз, небось, слышит. И опозорить его, выдав его незнание за невежество, легче лёгкого. Сандомир такого не допустит! Он не позволяет супругу и слова вымолвить, сам даёт ответ. — Не было ещё первого танца молодых. Не тебе в чести супруга моего в танце кружить, уж прости, друг, — серьёзно смотрит Сандомир на Ференца, тем предостерегая от большей глупости.       Но того не остановить: хохочет во всё горло, слезящимися от смеха глазами смотрит на молодого супруга князя. Аран весь сжимается от такого взгляда, а когда слышит слова насмешливые — хватается за руку мужа неосознанно. — Вырядился в дорогие одежды, а внутри — холопья сущность. Не был бы ты мне другом, Сандомир… сказал бы. Да так уж и быть, счастья вам на долгие годы, — шутливо кланяется Ференц. — Ты говори, да не заговаривайся, — цедит сквозь зубы князь. — И не посмотрю, что друг. — А ты не гляди, — ещё шире улыбается Ференц, только вот в глазах почему-то слёзы до сих пор стоят. — Порой только друг и скажет, что другим не по силам. Не жалей меня, Сандомир.       Понимает князь, что с другом неладное творится. Ференц тогда колючим становится, когда боль и слабость свою скрыть хочет. Ох, и не просто так Радимир пропал. — Эй, музы́ки! Гряньте нам что-нибудь! А вы, гости, расступитесь — молодые танцевать будут!       Ференц снова перед ними раскланивается и уходит нестройной походкой, после исчезая в толпе гостей.       Оркестр ожидаемо тянет вальс, но князь жестом руки заставляет их затихнуть. — Чардаш! — гремит голос альфы, заставляя переглянуться меж собой музыкантов, а гостей охнуть изумлённо.       Запинка продолжается лишь мгновение — оркестр снова играет, на этот раз столь непривычный для стен замка, но такой родной для каждого присутствующего народный мотив. Аран распахивает глаза неверяще, но улыбка сама расплывается на губах от непонятного пока что чувства, столь близкого к довольству. И совсем уж рассыпается на счастливые осколки, видя протянутую руку мужа, в которую он без сомнений вкладывает свою.       Тотчас вспомнился их первый танец, напористость альфы и первые волнующие слова от него. Аран воспоминания эти глубоко в сердце хранит, страшно ему тогда было, а сейчас и того страшнее. Нет, не перед альфой, не перед людьми, а перед самим собою. Потому как знает: чувства внутри него расцветают, и как же они далеки от неприязни и гнева! Да кто бы знал, кто подсказал бы омеге, что порою любовь начинается с ненависти? Что чувство-то толкает человека к жестокости, предательству, к смерти! Кто сказал бы ему, что большая любовь рождается из сильного чувства, а уж какого — то у каждого человека своё!       Пышная юбка сверкающим облаком кружится вокруг стройных ног, когда альфа стремительно разворачивает омегу к себе. Аран знает этот танец — плавный и ритмичный, огненный и дерзкий, чувственный и… Такой танец нужно танцевать с тем, кто сердце волнует, при виде кого глаз горит. Ежели нет искры меж двоих танцующих, то он становится холодным, ещё более подчёркивая отчуждённость альфы и омеги. А ежели только шутки ради, ежели ради баловства, то чардаш становится озорным и весёлым, таким, от которого дух захватывает и щекотно внутри.       Аран растерян, но лишь мгновения. Едва чувствует крепкую хватку на талии — земля уходит из-под ног! И будь что будет! Он отдаётся во власть мужчины, строго, но пылко ведущего его в движении. Глаза альфы горят тем странным холодным огнём, который обжигает, словно морозом колет. Он будто говорит: «Всё, что в моих руках, — то моё!». У Арана нет выбора, нет выхода, как и нет мыслей искать их. Пропадёт, ох пропадёт он, упадёт на самое дно, влекомый этим огненным взглядом! И потому позволяет прямо сейчас прогибать себя в этом танце, где каждое движение словно плавный, но крепкий захват. Сандомир поднимает его высоко, сжимая в сильных руках, опускает, словно подчиняет себе. Кружит так, что светлые длинные волосы его самого обвивают.       Аран не слышит и не видит ничего вокруг: ни лиц, ни слов, ни вздохов… Не видит поднимающихся раз за разом чарок в честь молодых, не слышит слов восхищения и криков одобрения, раззадоривающих князя всё более. Он глаз не сводит с бледного лица мужа и его тёмного взгляда. И в тот момент, когда альфа поднимает его так высоко, подхватив за стройные бёдра, зал взрывается в одном громком и восторженном возгласе. Аран будто серебристый цветок с надломленным тонким стебельком склоняется над лицом альфы, словно бутон нежный. А когда тот опускает его, медленно и плавно, растекается на крепкой груди, жмуря глаза от головокружения.       Ему дают мгновения, пока бушующие восторгом гости кричат пожелания, вновь наполняя кубки. — Идём! — Сандомир рывком тянет омегу за собой.       Оркестр, подхватив новую мелодию танца, заглушает хохот и шутки гостей, провожающих молодых на первую брачную ночь. А князь серьёзен, не до похабных ему шуточек — крепкой уверенной рукою ведёт за собой супруга, но не к парадному выходу, а в другой конец зала, где дубовая дверь с литым кольцом ручки.       Звуки стихают, едва тяжёлая дверь за ними прикрывается. Аран выдохнуть хочет всю тяжесть этого дня, но не может ни вдохнуть, ни выдохнуть — воздух в горле застревает, и сердце у самого горла стучит восторженно-тревожно. Они в длинной галерее, тёмной, смурной, но с одной стороны витражи тянутся яркой пёстрой стеною. Сквозь них закатное солнце светит, делая цветы витражей ещё ярче и сочнее. Алая герань, рыжие хризантемы, красная роза, жёлтые лютики, а меж них буйство зелени листьев и стеблей.       В тот же миг Аран словно во времени проваливается и в детство своё попадает. Он тянет руку к цветам, а вместо неё пухлую детскую видит. Свет утренний, а не закатный сквозь них пробивается. И словно дотянуться не может, как ни тянется. Вмиг его крепкие руки подхватывают, он и охнуть не успевает, как ставят на низкий и широкий каменный подоконник. Он не видит лица того, кто его поднял, — витражи завладели его вниманием полностью. Под тонкими пальчиками стеклянные цветы искрятся, переливаются, влекут цветом ярким!.. — Помнишь же?       Аран вздрагивает, опомнившись в тот миг, лишь теперь осознавая, что действительно стоит на отступе, а под пальцами теплом разливаются витражные цветы. Он оборачивается, смотря на альфу сверху вниз, и теперь колючий взгляд совсем другой. В нем теплота плещется, хотя всё столь же тёмная, собственническая, душащая… — Помню, — выдыхает Аран, кладя ладони на широкие плечи альфы, когда тот мягко опускает его на землю. — Помню всё, — слабая улыбка касается прекрасного лица, и глаза поволокой слёз покрываются. — Цветы эти помню, — смотрит на витражи, — и тот, что подарил тебе, помню. Помню самоцветы, что мне показывал, а вот эту подарил.       Аран несмело тянется к груди, вытаскивая из-под серебристого платья и шёлковой сорочки тонкую ленту с перлиной. Жемчуг переливается мягким перламутровым цветом в тусклом свете, и ладошка, сжимающая его, чуть дрожит. Где-то за их спинами свадебный пир вновь взрывается музыкой и весельем, а меж них тишина стелется, от которой дрожь безудержная и жар волнами накатывает. Трепещет омега. Волнения своего ему не скрыть. — Помню — украл ты меня тогда, — шепчет Аран и сильнее дрожит, когда рука мужа его ладонь с жемчужиной внутри сжимает. — Украл!.. — столь же тихо шепчет в ответ Сандомир и лбом ко лбу омеги прижимается, до боли сжимая маленькую ладонь. — Мал тогда был, вот и забрали тебя у меня! Не смог… не сумел удержать! — судорожно выдыхает альфа, злясь на своё детское бессилие. — А сейчас никто не отнимет! Никто и никогда! Ибо украл я тебя навеки вечные!       Страшно становится от этих слов. Страшно, но и ещё жарче! Да так, что омегу сносит от этого признания… Вдруг всхлип посторонний слышится. То не альфа и не омега, то чужой голос, полный отчаяния.       Сандомир смотрит на боковую неприметную дверь, за которой новый проход к спальным комнатам. Кажется ему, что голос тот знаком. Да только никогда не слышал он его таким, полным отчаяния. — Пройдёшь прямо, выйдешь за ту дверь, — громче шёпота говорит альфа молодому супругу, хоть и не глядит на него совсем. — Далее встретят тебя и сопроводят в опочивальню. Иди, — и чуть подталкивает опешившего омегу вперёд.       Более князь ничего не говорит. Уходит твёрдым быстрым шагом, не видя за спиной растерянности чужой. Другое его сейчас заботит — до беды друга добраться и спасти, ежели надо.

V

      Петли чуть скрипят, выдают присутствие чужое, но тому, кто сидит на каменном полу, сгорбившись, ни до чего нет дела. Эта та самая комната, в которой Радимир и Ференц миловались той далёкой ночью после небольшой пирушки и в которой их чуть было не застал сам князь. Сандомир глазам своим не верит. Разным он видел своего друга: чаще с улыбкой надменной, хохотом презрительным, взглядом гордым и холодным, но никогда таким!       Ференц сломлен, разбит и рассыпается на холодном полу Другетского замка. Красивое лицо искажено неподдельным горем, но с пухлых губ срываются только всхлипы, и Сандомир понимает, что Ференц совсем не умеет плакать. — Ференц? — Сандомир делает шаг ближе, но подойти, коснуться плеча не смеет.       Тот медленно поднимает заплаканное лицо. Кажется, для Ференца сейчас что друг, что другой человек — одно лицо. Но постепенно в нежных глазах осознанность проявляется, и глядит он на князя, будто впервые видит. Он плечи свои широкие расправляет, с коленей на пятки опирается и дрожащими руками по лицу проводит. — Чего глядишь, друг, как будто не видал никогда? — криво усмехается Ференц хриплым от слёз голосом. — А-а-а, так не видал же, — тихо и надломлено хохочет альфа. — Так погляди, Сандомир, погляди. Небось и не увидишь больше, как граф Ференц плачет. — И не хотел бы увидеть, — строгим, твёрдым голосом говорит Сандомир, столь же строго смотря на друга. — Видеть в слезах того, кто сам не раз доводил до слёз других, — странно и неожиданно. — Да знаю я, — отмахивается Ференц, медленно вставая на ноги. Сандомир тянет к нему руку помощи. Ференц не отказывается, а это ещё удивительнее. — Скажешь, что случилось меж вас? — уже не столь строго звучит голос князя.       Ференц даже не пытается делать удивлённое лицо. Столько лет они близкие друзья, Сандомир не мог не заметить, не почувствовать того, что творилось меж двух других. — Я уж думал, когда ты заметишь, — невесело усмехается Ференц, опираясь на плечо друга. — А я ждал, когда вы откроетесь. Всё же не чужой я вам, — Сандомир не сдержать укора в голосе.       Ференц медлит лишь несколько мгновений. — Радимир боялся: не поймёшь ты такого, а я — увидеть презрение в твоих глазах. — Дураки вы оба. Зря так. — Зря… — ещё горше выдыхает Ференц.       Молчат оба с минуту, присев на низкую скамью и прислонившись спиною к холодной каменной стене. Сандомир ждёт слов друга, хоть в духовники ему не нанимался и исповеди слышать не хочет, но помочь желает. Ференцу же, видать, всё же нужно чуток времени — не так-то просто раскрыть душу такому гордому и тщеславному человеку, как он. Даже столь близкому человеку. — Неладное с ним в храме стало твориться, — начал Ференц, и голос его какой-то глубокий и дрожащий, будто слёзы еле сдерживает. — Когда Радимир увидел вас… у алтаря, словно с ума посходил. Затаскивает меня в альков: «Обвенчаемся», — говорит, — и первые капли слёз падают одновременно с горькой усмешкой. — Говорит: «По-человечески хочу… до конца своих дней». Меня под венец хотел повести! — и не понятно, то ли смеётся, то ли плачет. — А ты что? — сам не знает, зачем спрашивает Сандомир, ведь и так понятно, что дальше. — А я кулаком ему меж глаз, чтоб глупости разные не говорил! — Не думаю, что такая уж это глупость. Раз всё серьёзно меж вас, раз чувства таковые, что аж под венец… — Серьёзно?! — Ференц вмиг к нему оборачивается, смотрит на князя злыми заплаканными глазами и чуть за грудки не берёт. — Так серьёзно и давно, что ты и помыслить не можешь! Так серьёзно, что никого, кроме него, не вижу! Что всё внутри выворачивает, стоит подумать о ком-то другом рядом с ним! Внутри меня огонь, который испепелит любого омегу, хоть краем глаз посмотревшего на него! Я и сам сгораю в этом огне, ибо не могу быть рядом с ним!.. — А что держит тебя? — столь же зло выпаливает Сандомир. — Кто властен над волей самого князя Баттьяни? И не говори, что испугался! Никто и ничто не устыдит тебя, а тем более испугает! Так и мне не говори! — Ничего ты не понимаешь! — срывается на слёзы Ференц. — Надо мной власти нет, а его… Его в кандалы да под трибунал! В семействе барона отпрысков много, и каждый сам за себя — никто за Радимира поручительство не возьмёт! Никто не спасёт! Кому нужен сын-мужеложец? От неугодного сынка отрекутся мигом. Из-за меня он и титул, и чин потеряет! — То-то ты быстро судьбу его распределил! У него спросить не забыл, случайно? — теперь Сандомир рыдающего друга за грудки берёт. — А может, и не нужно ему всё это без тебя!       Ференц на плечо друга головой опирается, свадебным фраком свои слезы промакивая, и сипит задушено: — Он те же слова мне сказал… Что ничего не нужно… Без меня. А я… Я ответил… Что поиграли и хватит — баловство затянулось. — Где Радимир? — Сандомир вмиг становится страшно за второго друга: на что тот будет способен от отчаяния? — Я не знаю, — тихо плачет Ференц. — Но то и лучше. Пусть уедет с мыслью, что я последний дрянной человек на земле, чем губить судьбу его. — А ты? Ты хочешь, чтобы он так о тебе думал? — У меня нет выбора. На том пусть всё и остаётся. — Значит ты и не любил его никогда.       Сандомир видит, как Ференц поднимает голову, приосанившись, и впивается в него колючим мокрым взглядом. — Что ты знаешь о любви, князь Дагмар? Это слово тебе с рождения не знакомо. А эта свадьба — полный фарс, обман, лицедейство… что угодно, но тут и не пахнет любовью. — Не говори о том, Ференц. Тебе не понять… — Не понять твоей жажды обладания? Твоего эгоизма? Здесь что угодно, но не любовь! С юных лет в тебе самолюбие: чего пожелал, то и должно быть твоим. И неважно, какой ценой тебе это достанется. Ничто не исключение, даже этот омега! — Помолчи… Здесь другое! — Сандомир не отпереться от ярости друга. Сам же напросился. — Другое, но не любовь! От любви не лгут, не совершают бесчестья, не принуждают угрозами!.. Хлыст свой далеко и надолго ли запрятал? — А ты по большой любви солгал, значит? Горячо любимого на отчаянный шаг толкаешь?       Оба умолкают. Оба хороши — один другого стоит. Потому и друзья лучшие. Потому и понимают всё. И всё простят. Вот только третий сейчас далеко, и, как зуб дать, худо ему. — Скачи за ним, Ференц, — выдыхает тихо князь. — Верни его и сознайся в чувстве своём. — А ты иди к суженному своему распрекрасному, — шепчут в ответ. — Ты уж постарайся крепко так убедить его, что по большой и чистой любви на перину пуховую укладываешь.       Шаги гулко стучат по каменному полу, пока два друга по разные концы комнаты расходятся. И одного, и другого чувства сжигают, сомнения внутри червячком грызут, но отступить сейчас — смерти хуже.

VI

      В замке и около замка свадьба весело шумит, искрится танцами и песнями, люд простой и благородный не отпуская. Да никто и не думает уходить, покуда солнце не сядет. Но когда закат отблеснул своим последним лучом и темнота высветила на небе луну и звёзды, то веселье по-новой вспыхивает — с ещё большим задором!       Князю более нет никакого дела до родных и чужих вокруг — пущай веселятся, покуда дозволено. Сандомир спешит к своему прекрасному суженому, которого так некрасиво оставил. Сам себе клянётся, такое будет в первый и последний раз. Слова друга всё ещё шумят отзвуком эха в голове, но он про них более не думает — будет ещё время. — Господарь? — Шони склоняется перед ним, растерянный столь внезапным его появлением. — Оставьте нас, — и жеста было бы довольно, не то что слов, чтобы слуги испуганной стайкой упорхнули из господской спальни. Но Шони на мгновение всё же задерживается, глядит на Арана с теплотой, словно успокаивая, чуток поправляет кружево ночной сорочки и, откланявшись, уходит.       Аран взволнован. То выдаёт высоко вздымающаяся под шёлковой сорочкой грудь. Взволнован и зол. А об этом уже по недовольно отвернутому взгляду Сандомир догадывается. И ухмыляется сытым котом — нравится ему то, как его омега брыкается, никак подобострастно головы перед ним не склонит. Но сколь бы ни брыкался, ни кусался, а всё же стоит перед ним сейчас в его опочивальне, обручённый да венчанный, и никуда омеге теперь не деться — всё равно в его руках окажется.       Сандомир фрак с плеч стягивает, медленно к омеге своему подходит, за руку берёт: — Прости меня, мой прекрасный…       От услышанных слов Аран резко глядит изумлённым взглядом — никак не ожидал он этих слов, но снова сердито отворачивается — так быстро не сдастся. Сандомир и не ждёт лёгкой победы — вымолит прощение, чего бы ему это не стоило. Он омегу на постель сажает лицом к себе, а сам на колени опускается перед ним. — Простишь ли мужа своего, что так, не подумавши, тебя одного посреди темноты оставил? Признаю я свою вину. Небось, страшно тебе было, ненаглядный мой?       Сандомир будто прощения просит и в то же время с подначкой вопросы задаёт. — Вовсе и не страшно мне! — ведётся на уловку альфы Аран. — Я и поболее могу — не смотри, что омега. И не сердит я вовсе!       Сандомир усмешку еле прячет, голову склоняя, будто руки омежьи целуя, а внутри снова довольство разливается. Ох, как же нравится ему, что омега его с норовом — не с дуростью, от какой сколь не учи, не избавится, а с тем бесхитростным, но сильным нравом, который со временем мудростью станет. — И всё же, прости. Любое твоё желание выполню, чего бы ни загадал: хоть злата, хоть серебра, хоть каменьев редких — всё отдам, только скажи. — Не надобны дары, князь. Оставь себе, — тихо и смиренно доносится в ответ.       Сандомир на руки белые в своих руках смотрит — те взволнованно подрагивают, шёлковую сорочку комкают. Глядит наверх — в противоположность ответу глаза странным блеском горят и губы кусает досадливо, будто что добавить хочет. — Не нужно злата-серебра? Тогда скажи, чего желаешь, — всё исполню… — Правды хочу! — громко шепчет омега и взгляд короткий, решительный на князя поднимает. — Какой же? — настороженно и глухо звучит голос альфы. — Ты сам обещал — чего пожелаю, а я правды от тебя хочу. Ты слово дал! — Раз дал, то исполню. Говори. — Правда ли, что это ты приказал Тиварда в солдаты отдать? Я не поверил, но всё же… Скажи, правда ли то?       Сандомир ожидал чего угодно, но не этих слов, не этого вопроса. В сознании альфы лихорадочно проносятся одна эмоция за другой: растерянность, испуг, гнев, снова страх, сменяющийся яростью, но на лице ни один мускул не дрогнул. Есть за ним этот грех, который он отмаливать и не собирается. Почто ему чужая холопья жизнь? Не полез бы тот альфа к Арану, и не тронул бы он его. А как только про сватовство Тиварда князю доложили, так и решилась судьба того. Будет теперь годков пять, а то и больше, на далёких австрийских землях коротать. — Отчего же не поверил? Про меня многое говорят, и на что способен, сам знаешь, — снова Сандомир омегу своего испытывает, ответа прямого не даёт, а от самого омеги требует. — Потому как князь ты — благородных кровей и пестования высокого. Негоже господам такое. — А ты думаешь, только разбойники да душегубы на подлость способны? — усмехается Сандомир, смотря на побледневшего омегу. В тот же миг обхватывает он его за тонкую талию, приподнимая над постелью, прижимает к себе крепко: — Я его в казематы отправил! По моему приказу его в солдаты записали, и пусть кланяется мне в ноги, что не в рекруты, — годков на двадцать по казармам чалился бы! Я твоё желание исполнил! Больше не смей такую глупость загадывать, а про альфу того — вспоминать!       Сандомир поцелуем впивается в распахнутые губы, ответу возмущённому с них сорваться не даёт. Целует девственные уста, всем своим нутром чувствуя: первый он! Первый и единственный, кто целует прекрасного омегу, никому более такой сладости не достанется!       Аран руки вскидывает на плечи альфы, царапает их, шёлковую рубашку в кулачках комкая. Не отвертеться ему от поцелуя — альфа крепко за затылок его придерживает. Омега мычит протестующе, коленом в бедро крепкое альфье бьёт, но его потуги — что бабочка об паутину: не выбраться, только липнет ещё больше. Его на постель бросают, давая свободу желанную, но ненадолго. Сандомир галстук и рубашку стягивает, сапоги у подножья бросая и как есть, в панталонах на белую постель прыгая. Аран назад ползёт, так его за щиколотку обратно тянут, под себя сминая. — Пусти, князь! Нежеланный ты мне!       Сандомир за горло его хватает и всем телом давит на омегу под собою. — А кто желанен? — яростно хрипит альфа. — Тот солдатик — друг твой или кто ещё? Сгною его на чужбине так, что и следа от него не останется, ежели хоть раз о нём вспомнишь!       Сандомир отскакивает на постели по другую сторону. На судорожно дышащего омегу не глядит. Не такой брачной ночи он ожидал. А Аран отдышаться не может, и кожа на шее щиплет от удушья. Нет ему до Тиварда дела, кроме как жалости и участия дружеского, а от ревности мужа страшно становится.       В тишине опочивальни слышно лишь дыхание двоих и лёгкий шорох постели. Сандомир на спину медленно ложится, руками чуть подрагивающими омегу к себе ближе двигает и в изгиб шеи, только что им сдавливаемой, носом тычется, щекой ластится. Комната тонким ароматом хвойным наполняется: сладковатым, успокаивающим. К нему цветочный переплетается: нежный, свежий. Аран недвижим рядом с альфой, дыхание только выдаёт его волнение, но и то скоро на нет сходит, потому как феромонами дышит. Постепенно в сон клонит, тело обмякает в чужих объятиях, глаза прикрываются в дрёме.       Сандомир только тогда феромоны свои усмиряет, когда чувствует расслабленность омежьего тела рядом с собой. Он голову светловолосую к себе на грудь укладывает, обнимает мягко, волосы лёгкими поцелуями покрывает.       О словах друга некстати вспоминает. Не прав Ференц. Ради любви не то что на подлость, обман идут, порой на душегубство без оглядки решаются. Вот только и правда, что у него за любовь такая… окаянная? Себе и другим только худо делает, а более всех — возлюбленному своему. Одно он знает: за один только этот миг он на многое пойдёт! Ежели ещё раз выбор ему будет — всё сделает, как и было, ни от поступков, ни от слов своих не откажется! А ежели кому такое не по нраву, тому под страхом смерти придётся смириться!