Ты веришь в бога?

      Рассвет. Стоит несильная прохлада. Роса на траве скоро начнет иссушаться под жаром солнца. Где-то по травникам ползет маленькая улиточка. Она несёт за собой большущее бремя — её дом. Но даже так она не отчаивается. А всё ползёт и ползёт.        Жаворонки во всю прыгают с ветки на ветку, поют свои песенки, хоть публика ещё спит. Пёстрые птички поднимают свои хохолки, пушат пёрышки, чистят крылышки. И говорят на своём, на птичьем.        А в глухом лесу скачет заяц, перебегая из куста в куст. Он рыщет чего бы поесть ему. Шевелит своими длинными ушами, дёргает маленьким розовеньким носиком. Хвостик такой крохотный! Как пух.        Но всю идиллию нарушает ехидная лиса, притаившаяся в высокой траве. Рыжая шубка её вся грязная, запутанная.        Она быстро прыгает на травоядного зверька, а тот принимается удирать. Бежит по лесу, наворачивает круги. А хищник с голодными глазами преследует. Не отпустит ведь! Из пасти лисы сочится слюна. Она высовывает язык и пытается сократить путь.        Но, как бы не старался зайчик, эту гонку он проигрывает.        Плотоядное набрасывается и сжимает челюсти свои точно на шее, перегрызая мягкую кожицу.        Животное пищит, вырывается, но не долго. Раздаётся последний вопль, а затем лишь бурлящая кровь капает на влажную землю. Лисица сверкает своими глазами, облизывается. Зубы остры, все в крови.        Вороны взмывают вверх, улетая куда подальше от места происшествия.        А хищница забирает мертвую тушу, шерсть которой окрашена в бордовый цвет, уносит куда-то к себе, оглядываясь. А то волки-то почувствуют запах свежей дичи. Ринется вся стая за лисой, начнут отбирать её еду. И будут по лесным тропам раздаваться не возгласы зайца, а рёв лисы.        А в деревне во всю кричит петух. Громко. Сигнализирует, что пора бы народу вставать. Светает ведь!        Кашин морщится от звука, зарывается в сено, закрывает уши руками. Но все тщетно.        Птица раздражает, спать не даёт.        Тогда Рыжий поднимается на ноги, уверенно движется к открытому окну и вываливают всё накипевшее:        — Заткнись, петушара ебучий!       Это было даже громче, чем кукареканье. Зато больше не кипит гнев где-то внутри. Но спать теперь тоже не хочется.        Он засовывается обратно в хату.        На печи лежит Любовь. Она тихонько сопит. Вместо подушки у неё её же рука, а накрывается она какой-то тонкой-претонкой тканью. Седые волосы её топорщатся в разные стороны. На лице застыла миловидная улыбочка. А на сене, рядом с Даней, свернувшись в комок, спит Руслан. Совсем бесшумно. Лишь иногда он содрогается всем телом во сне. Словно от холода. Глаза его вечно жмурятся. Но он точно спит. Просто неспокойно. Вертится, крутится. С одного бока на второй перейдёт. Да никак не может зафиксироваться.        Они даже не дёрнулись, когда зеленоглазый громко кричал.        Рыжеволосый уселся за стол, на котором лежала та самая книга, в чёрном переплёте.        Библия это.        Прописаны там основные законы, которые Бафомет утвердил. Заповеди.        Как-то со скукой прочитал он пару предложений.        «Не воруй».        «Не жадничай».        «Не убивай своих товарищей, только врага».        Последнее правило пугающее…       И много-много другого.        Странны были правила. Но какие есть.        И множество картинок усыпали страницы этой книги. То просто божество, то сигил его, то иллюстрация того, как спас людей он… В общем, насмотреться можно было вдоволь.        — И ведь они в это верят…        Он никогда не верил в бога. Да и родители его тоже. Лишь бабушка.        Эта старуха могла и подзатыльник дать за простое «господи» без повода. По ощущениям, она любила бога больше, чем детей своих. Ну.. возможно даже понятно, почему.        Зеленоглазый протяжно зевнул и глянул на Руслана.        Какие-то странные эмоции вызывает этот юноша. Хочется придушить его, но одновременно и укрыть каким-нибудь пледом.        Но больше всё-таки удушить, противный он.        Кашин посмотрел в окно. Теперь оно чистое, блестит. На улице ещё почти никого не видно. Может и прогуляться стоит…        Он встал на ноги, потянулся, прохрустев спиной, руками, бёдрами, и двинулся на выход.        На улице было хорошо. Приятный ветерок ласково гладил щёки юноши. Деревья немного покачивались. Только большие и древние гиганты стояли на месте.        Он зашагал вглубь деревушки.        Их дом находился где-то с краю. Поэтому он мало чего видел здесь.        А вот тот самый хлев. Да, это хлев. Там мирно спали животные. Скоро они проснутся и их поведут в поле пастись.        Перед его глазами вырастали деревянные избы. Обычно они были самой простой формы — куба. Но иногда он замечал и деревянные домики побольше. Возможно, эти строения побольше нужны не для жилья, а для чего-то другого.        Затем, почти в самом центре, он увидел прилавки. Видимо, это местный рынок. Как он узнал, люди здесь не имеют собственной валюты. Они торгуются путем обмена. То шкурку беличью за банку спиртного предложат. То варенье за мёд… В общем, интересное дело.        В самом центре стоит каменная церковь. На входе висит большущая голова козла. Рогатого такого… Он приоткрыл двери. Внутри как-то холодно. И, даже, пустовато чуть-чуть… Эхом свистит ветер по зданию и рыжеволосый закрывает двери назад.        Недалеко от большой и священной постройки, расположилась беседка с котелком и разными полками, на которых можно заметить баночки с травами, корзиночки и так далее. Знахарка что ли тут сидит, да кашеварит…        Впереди расположился тот самый курятник. Во всю кудахтали пернатые птицы, с лапами, как у динозавров. А вот и виновник торжества. Большой, пёстрый, с длинными куриными лапками, острым клювом и красным «чепчиком» петух. Хотелось его зарезать и подать на стол. Но Данила лишь стиснул зубы, и сжал руку в кулак. Он был похож на голодного мальчишку, который стоял у прилавка с разными сластями.        — Ещё раз орать будешь, да я тебе глотку нахуй перегрызу!       А рядом с курятником амбар. Выкрашенный в красный, хоть он и деревянный. Внутри стоят кобылки и кони. Тоже сладко сопят.        А из странного — что-то похожее на ринг для бокса. Просто деревянные балки вокруг, создавая квадратное поле. Земля там вытоптана, но гладкая.        Почти в самом конце деревни, с другой стороны, расположилась деревянная «сцена» с виселицей. Тяжело покачивались веревки, затянутые в тугие узлы. Благо, никто там не висел.        Ну и последнее строение, которое приглянулось Дане — кузница. Ну, он думает, что это кузница. Везде наковальни, какие-то молоты… Интересно.        Он уселся на ступеньку у входа в кузницу и начал прислушиваться к звукам.        Громко и звонко чирикают птицы. Каркают наглые вороны. Кукарекает петух. Ветер аккуратно посвистывает. А трава шелестит, качается.        «Экскурсия окончена, теперь надо домой…»        Он развернулся и пошёл назад, снова смотря на все эти дома. Как-то грустно и одиноко здесь… Особенно в такую рань.        Лес манил своей таинственностью. Но, хоть голова и болела, она всё ещё работала и сигнализировала о том, что одному туда идти не стоит.        Ноги касались этой тропы, мерзлящей тропы. Большая и огненная звезда всё ещё поднималась. Был даже какой-то небольшой туман. Становилось всё жарче и жарче.        — Э! Рыжий! — Окликнул усатый дядька парня. — Куда идёшь так рано-то?        Вчера он узнал его имя. Это Борис. Усы его длинные, с них капает вода. Он вечно трогает их, заворачивает в тонкие трубочки. А когда волосы с усов попадают в нос, он громко чихает.        — Да так, проснулся и просто осматривался. — Объяснился Кашин, оборачиваясь на соседа.        — О-о-о… Так, значит, бездельничаешь! — Усмехнулся мужчина, поставив руки в боки.       — Можно и так сказать.        — Так ты это, — Начал придумывать дельце усатый, а затем юркнул в дом и вытащил корзинку. — ягоды со мной прособираешь может? Половину отдам тебе! Баба сварганит что-нибудь.        Он улыбался. Лицо его очень добродушное. Он располагал к себе. Как будто тот самый добрый папин друг, который всегда готов помочь вашей семье. Но из примечательного… На щеке у него шрам. Небольшой, будто от когтей, шрам. И так украшает он это лицо. Вроде и радостное, милое. Но только этот шрам напоминает, что этот человек может убить любого, кто что-то про веру не так скажет. Хотя глаза его серые, блестят. Отражается в них солнышко, которое быстро-быстро встаёт с постели из полей и начинает прогревать землю.        Но вызывал он доверие. Хотелось пойти с ним. Тем более… Так лес Рыжий посмотрит получше. Увидит его обитателей, побудет в этой таинственной атмосфере, да просто проветрится. А то голова немного кружится после алкоголя. Какой-то он особо крепкий…        — А давай. — Соглашается зеленоглазый и подходит к товарищу, выхватывая плетёную корзину.        Эта корзина была сделана своими руками. Каждая вторая женщина умеет делать эти корзинки!        Ловкими движениями пальцев они изгибают веточки, которые уже очистили от коры, выделывают узорные переплетения, делая сначала основную часть корзины, а затем, закручивая, перекручивая лозы, ручку. Корзинки получаются дышащими, красивыми. И, главное! Они устойчивы, и рукоять не скользит в руке, когда ты несешь её. Бортики основной части были похожи на ручку. Такие же отличающиеся.        — Правда бабы наши рукодельницы? — Спрашивает вдруг Борис, ведя юношу в лес.        — Ага. — Сухо и безразлично отвечает Рыжий, следуя за мужчиной.        Они подступают к глухому, темноватому лесу. Небо там закрывают ветви, не давая проходу только встававшему солнцу. Поэтому там мрачнее. Пахло приятными ароматами. То просто листва, то кора деревьев, то какие-то плоды. И прыгали над головами людей белки, птицы и другие обитатели этого леса.        Было страшно проходить дальше, переставая видеть проход, через который они зашли. Поэтому каждый шаг становился всё медленнее. Все короче.        Вспорхнула какая-то птица большущая недалеко. Коснулась крыльями ветвей, из-за чего те начали покачиваться, а листва шуршать. Гаркнула птица, закричала, а затем вопль её начал отдаляться. Она парила в воздухе, совершая, наверное, различные птичьи пируэты, кружилась в потоках ветра и улетала.        С дуба посыпались жёлуди. Твердые, с бронёй-шапочкой, которая давала этому плоду выжить, не разбившись. Боря наступал на жёлуди, даже не замечая этого. Его кожа уже привыкла к таким поверхностям. Но вот Кашин резко подпрыгивал от каждого покалывания в ноге, поднимал и осматривал стопу на наличие заноз. Но затем продолжал идти, держа в руках плетёную корзину.        Волосы его развивались на ветру, поэтому всячески лезли в глаза. А он всё пытался их прилизать, отвести рыжие пряди назад. Лицо его краснело от мерзлоты воздуха, который был в этом сумрачном лесу. Хотя он, наверное, обычный, воздух-то. Но дрожь была из-за неуютного леса, пожирающего душу и высасывающего жизнь.        Всё скрипело, шаталось. Данила совсем не привык к таким местам, поэтому они вызывали у него жуть.        Тут он наткнулся на кустик с ягодами. Чёрными такими, большими. Ежевика это.        Товарищи принялись набивать ягодами свои корзины. Но зеленоглазый иногда клал себе в рот особо ровные ягодки, наслаждаясь их сладостным вкусом. Таким тянущим, ярким и запоминающимся.        Теперь на устах его был приятный сок сласти, который парень продолжал слизывать, проводя языком по губам, делая круговые движения.        Эти плоды с кустарника напоминали глаза.        Темные, щенячьи глаза. Глаза Тушенцова.        Такие холодные, точно лёд, глаза, в которых отражалось всё окружение. Они были зеркалом. И зеркалом души обладателя таких очей, и зеркалом для окружающих, которые видели себя в хрусталиках.        Но тягостно, когда взор этих глаз направлен на тебя. Они давят, размазывают душу твою.        И вроде, когда уводил он эти зрачки от Данилы, зеленоглазому хотелось, чтоб тот вернул взгляд назад. Он словно терял что-то. Словно руки, в которых он только что нёс ценный груз, резко опустели.        Это странное чувство.        А пока Рыжий размышлял, его компаньон уже ушёл дальше, обдирая второй куст ягод.        — Ты идёшь? — Резко спросил усатый, положив очередную горстку розовых плодов в корзину.        Рыжеволосый молча сдвинулся с места и подошёл к второму кусту.        На этот раз малина. Она была чуть кисловата. Но мягче. Даже вкуснее. Особенно после ежевики. Вкусы смешивались, попадая в пищевод, оставляя приятный запах чего-то сладкого во рту.        На одной из ягод Кашин заметил маленькую гусеничку, которая ползла быстро-быстро, стараясь скрыться от гиганта — человека. Данила стряхнул её на землю, а ягоду, почему-то, ему захотелось раздавить. Так он и сделал.        Розоватый сок полился с его руки. Пальцы слипались друг с другом, а сладкая вода каплями падала на землю. Ягодка всего одна, но сока у неё предостаточно. Юноша разжал кулак. Теперь в ладони его осталось лишь мокрое пятнышко, которое он, совсем не брезгая, слизал языком, наслаждаясь приятным вкусом и запахом малины.        Путники продолжали двигаться вперед. Теперь перед ними бил небольшой источник, стекающий куда-то вниз. Вода была холодная. Она утекала с громким звуком, разбиваясь о твердые камни.        Борис резко упал на колени перед ключом и принялся лакать воду, как кошка. Он набирал воды в руки, лил её на лицо и выдыхал с облегчением.        — Она ж грязная. — Тупо посмотрел Даня, указывая на речушку.        — Грязная? Ишь че думаешь. Вода везде вода. Пить её можно всегда.        Дядька усмехнулся. С усов его стекала эта самая вода. Он постарался убрать все капли с волос, но что-то всё равно осталось.        — Я, пожалуй, откажусь. — Криво улыбаясь, произнёс зеленоглазый, осматриваясь вокруг.        Вдалеке он увидел, как мухи крутятся над каким-то объектом. Жужжат, приземляются и снова взмывают вверх. Резко к месту подлетает ворона. Клюёт, рвёт предмет и улетает.        — Ты это, иди к кусту следующему. А я щас приду.        Борис кивнул, даже не спросив, куда собирается его товарищ, а затем двинулся к очередному месту с ягодами, начиная срывать грозди.       Кашин медленно зашагал в нужную сторону. Трава под его ногами шуршала, ветки тонюсенькие хрустели.        Перед глазами его предстало мёртвое тело зайца.        Оно всё обглоданное, уже гниёт.        Глазки чёрные, словно жемчужины, зависли и смотрят ровно в одно место, совсем не двигаются. Только блестят они. Блестят и мерцают на солнышке.        А милый и бурый пух теперь не просто бурый. Теперь он бордовый на многих местах. Не сочится красная жидкость. Запеклась.        Не дёргает животное больше носиком розовым. Отныне мордочка навеки застыла его в одной форме. И не изменится.        Обдувает ветер шерсть мёртвого. Гладит воздух тело бездыханное. Утешает словно.        И живот его распорот полностью. Видно, как вывалился из зайца его кишечник. Как почти не осталось от него плоти. И кости его, позвоночник его, переломаны. И укусы на нём, на шее, на глотке, на любом живом месте, уже не кровоточат. Никогда не заживут эти раны. Не мучается заяц больше от боли. Стал чьей-то добычей, стал чьим-то кормом.        Вокруг валяется клочки шерсти. Капли крови окрасили песок в красноватый оттенок. Видны следы лап зверя, который и совершил это преступление. Трапеза его была знатной. Наелся хищник вдоволь и ушёл куда-то, оставляя падаль за собой.        И стало по-особенному тяжело на душе. Словно камень упал на сердце.        Гниёт этот труп, а хотел он жить.        А Кашин что? Он не хотел жить. Но все ещё дышит кислородом, двигается. Все ещё живёт. Живёт, как миленький.        И так плохо стало. Хотелось лечь у тела, хотелось, чтоб разорвали самого Данилу, а не бедного зайку, который прыгал по лужайкам, радовался жизни и старался удержать эту самую жизнь подольше.        «Это природа…» — Успокаивает себя юноша. — «Не надо плакать по каждому убитому. Я ведь сам мясо ем».         Стало чуть легче. Но вид этой туши продолжал загонять зеленоглазого в такое поганое состояние.        Он взял труп за уши и положил его под какой-то, почти голый, куст, чтоб не видеть, как разлагается тельце.        — Ну, где ж ты есть? — Кричит вдруг Борис.        — Бегу.        Кашин с новыми силами возвращается к товарищу и принимается обирать куст. Точнее, собирает он всё, что осталось.        Набита корзина его разноцветными сладкими ягодами. Корзинка ведь небольшая.        Борис смотрит, перемешивает руками содержимое.        — Пора бы домой. А куда ты уходил-то?        — Да так, осматривал лес. Красивый.        Усатый усмехнулся и похлопал товарища по плечу. Затем он подошел к ближайшему дереву и, увидев на нём зарубку, указал рукой на нужный путь.        — Пойдём-с туда.        И двинулись они назад, к деревушке. Двигались уверенно, довольно быстро.        Птицы над головой порхали, чирикали. Всякие разные! И воробьи, и ласточки, и вороны, и синички. И вольны они были. Красивы.        Они ведь тоже плоть едят. Червей всяких.        «Веганов не пойму никогда, ведь все едят мясо в природе. Не остановишь ведь животных.» — Размышлял рыжеволосый, двигаясь за мужчиной.        А тот все смотрел на стволы, ориентировался на эти заточины. Вёл он совсем без сомнений. Видно бывает здесь чуть ли не каждый день.        — А как ты по этим деревьям ориентируешься? — Спросил вдруг Рыжий, наблюдая, как Борис выводит его из сумрачного леса.        — А-а-а! Тут все просто. Куда смотрит зарубка — туда и идем.        Данила кивнул и продолжил идти за Борей. Но теперь он смотрел за деревьями. Смотрел, есть ли там вырезанные кем-то отметины. Следил, точно ли они ведут правильно.        В корзине ягодки переворачивались. На плоды пытались налететь насекомые, но зеленоглазый отмахивался от тварей рукой, чтоб те не сожрали добытое.        Вдруг они вышли на поляну.        На поляну, откуда не так давно забрали Даню.        На другом концы опушки лежал череп. Тот самый череп козла.        — Ты смотри, помолись, да немного ягод отдай Бафомету. — Процедил Боря, подталкивая к черепу компаньона.        — Чего? Это за что ему такое счастье? — Нахмурился Кашин, не желая отдавать ни гроша этой голове.        — За то, что следит за тобой. Я отдам чуть позже. Дела у меня, надо Надюше помочь. А ты — помолись, да отдай горстку ягодок. А потом выйдешь из леса. Голова смотрит в сторону ближайшей деревни. Просто пойдешь прямо. — Разъяснил мужик, а затем принялся удаляться от Данилы.        Рыжий почесал репу, посмотрел на корзину.        Делать нечего.        Он подошел к черепушке.        Глазные яблоки такие черные. Такие пустые. Но чиста глава козья. Вокруг неё сложены разные вещички. Шкуры, игрушки, ягоды, цветы, грибы и многое другое. Все это, видимо, принесли остальные Бафометовы дети.        Рыжеволосый стоял и думал. Думал, стоит ли этому бесчувственному черепу что-то отдавать.        «Да я лучше сам сожру. Нет же этого Бафомета...»        Он насмешливо улыбнулся и уже собирался уходить.        — Чего стоишь, Рыжий? — Послышался голос за его спиной. Такой знакомый голос, хриплый.        Это был Руслан.        Он холодно смотрел на сожителя, держал в руках кроличью лапку. Он, опять-таки, не улыбался. А лишь водил очами по телу рыжеволосого, словно поглаживая его своим взором.        — Помолиться пришел? — Дополнил Тушенцов, подходя ближе к зеленоглазому. Он стоял впритык. Но не касался ни одной частью тела. Только сверлил взглядом. Своим мрачным взглядом.        — Наверное, да. — Ответил Даня.        — Ну так, вперед.        Кареглазый обошел тело Кашина и упал на колени, усаживаясь на свои ноги, поджимая их. Затем он взглядом пригласил товарища, ожидая, что тот последует его примеру.        Парень недовольно хмыкнул, но всё-таки сделал то же, что и шатен.        Оба положили по своим «пожертвованиям». Руслан — кроличью лапу, а Даня — горстку ежевики.        Оба замолчали.        Но Тушенцов закрыл глаза и сложил руки в замок, прижимая ладони груди. Он что-то шептал. Так тихо, что совсем ничего не слышно.        Данила наблюдал за ним. Наблюдал и улыбался. Ведь нелепо выглядела эта «молитва» для него. Сильный и крупный парень сидит на коленях перед какой-то головой… Та ещё умора.        Когда кареглазый закончил, он молча смотрел на голову, аккуратно поглаживал её. А затем перекрестился и произнёс безмятежное «спасибо».        — А что мы делаем-то? — Прервал весь момент Рыжий, усмехаясь.        — Ты отдаешь своё Бафомету. За это он наблюдает за тобой, помогает в нужный момент. — Обернулся Тушенцов, смотря точно в глаза товарищу.       — Подробнее расскажешь?        Шатен закатил глаза, но вздохнул и спокойно принялся объяснять:        — Мы с тобой сидим у Бафометовой могилы. Это место, где лежит череп козла. Это место, где бродит частичка Бафомета, наблюдает за тобой. Он всегда глядит, всегда помогает найти деревню. Ведь если череп смотрит в какую-то сторону — там точно есть деревня. Каждый раз, проходя мимо главы его, ты должен чем-то пожертвовать. Это, чтоб Бог наш понимал, что ты уважаешь его. Чтоб было за что следить за тобой. Зимой наступает вечная мерзлота. Бафомет не любит холод. Поэтому его главу заносит снегом и он не наблюдает за нами, пока не сойдут эти холодные кристаллы с земли. Тяжелое время. В лес тогда по одному не суются.        — А откуда черепа эти? — Продолжал интересоваться Кашин, выслушивая всё, что рассказывал ему Руслан.        — Умирает козёл — его разделывают и ищут место, куда закопать труп. Голову, правда, забирают. Очищают главу от всего, оставляя только череп. На то место, куда козла закопали, кладут череп и направляют его взор в сторону деревни. Кладут либо на опушках, либо в глубинках леса. Первую неделю, после того, как положили череп, священник приносит ему мяса, подкармливая бога, приманивая его сюда. А затем всё! Бафометова могила готова. Только не каждого козла так почитают. Особо крупных. Чтоб головы их были похожи на голову Бога. — С особым трепетом рассказывал кареглазый, продолжая поглаживать черепушку.        — И что, каждой голове так поклоняться, которую за день прошёл? Ещё и по несколько раз?        — Достаточно один раз преподнести дар свой за день. И то, только если проходил мимо хоть одной могилки.        Руслан замолчал, но взгляд перевёл на Кашина. Он всё так же не улыбался. Но в глазах его темных мерцали лучики солнца. Всё лицо его было таким светлым. Но солнышко совсем не прогревало его. Он словно кусок льда, отколовшийся от ледника. К нему страшно прикасаться. Кажется, что замерзнешь. А мешки под глазами с каждым днём становились то больше, то чуть меньше.        — Почему не женат ты? Тут вроде все мужчины сразу женятся. От тебя чё, все девки убегают? — Поинтересовался с ехидной улыбкой Рыжий, чуть поворачиваясь к шатену.        — Мою невесту четыре года назад разорвала стая волков.        Он произнёс это без сожаления. Как должное. Наверное, смирился уже.        — Ты любил её?        — А как это, любить? — Так любознательно, как маленький ребёнок, спросил Тушенцов, похлопав большими глазами.        — Ты собрался жениться, но даже не знаешь, что такое любовь? — Насмешливо скорчил рожу Даня. Он удивился. Но это было лишь поводом, чтоб поиздеваться и посмеяться над странным парнем.        — Да… — Как-то грустно промямлил кареглазый, чуть разводя ноги в разные стороны. — Видимо Бафомет не дал мне право любить.        — Он и улыбаться тебе запретил, и любить. И что, хороший он теперь? — Съязвил Кашин, громко гавкнув на соседа.        — Бафомет дал мне право на жизнь. — Грозно ответил Руслан, он потянулся куда-то к поясу, доставая тот самый кинжал из футляра. — И, знаешь, я ведь могу за твои слова убить тебя. Никто не имеет права оскорблять Бога. Мы все грешны и недостойны.         Гробовая тишина. Только Тушенцов скрипит своими зубами и шипит, как дикая кошка. Подносит нож ближе к телу Рыжего, из-за чего тот откланяется.        Но кареглазый убирает холодное оружие назад, а взгляд темный возвращает к черепу.        — А ты расскажешь мне, как это — любить?        — Пусть бог твой рассказывает, ебанутый. Пошёл-ка ты нахуй.        Кашин плюёт куда-то в сторону, встает на ноги, отряхивается и подхватывает корзину с ягодами. Он идёт туда, куда смотрит череп. Идёт, и не оглядывается.        А ветки под ногами всё хрустят. Трава шуршит. И птицы в клювиках своих то несут червей, то ветки для гнезда.        И солнце уже довольно высоко поднялось, освещая всё вокруг. Июнь всё-таки. Рано светлеет.        Послышались за деревьями знакомые голоса. А теперь и глаза увидели деревянные постройки, людей.        Данила принялся выходить из леса, но, напоследок, посмотрел назад, словно чувствуя на себе чей-то взгляд.        Но никого не было. Наверное, это к лучшему.        Теперь он ступает ногой на тропинку, ведущую к деревушке, и гордо качает головой, пока держит корзину с плодами, сладкими ягодами.