Ты веришь в бога?

      Стакан за стаканом. Глоток за глотком. Анекдот за анекдотом. И вот, рыжеволосый, в небольшом алкогольном опьянении, чуть ли не вылизывает стеклянную рюмочку от остатков вкусного и сладкого напитка.        Вчера не было никаких гулянок. Кашин, после сбора ягод, помогал Любе и остальным жителям с животными. Точнее… Он делал вид, что помогал. Лень перебарывала.        Он что-то маячил перед хлевом, держал какие-то инструменты. Бегал от одного человека к другому, пытаясь всем видом показать, что хочет протянуть руку помощи.        — А тебе помочь надо?        Румяна девица спину выпрямляет, поправляет сарафан свой бело-красный с красивыми рюшками и, косу назад закидывая, улыбается ему.        — Нет. Сама справлюсь тут. А ты Мишке внутри помоги.        Зеленоглазый кивает головой и, важными, деловыми шагами, направляется в сторону деревянного здания, да внутрь не идёт. Оттягивает время, чтоб не работать.       Холодный взгляд его пронзает, останавливает леденящая рука на плече. Он медленно поворачивается и видит Руслана.        Тот весь чумазый, неопрятный. Пот с него стекает. Но от него не исходит жар, как от других. Он словно замёрз. Трясётся, дёргается странно.        Он вообще частенько дёргается. Или звуки какие-то издаёт. Может сам себя непроизвольно ударить. Да все уже как-то привыкли к этому. Внимания не обращают. Но порой он ровно, прямо выглядит. Не шевелится.        — Не бездельничай, отродье не божественного происхождения.        Тушенцов бесцеремонно хватает его за рукав и толкает внутрь хлева.        — Работай как все, иль ты думал только гулять будешь?        Кареглазый, опять-таки, совсем не улыбается. Глаза его устало закрываются и он удаляется с поля зрения.        — О, Данька! — Кричит мужик с седыми волосами и густой бородой. — Помоги мне убраться, а?        Данила злится, цокает, глаза закатывает, но идёт помогать соседу. Но только оборачивается посмотреть назад. Вдруг шатен на него глядит.        Но сейчас, с утречка пораньше, рыжеволосый сидит в избе и допивает медовуху с Любовью, которая и принесла эту бутылочку.        Стеклянная ёмкость теперь пуста. Ни глоточка не осталось.        А такой сладенький, такой вкусный, приятный аромат у этого напитка. Что любой другой алкоголь уступает.        Данила старается высосать абсолютно всё содержимое из бутылки, пока перед глазами немножко плывет картинка.        — Да ничего там не осталось уже, дурак. — Смеется старуха, отбирая у него бутылку. — Только если новую просить.        В этот момент за столом сидит Руслан. Жуёт пряник какой-то. Губы сухие облизывает от крошек, старается есть аккуратно, но всё равно маленькие частички сласти падают то на пол, то на стол.        И он смотрит в окно напротив. Водит глазами по небосводу, где нет ни облачка, щурится от солнечных лучей. Волосы свои поправляет чуть-чуть.        — Откуда ты взяла это? — С восхищением спрашивает зеленоглазый, поворачивая голову на бабу.        — Мне Петруша её дал. — Отвечает старушка, закрывая ставнями окно.        Кареглазый разочарованно вздыхает, не увидеть ему теперь через стекло вида красивого да солнечного. Встает и направляется к своему лежбищу — сену.        — А сама приготовишь такое? — Воодушевленно подскакивает с табуретки Даня. И в душе сразу надежда. Сразу стало легче. Хотелось пить. Как он пил в городе. Пить и не просыхать. Это ли не счастье?        — Сварганить — сварганю. Но мёд нужен.        — Да не проблема. Сбегаю сейчас.        Кашин направился к двери. Он шёл уверенно, даже не шатался из стороны в сторону. Шаги его длинные, большие.        Но Любовь быстрее подлетает, за руку его хватает, останавливает.        — Сдурел? Мёд так просто не найти!        — Да че там, у пчёл отберу. Или как его там добывают. — Задумывается Рыжий, старательно дёргая кистью своей, чтоб от него отвязались.        — Ты белены объелся? Эдакое дело-то! Одному за мёдом идти! — Громко прикрикивает старуха, всячески жестикулируя и используя разные эмоции на своём лице морщинистом. — Это надо зайти в глубь леса, где отметин-то нет толком, где поросло всё лозами винограда и мхом, найти этот самый улей, который пчёлы-труженики построили высоко у ветвей дерева. Затем, постаравшись не быть ужаленным пчелой, из улья вытащить соты сладкие… И тогда, быстро-быстро, вернуться домой. Не каждый таким искусством обладает! Даже я в своей молодости не выделывала такого.        Данила хлопает глазами, ухмыляется и крутит головой. Алкоголь всё-таки действовал на мозг, что у него отключался страх. Ему просто хотелось очередной рюмки вкусной медовухи, которая так запала в его душу.        Он, ероша седые волосы на голове старухи, обходит её и пытается выскочить из дома, а та его тормозит, назад тянет.        — Заблудишься! Себя погубишь!        Да не слушает её Рыжий. Только рявкает грубо, толкается.        — Заебала, карга.        Он пытается отворить дверь скрипучую.        — Пусть с тобой Руслан пойдёт!       Кареглазый сразу же обернулся и выпучил свои глазёнки. Он проморгал удивленно, а затем посмотрел злостно, раздраженно.        — Это с какого перепуга я с ним идти должен? Я устал. Если хочется ему — пусть идёт на все четыре стороны.        — Помилуй, родной! Ты бы ведь и сам опрокинул рюмочку-вторую медовухи, а?        Шатен тяжело вздыхает, смотрит с высока на старушку.        — И что, мне потакать ему всячески?!        Ругань заполнила хату. В этом хаосе не слышно было ничего. Данила аккуратно вышел из домика и, спокойным шагом, даже чуть пританцовывая, направился в густой и зловещий лес, наполненный лучами солнышка.        Он уже не особо реагировал на неприятное покалывание в стопах. Кожа на ногах его стала грубой и неопрятной, шелушилась. Уже пропала та нежность и упругость. Поэтому он лишь иногда ёжился из-за особо острых камней, которые попадались ему на тропе и укалывали.        Вот и лес.        Парень, тихо раздвигая ветви, которые были на пути его, пошёл по тропинке, слушая как пернатые животные поют свои серенады, прыгают с ветки на ветку. На голову его свалился сухой сук, который, с треском, отвалился от дерева.        Кашин потряс головой и продолжал идти.        Вот уже и опушка с черепком.        — Пошёл бы ты… Бафомет хуев.. — Он вытянул средний палец и показал этой части козьего скелета, двигая бёдрами вправо и влево, задавая какой-то особый ритм в голове. — Нихуя от меня не получишь!        — Что?        Юноша обернулся. По следам его следовал Руслан. Одна из его щёк была огненно-красной, глаз всячески дёргался.        — Не говори так про бога. — Тявкнул Тушенцов и двинулся вперед. Он словно схватил соседа под руку невидимой хваткой, сделав так, чтоб тот плёлся за ним.        Шли они абсолютно молча. Лишь изредка слышно кряхтение.        Поэтому зеленоглазый погрузился в свои мысли, фыркая и оборачиваясь.        «Покурить бы…»       Проблема с сигаретами тут особая. Никто не курит привычные бумажные трубочки. Только нюхают табак в табакерке. Но это не то. Порой мучает ломка. Тело всё крутит-вертит. Всё болит, он обливается холодным потом, слезами. Трясется и кусает свою кожу на пальцах, губах, внутри щёк, чтоб переключиться на что-то, кроме табака.       Благо, зависимость его от сигарет заглушалась другой — алкогольной. С этим проблем точно нет! Наоборот, бесплатно и вкусно.        И всё идут они. Рыжий за шатеном хвостиком. А угрюмый парень глаз тоже не спускает с компаньона. Всё осматривается.        Трещат под их весом ветки. Они иногда подгибают голову, ведь с их ростом они, изредка, но задевают веточки крохотных деревьецев.       И дышится легко. Такой запоминающийся запах древесины.        А вот, слышится громкий стук. Треск ствола.        Рыжий голову подымает и, сквозь мутную картинку, видит птицу. Это дятел!        Красная голова его светится из-за лучей. Он намертво зацепился за ветку и долбит своим мощным клювом дерево. Щепки разлетаются в стороны. Он крутит головой, чистит крылья и снова стучит по стволу, из-за чего по лесу раздается этот звук.        А рыжеволосый продолжает, вдыхая своей грудью, идти по лесу, по тропинке, которая медленно начинает зарастать. В трезвом уме было бы ясно: сюда идти одному, не зная весь этот лес, не стоит.        Но разницы нет! Тем более… Он совсем не один.        Но вот, даже эта тропа обрывается. Дальше идёт густая, высокая трава. Наверное, в ней полно клещей и других насекомых.        Кашин всё следует за кареглазым. Не оглядывается.        И вокруг деревья всё гуще и гуще собираются. Совсем не проникает солнечный свет. Какие-то совсем малюсенькие лучики только.        А вот! Лежит трухлявое дерево. Его грызут какие-то страшные и длинноногие насекомые, обсасывая своими малюсенькими ротиками кору. Под ним есть нора.        Парень заглядывает в нору и видит: мышата, зарытые в какой-то мох, сено и траву. Видимо мамка их ищет что-то поесть.        — Ты как ребёнок, которому лишь бы что-то новое увидеть. — Подстёбывает такое поведение Тушенцов, перешагивая бревно.        Зеленоглазый промолчал, лишь беззвучно повторил его маневр.        И цветы совсем-совсем разные. Тут и львиный зёв, и колокольчики, и анютины глазки. Или это другой цветок?.. Неважно.        И дует славный ветерок, щекочет кожу. Волосы обдувает, а они колышутся, как листья на деревьях. Рыжий щурится от этого воздуха. На лице его много-много веснушек. Так выделяются они на лице этом бледном, побитом. Да, некоторые раны и побои всё ещё не зажили. Хотя Данила зализывал их, как собака свои раны.        — Нашли. — Резко останавливается не улыбчивый юноша, указывая пальцем на высокое дерево с широкими ветками и длинным-предлинным стволом.        Где-то на верхушке, под листвой, повис золотистый улей. Рядом с ним крутятся полосатые и мохнатые насекомые, то подлетая к дому своему, то улетая. И дергают они своими усиками. Прозрачные крылышки быстро-быстро шевелятся, что их почти не видно. Чистят они свои головушки лапками с щетинками. Щёлкают, чем-то похожим, на клешни у рта.        — Значит так, — Принимается объяснять Руслан, подходя к стволу. — Я полезу на дерево, постараюсь собрать быстро всё. Тебе я буду соты кидать. Ты их ловишь, ясно?        Зеленоглазый насмешливо потряс головой пьяной, высунул язык и кивнул.        Тут шатен и схватил руками ветку, подтянулся на ней. Ступнями он постарался зацепиться за кору, но кожа неприятно скользила. Он полностью облокотился на ветвь, а та прогнулась под тяжестью. Наконец-то ноги зафиксировались. Он, одной рукой держась за первую «руку» дерева, потянулся к другой ветке, обхватывая её ладонью. Ноги он так же переставил, они уже не так скользили. В следующий раз его кисть руки зацепилась за дупло, которое начало ломаться. Он быстро перелез на ветку выше и крепче, полностью переводя весь вес на неё. Теперь он рядом с мёдом.        Тушенцов достал свой нож, обхватил одной рукой ствол, второй кинжал и приблизился лицом к улью.        Пчёлы громко жужжали. Из единственного прохода постоянно вылезали их морды.        Руслан резко всадил нож свой в этот домик, пронзая все природные материалы насквозь.        Улей зашатался. Насекомые недовольно подлетели. Принялись грозно вылезать из их царства, желая отпугнуть угрозу.        Лезвие его кинжала было пропитано сладкой и тянущейся массой золотистого цвета.        Кареглазый снова проткнул улей. На этот раз он резко потянул нож, стараясь сделать выемку, дабы достать соты.        Подул сильный ветер. Дерево зашаталось.        Шатен вдруг дёрнулся, потерял равновесие, но вовремя схватился за ствол, обнимая его руками. Нож он успешно вытащил, задев при этом крепление улья к дереву, из-за чего дом с мёдом полетел вниз.        Улей упал почти в руки Кашину. Тот удивленно посмотрел наверх, похлопал глазами.        А пчёлы, которые остались наверху, ринулись вниз, за домом.        На лице кареглазого выразилась странная эмоция. Он раскрыл рот, а затем, увидев, с каким недовольным жужжанием летят полосатые твари, завизжал:        — Блядь, беги!        Даня, недолго думая, рванул куда глаза его глядели, при этом в руках его был улей.        Из скважины изредка сочился сладкий мёд, сделанный из нектара. Из выхода выползали пчелы, оставшиеся внутри. За зеленоглазым следовали и остальные.        Он летел, иногда оборачиваясь. Совсем не заглядывался в местность. Всё для него смешалось, стало каким-то одинаковым и размытым.        Он высунул язык, как собака, начиная глотать воздух ртом. Сердце билось бешено, стучало, как тот дятел по дереву.        — Даня! — Кричит ему откуда-то сзади Тушенцов. — Бросай добычу! Они ведь тебя намертво…        — Не брошу! — Отвечал ему через остаток сил парень, продолжая носиться зигзагами, лишь бы оторваться от погони.        А пчёлы всё лезут из улья. Да Кашин закрывает рукой проход. Слышит, как пытаются они вырваться. Пытаются прогрызть ткань рубахи его, бьются о преграду головой, да все жужжат недовольно.        Видит он вдруг: между камнями поднятыми лежит бревно, образуя своеобразную арку природную. Рыжеволосый под стволом пробегает, как в какой-то игре. Подгибает голову, а затем снова бежит меж длинных стволов, вечно сворачивая резко.        Адреналин зашкаливает. Страшно и весело. Он кричит что-то, будто летит сейчас в вагонетке с огромной скоростью, находясь в парке аттракционов. Да что там! Здесь поинтереснее.        И перед ним река резко небольшая. Спокойная, течение особо не бьёт тут. Не унесет его.        Рыжий прыгает в воду, направляя вход в улей в бурлящую реку. Насекомые, вылетающие из дома своего, сразу тонут, не имея шанса на спасение. Остальные не подлетают к нему, боятся воды. А самые смелые погибают, как и их товарищи внутри.        Когда закончились пчёлы внутри, поднял юноша улей, вылил остаток всей жидкости и зашагал по течению, иногда начиная плыть, окунаясь в воду. Весь он мокрый. А вода холодная. Неприятная.        Гребет одной рукой зеленоглазый, а второй держит улей на поверхности. Хотя, скорее всего, от мёда мало чего осталось. Но, всё же, это его добыча.        Насекомые все разлетелись. Больше за ним не следовали.        Выполз замёрзший Кашин. До ниточки промок. И стекает с него вода. А он выжимает свою одежду, волосы. И дует ветер, охлаждая его ещё больше.        «Это я где нахуй?» — Думает Рыжий, оглядываясь.        Он вертится, пытается напрячь голову, чтоб вспомнить, откуда он пришел. Да не помнит.        Отряхивается снова, репу чешет, а мыслей снова нет. Да становится чуть-чуть нервозно.        В голове начали мерцать странные картинки.        То он, весь худой, изнеможенный и уставший лежит под каким-то деревом и понимает, что скоро умрёт в муках.        То он, разорванный, лежит на поляне, а волки нагло жрут плоть его, грызут кости.        То он, точнее, тело его, лежит под деревом, которое свалилось на него.        Много-много всего.        Вернулся страх.        Зеленоглазый поворачивается на 180 градусов и идёт в надежде, что вспомнит хоть что-то знакомое. Но на его пути встречается лишь что-то новое.        И возвращается он назад. Только теперь и реки не видит.        — Твою мать…        Он принимается бежать в какую-то из сторон, надеясь, что найдет путь назад.        Да его то провожают, то встречают всё новые и новые деревья. Всё новые и новые кустарники и цветы.        Теперь дело ясное: потерялся Данька.        И теперь очень страшно.        А он всё бежит. Будто от опасности! Но бежит он только от самого себя и своих мыслей, надеясь найти утешение.        Вечно спотыкается, падает на сухую и рыхлую земельку. Поднимается быстро, скользят ноги его, а он опять бежит.        Силы кончились.        Зеленоглазый тяжело дышит. Его глаза, словно монета в пять рублей. Круглые, большие. И выражают они истинный ужас.        «Блять… Если я больше не вернусь? Сука-сука-сука…»        Он пытается вернуть себя к старой политике: терять ему нечего, смерть нестрашная.        Но тяжело. И сердце бьется очень быстро. Кровью обливается весь организм. От дрожит то ли из-за ломки, то ли от страха.        И съеживается, падает у какого-то трухлявого пня. Начинает думать, что же ему делать.        И вся его одежда покрыта пятнами от грязи, прилипшими водорослями. Она полностью прилегает к его телу, обнажая его фигуру. По ногам ползают муравьи. На штанине оставил свой след слизняк, который в момент бега отлетел куда-то в сторону.        Он обнял себя руками, стараясь успокоиться. Но, видимо, его накрыла паническая атака. Улей всё время лежал рядом.        Он щёлкает зубами, глаза его то на мокром месте, то просто красные, не даёт он пойти слезам. Слышит он биение своего сердца. Хватается за грудь, дёргается. И перед глазами то всё мигает, то пелена забвения закрывает весь обзор.        Он топает ногами по полу, руки его опять распустились, но теперь роют землю. Пальцы, как когти, вонзаются в грязь и начинают копать. Могилу себе, что ли.        Данила опускает свою голову в колени. Писк в ушах так и пожирает все остальные лесные звуки. Всё искажается. Становится отвратительным.        Со временем это состояние начинает отпускать парня. Он снова пуст и, положив подбородок на поджатые ножки, думает, что жизнь его ничего не стоит всё равно.        «Я и так должен был умереть».       Порой странно, что резко он обретает смысл жизни. Дорожит ей какое-то время, трусит потерять её. И это длится несколько часов, а затем всё! Снова бессмысленное существование, где юноше нужен алкоголь, сигареты и больше ничего. Можно еще каких-нибудь сучек, чтоб потрахаться.       Он не боится смерти. Он смотрит ей в глаза.        Если бы старуха с косой по-настоящему была и явилась к нему, то он бы лукаво улыбнулся, посмеялся, да сам себя лезвием косы и прибил.        Он сидит, оперевшись на старенький пенёк и медленно моргает. Он надолго закрывает глаза, словно засыпает. Хотя, по факту, он совсем не хочет спать. Просто устал.        Все вокруг затихло. Стало неопрятным, непривлекательным. Все эти пейзажи, запахи, голоса… Это всё пустышка. Да и без медовухи ему бы прожилось. Но что теперь? Теперь он видит только знакомый ему улей. Наверняка и мёд там невкусный.        И лучи солнца не падают на это светлое личико. Только тени деревьев.        Больше страха особо нет. Точнее, он есть. Хочется вернуться домой. Но боязно двигаться. При этом, внутри он пуст, после этой панической атаки. Теперь он лишь томно вздыхает и ждёт чего-то. А чего?        — Ры-ы-ыжий!        Знакомый голосок, такой басистый, рычащий. Но при этом звонкий и певучий. Он так вытягивает гласные.        Но Рыжий сначала не признаёт этот крик.        «Это галлюны».       Удивительно, как этот момент похож на тот, когда он сидел связанный в яме, совершенно готовый к своей смерти. Впрочем, сейчас так же.        — Рыжий!! Рыжий, ты где, черт бы тебя побрал?!        Данила глазами водит по лесу, а затем доходит до него.        Тушенцов это. Точно! И манера речи его, и голос. Всё его.        Ах, как бы хотелось сейчас увидеть его карие и холодные глаза. Они, хоть и морозные, но согреют его в этом состоянии.        Кашин подпрыгивает и, в полусогнутом состоянии, забирает добычу, бежит, почти на четвереньках. Он роняет кроткие вздохи, нарывается на грубые ветви, спотыкается, но летит к своей цели, как ракета.        Показалась фигура шатена. Он снова кричит имя рыжеволосого, но не успевает закончить, как на него прыгает зеленоглазый, как собака на своего хозяина.       Рядом с ним упал мокрый домик для пчёл, который был сейчас неинтересен Рыжему.        Кареглазый чуть не падает, но удерживается на месте, разводя руки в разные стороны, когда его тело обхватывает высокий парень в свои объятья. Теперь и его одежда мокрая.        — Блядь! Слава богу, живой хотяб. Ты зачем побежал? — Грозно и недовольно бранится Руслан, не отвечая взаимностью на такой жест. — Я сказал ведь, брось улей, гнида рыжая.        А Кашин ничего не отвечает. Налип только на сожителя своего и отпускать не планирует. Боится, что снова потеряется и заблудится. Плохо ему в одиночестве… Мысли нехорошие появляются.        — Да отлипни ты от меня уже! — Визжит Тушенцов, пытаясь вырваться из хватки этой. Он буквально рычит, показывает свои острые зубы.        Наконец-то рыжеволосый отпускает его. Теперь он смотрит брезгливо, неохотно. Прошёл момент ласки и любви! Больше не боится он ничего. Готов задирать и бесить товарища.        А вот на лице кареглазого быстро метнул небольшой румянец, который исчез так же быстро, как и появился.        «Показалось».       — Ты зачем чего не послушал меня, сукин сын? — Снова спрашивает шатен, совсем не улыбаясь.        — Медовуху хочется. Мёда думал унесу…       — Надо было тебе это? Небось там и нет больше мёду. Он промок весь.        Руслан оценивающе проводит взглядом по добытому, а затем вздыхает тяжело.        — Ну, идем домой. Нечего тут делать.        Он повернулся в другую сторону и молча побрёл по лесу. Он шагал очень уверенно. Точно зная, что делает. Без сомнений. Иногда он доставал кинжал свой, подходил к дереву, оставлял зарубочку и прятал нож назад в футляр на поясе.        Вообще, он интересно прикрепил это оружие.        К поясу, которым перевязаны штаны, привязан на ниточке кожаный чехольчик. Он украшен разными вырезками, составляя красивую композицию. Туда Руслан и прячет свой ножик. Он так всегда с ним.        Нужная вещь это.        Они всё так же молча двигались. Но по каким-то ранее неизвестным для Данилы местам. Он тут точно не был. А может и не помнит просто.        В руках Даня несёт дом для пчёл. Держит крепко, не отпускает. Его это дичь ведь, которую он смог унести.        И пробиваются они сквозь борщевик, плющ, да крапиву. И не боится ужалиться этими растениями юноша. Идёт, всячески наступая на противные сорняки.        — Расскажешь может о себе подробнее? — Устало бормочет зеленоглазый, еле перебирая ногами своими. Он оставляет мокрый след за собой. К нему постоянно липнет мусор разный, ибо весь он мокрый.       — Нет. — Сухо отрезает Руслан, не пытаясь поддержать разговор.       — Ну, про невестку свою хотяб.        — Слушай, — Оборачивается шатен, морща лоб. — я и так с тобой набегался. Я устал. Ничего я рассказывать тебе не буду.        Кашин разочарованно вздыхает. Носом воротит, да цокает.       А кареглазый снова поворачивается, вперед шагает очень медленно. Вздыхает глубоко, голову закидывает назад.        — Танькой её звали. — Начинает вдруг Тушенцов, закрывая свои глаза. — Была она прекрасна и мила. Волосы у неё светлые, выжжены от солнца. Глазки синие, как небо, мерцают всегда. И плясала она часто рядом со мной. Обнимала, интересовалась мной.        Он говорил это с тоской, с очевидной грустью. Но не было какой-то изюминки в этом голосе. Он будто не скучал.       — У нас была свадьба назначена. Да попросила её Тамарка трав нарвать, для лекарств. Да пошла она в лес густой. — Он набрал воздуха, а затем выдохнул его за один присест. — Нашел её кто-то, обглоданную, разорванную. Рядом следы волчьи. Она, наверное, пыталась убежать или отбиться. Но голодный зверь всегда быстрее. Тело её изувеченное принесли, захоронили.        — А ты, что ты чувствовал?        — Я? — Переспросил Руслан, оборачиваясь. — Я не знаю. Вроде мне печально. Но не скучаю я, не вспоминаю её. Я не могу особо вспомнить лица её, кроме этих голубеньких глазёнок. Да и они размыты.        — Ты не любил её.        — Я не знаю каково это — любить.        Оба замолчали. А Рыжий сравнялся по скорости с шатеном, подойдя к нему. Под руку он всё ещё нёс улей.        — Как же ты так, замуж-то выходить хотел, если не знаешь? — Поворачивает голову набок Даня, хлопая глазами.        — Ну, главное ведь, чтоб дети были. А дальше… — Размышляет шатен, смотря точно в глаза собеседнику.        — Жениться надо по любви. — Перебивает зеленоглазый, фыркая.        — Но баба Люба говорит, что…        — Тебе 28, Руслан, — Шипит и ногой топает рыжеволосый, останавливаясь. — ты сам способен решать жениться тебе или нет.        — Не смею я. Ведь брак должен Бафомет одобрить… А он другие браки не одобрял..! — Защищается кареглазый, задирая голову.        — Твою мать, блять, ты придурок. Помешанный на боге своем. — Злобно кричит парень, ускоряясь.        А Руслан даже не пытается как-то остановить его, упрекнуть. Наоборот, задумчиво идёт, переваривая то, что сказал сосед его.        Вот они уже почти вышли из лесочка. А словами больше не перекинулись.        — Рыжий, а как можно понять, что ты любишь? — Робко напоследок спрашивает Тушенцов, почесав затылок свой.        — А ты внутри это поймёшь. — Ухмыляется Рыжий, ступая на гладкую тропу. — Закипит и забурлит твоё сердце. А выходить по расчёту — хуйня это всё. Но тебе ведь! Лишь бы Бафомет одобрил. Не послушаешь ты совета дельного. — Тыкает в грудь пальцем рыжеволосый, а затем снова ускоряется, двигаясь к знакомой избе.        «Идиот ты, Руслан.» — Добавляет в мыслях Данила, отворяя дверцу.