Ты веришь в бога?

      На этот раз Кашин проснулся спозаранку, когда даже жаворонки ещё не запели толком. Когда роса не сошла с травы и на улице стояла особая свежесть, в перемешку с запахами скотины и леса.        Он проснулся случайно, как-то так получилось. На подсознательном уровне.        Потягиваясь и умываясь водой из ведра, что стояло на пороге дома, Данила увидел невероятную красоту: рассвет.        Он видел, как одна часть неба, нагоняющая какую-то тоску и тягость на душе, ещё была вся темной, чуть ли не черной, где редко пролетали облака. Лишь мрак и холод. А другая часть этого же неба была притягательной красоты. Оттенок небосвода был нежно-голубым, но на горизонте виднелся желтый свет, который рождался от пылающей звезды, встающей со своей кровати.        Медленно переставали мерцать звезды, полумесяц скрылся за деревьями. Но тишь стоит.        Рыжеволосый, вглядываясь в окно, оборачивается назад. Сожители спят, сопят. На удивление, Руслан даже не вертится, а лишь скрутился в клубочек, подобно ежу, и изредка похрапывает.        Тогда вышел из дома Рыжий, без шума, ювелирно открывая дверь, чтоб не разбудить всю деревушку.        Ветер защекотал волосы, маленькие прядки, которые немного выцвели на солнце, принялись тыкаться в глаза, сужая обзор.        Зеленоглазый их снова прилизывает, убирает назад, да ветру всё равно! Он словно подшучивает над человеком, подгадив ему настроение.        Ноги сами ведут парня к небольшим камням и скалам, где громко-прегромко стекает вниз вода, извилисто двигаясь по своему пути. Шумит она, забивая этим звуком уши, да ледяная она!        Даня присел на большой и гладкий камень у речушки, смотря, как течение уносит за собой какие-то листочки, маленькие веточки и другой мусор. Умиротворение и покой наступает в голове. Становится легко на душе, что хочется прыгать до неба, пытаясь схватить звезду, которая всё еще продолжает мерцать высоко, хоть темноты почти не видать.        Хотелось попрыгать по облакам, ощущая их пушистые припухлости под ногами.        Давно не ощущал этого самообладания. Этого душевного спокойствия.        Он лишь сидел на холодном валуне, свесив ноги так, что пальцы его касались студеной воды. Он двигал одной ногой, погружал её глубже, ставя перед жидкостью препятствие, которое она, без особого труда, обходила и продолжала двигаться вперед.        В траве стрекотали кузнечики, кружились мотыльки, расправляя свои белёсые крылышки. Да и все такое… Удивительно красивое вокруг. Голова не забита ничем. Только окружающей средой, в которую сейчас погрузился юноша.        Кашину захотелось обмочить себя этой водой. Поэтому он, встав на корточки и потянувшись руками и шеей к реке, набрал мерзлой жидкости в руки, брызгая ей в своё лицо с веснушками.        Мурашки пробежали по спине. Но так приятно. Сон сняло как рукой, появилась энергия, будто он выпил кофе.        Данила снял свою рубаху, бросив её куда-то рядом, да снова набрал ручья в руки, на этот раз выливая всё на тело.        Маленькие капли принялись съезжать с плеч по груди, по талии, по линии живота. Стало так хорошо, приятная тряска, стучали немного зубы друг об друга.        Кашин приступил рассматривать свой оголенный торс, который только что был обдан водой.        Он был худ. Но за прошедшие дни ел прилично, намного лучше чем тогда, в городе. Поэтому скоро, хоть и немного, но наберет массы.        Куда не посмотришь — везде можно было найти, даже самый маленький, шрам. Каждый имел свою историю, какие-то были особенными.        Они налипли, как конфетти, украшали худощавое тело, напоминали о лучших и худших временах.        Посмотришь на один — картинки в голове вылезают.        Данила не любил эти шрамы, порой дрючил себя за то, что «был тупым, бухим и уверенным в себе». Многих людей, в частности девушек, отпугивали эти особенности, а точнее такое количество.        Лишь, наверное, пару затянутых ран нравились Кашину. Ведь их получил он, при том событии, за которое он гордится.        Хоть шрамы для него были нелюбимы, он не скрывал их особо, рассказывал людям про них. Не было комплексов у него. Смирился со своей участью носить эти естественные украшения.        «Интересно, а у Руслана их сколько…» — Подумал Рыжий, вспоминая, насколько сильно сосед его не жалеет себя.        Вообще, Тушенцов был правда очень силён. По вчерашним ударам, которые засели синяками на груди, зеленоглазый думал, что этот мрачный тип может и тигра завалить голыми руками.        Насчёт вчерашнего… Обиды никто ни на кого не держал.        Рыжеволосый не опасался шатена, наоборот, он смог найти некоторые его слабые точки, в которые, если что, начнёт колюче тыкать. А такие находки ну уж очень подходят мерзотному юноше.        Кареглазый вчера как-то обходил стороной сожителя, кидал ненавистный, но при этом полный благодарности, взгляд.        Он человек очень интересный… Он притягивает своей натурой, своим менталитетом, который хочется поменять. Не подходит ему такое мнение, с его-то внешностью.        Он неразговорчив. Обычно слушает, а не рассказывает. Его голос всегда имеет один тон и, редко, но может поменяться на более громкий, звонкий и рычащий.        Шатен держал свое прошлое в тайне, если речь заходила о нём, то тут же злился, грубил и уходил от этого разговора.        Их отношения с Рыжим были максимально натянуты. Он даже отказывался называть имя Данилы, говоря про него любыми другими словами.        «Кашин, Рыжий, лис, гнида» — Слетало с губ Руслана, когда он хотел обратиться к парню. Он мог дать ему хорошенького пендаля, оставить синяк на теле. Да и на языке у него крутились только оскорбления.        Зеленоглазый, в свою очередь, каждый раз, когда случай был удачным, а настроение податливым (а это было всегда) подкалывал, смущал и доставлял всяческий моральный дискомфорт шатену.        В общем, между ними велась эта война. Друг другу они не нравились. Их смело можно считать врагами.        Но кареглазый никогда не упускал возможности взглянуть на свою жертву.       Он смотрел в разных случаях. Но каждый раз эмоций на его лице было много, они все смешивались. То нотки гнева и злости, то какой-то странной грусти и печали.        Часто он смущенно отводил взгляд, глазами проскальзывал по окружению, а затем, прерывисто, но продолжал пялить, только теперь его лицо превращалось в валун, а глаза сужались максимально, так что рассмотреть то, что таится внутри не удавалось.        Но если оголить свои части тела, например, снять верх, то Тушенцов постарается спрятать своё лицо максимально, дабы не взглянуть на человека без одежды. Он стыдится, краснеет. Старается убежать куда-то, скрыться.        Но все остальные-то ведут себя… Нормально? Если при любом мужике ты здесь голым будешь стоять, то над тобой похихикают, подъебут пару раз, да и всё.        Руслан был не из тех людей. Он — человек нескромный, но к такому относился с особенной трепетностью какой-то. До Кашина даже дошло, что, пока все в бане моются, кроме женщин, конечно же, шатен не засовываются туда, пока все не выйдут оттуда.        И Рыжий часто прикусывал губу от удовольствия, наблюдая, как этот тяжелый и твердый, что не пробить ничем, парень сразу же теряется в ситуациях, когда ему надо взглянуть на человека, что одет неполностью. Это побуждало на какие-то неоднозначные действия, чтоб побесить, подраконить шатена.        — Эге-ге-ей! — Прокричал мальчишка лет 12. Это один из детей его соседей. Только кого именно — знать он не знает. — Данила! Айда на пашню!        Выбравшись из своих мыслей, зеленоглазый посмотрел сначала на источник звука, а затем вокруг. Было светло, но ещё прохладно. Пока что можно было работать, ведь обливаться литрами пота ты не будешь.        Парень поднялся, потянулся, прохрустев костями после долгого сидения на одном месте, надел свою одежку и, карабкаясь по камням, дошел до мальчугана, ожидая, что тот его поведет.        — Ну, пошли.        Они направились быстрым, торопливым шагом. Мелкий чуть ускорялся постоянно, перебирал своими тонкими ножками, когда высокий юноша шагал широко, размашисто.        Шли они молча, только дышал парнишка громко, запыхался он.        — А Руслан.. Будет? — Поинтересовался рыжеволосый, поворачивая голову и чуть опуская её вниз на своего собеседника.        — Ай? Черт его знает! Сейчас не будет. А потом может допетрит и до нас.        Кашин умолк, задумчиво шёл. Ему хотелось подпортить кому-нибудь настроение, пошалить. Да и… Хотелось снова ощутить этот прилив сил и гордости, наблюдая, как шатен пугливо глазками водит, молит о пощаде, как вчера, после борьбы. «Интересно, что с ним сделать хотели?» — Думает Даня и чешет затылок.        — Дак он же чуть не пришиб тебя вчера? — Интересуется подросток, не сводя глаз с дороги.        — Не убил же. — Процеживает Данила раздраженно, фыркая.        Оба замолчали, шли друг от друга отмечено, будто вовсе незнакомы и мальчуган не звал Рыжего за собой.        А тут показалось и большущее поле, где наливался золотым цветом колос, ещё не полностью выросший, колос, на котором виднеются зелёные части, колос, который покачивался из стороны в сторону, назревая большими зернами.        Солнце, ещё не стоящее где-то высоко, светило так, что хотелось пробежаться по золотистому полюшку, нацепляя на себя паразитов, репейник и ещё разного всякого.        Сердце налилось жизнью, душа заиграла другими красками.        Данила любил такие места. Они заставляли вспомнить, что жизнь бывает прекрасной. В такие моменты он хочет жить. Он вспоминает, как был маленьким мальчиком, бегущим по пустырникам, замечая, как в месте, полностью испепелённом солнцем, прорастает пшеница, при этом стойко стояла она, не вяла.        Но в пшеничные поля заходить они не планировали. Делать там нечего. А вот грядки рядом нуждались в уходе.        Картошка, огурцы, кабачки и другие овощи прорастали здесь.        Много людей собралось под деревом, ожидая, когда доберутся остальные зеваки и они примутся работать.        — Данька! — Радостно залепетал Глеб, стоящий рядом с Борисом. — Не уж то ты пришел помогать?        Борис приветственно кивнул, облокотился о ствол дерева и вглядывался куда-то вдаль.        Эти двое были, как Рыжий понимал, давними друзьями. Часто ходили-бродили вместе, всегда можно было заметить их разговаривающими вместе, а Глеб ещё и с сыном Бори часто играл, приносил ему всякие гостинцы откуда-то. Но они были полными противоположностями друг друга.        Глеб Федорович — лучезарный и по-настоящему святой человек. Ладно, святой — это преувеличение, если смотреть, как этот парень легко и просто может разделать тушу человека или даже сожрать плоть. Он светлый, счастливый. Живёт моментом. Он почти всегда улыбается, шутит, смеется. С ним приятно общаться, ведь он сам тянется к этому разговору, затягивая туда и тебя. Его белобрысые волосы постоянно выглядят неопрятно, больше напоминая гнездо, где скоро дрозды будут яйца откладывать. Одежда его рвана немного, грязная вечно.       А Борис Михайлович — мужик более молчаливый, скромный. Он обычно слушал тихонько всех, да если разговор интересный, то втягивался в него, давая волю своим эмоциям. Он часто переживал за всех. Если видел, что кто-то ведёт неподобающе, то спрашивал, всё ли хорошо у человека. Ему не нравилось, когда кто-то ощущал тоску. Ему самому грустно становилось. Он разделял все чувства. Но если Глеб поддерживал словами, но Борька просто утихал и сидел рядом с тобой. Сидел, теребил в руках что-то, посматривал на тебя, мог пытаться развеселить своими шутками. Это помогало. Его усы постоянно были закручены в трубочки, будто он был французом. Он вообще был похож на какого-то вольного казака. Только семье он уделял особое место в сердце. Жена и сынок — важны для него не меньше остального. Даже больше. Он часто помогал своей бабе с делами, нежились они вместе, а сына он учил всему, что сам знал, хоть тому всего 4 года.        Бок о бок эти два парня идут. Наверное, с детства дружат.        С ними всегда было весело. Они много чего могли рассказать.        Интересно, их дружба не закончится?        — Да, помогать.        — Добри мужик! — Проговаривает Боремир (так тоже порой называли Борю), харкая куда-то в сторону. — А как ты себя чувствуешь? Давеча видел я Руслана, он тогда совсем распоясался, конечно. Но сейчас соромится… Ты обиды на него не держи, он не супостат тебе!        Данила глазами хлопает, рот от удивления открывает, а что сказать не знает. Так много странных, даже старых слов, обычно только Боря и Люба сказывали. Поэтому у них был «языковой барьер». Только Любовь Кашин, сам не зная почему, понимал, эмоционально будто. А этого мужчину раскусить не мог.        Он что-то промямлил под нос, промычал, да покивал, надеясь, что от него отстанут.        — Ну шо-о! — Протянула Надежда, жена Бори, указывая на грядки, которые были усыпаны кучей сорняков. — Вы здесь стоите, чтоб языками тереться, иль работать будете?!        Мужчины встают, отряхиваются, только зеленоглазый противно цокает, но следует за остальными, заходя в этот огород.        — Сдурел?! — Чуть ли не кричит Анастасия, толкая его. — На грядку не наступай, тропа для кого, боже ж ты мой!        Данила репу чешет, только смотрит на брюнетку с серыми, строгими и смиряющими глазами. Такой взгляд он видел лишь в школе, наверное. Ему словно нацепили наручники на руки.        Он послушно, кивая головой, встал уже на правильный путь.        Пройдя вглубь грядок он, опускаясь на корточки, принялся сдирать траву, полевые цветы, какие-то другие махонькие растения. Выдирал он с корнем, да выкидывал в сторону куда-то.        Руки скользили по траве, что засела внутри где-то. Царапнули ладони эти зелёные травинки.        Рыжеволосый руку одернул, посмотрел, а там тонкой-тонкой струной бежит бордовая жидкость в перемешку с грязью и пылью.        Рыжий морщится, а затем облизывает раны, подобно собаке. Да видимо трава задела место, где кровь набухана и всё вытекала.        Уставший от вечного зализывания ран, Данила просто проводит внутренней стороной ладони по щеке, оставляя там крошечный кровавый след, тянущийся паутинкой.        Затем он продолжил рвать сорняки, которые мозолили глаза.        Остальные тоже работали, изредка подходя к колодцу и хлебая оттуда водички. 

      — Ай, красивы колоски, 

      Словно пламя языки. 

      Ты коси их золот ворот, 

      Пока все с тобой не вздорят!

      «Интересно, кто запевает песню?»       Да, частенько люди тут запевают какие-то песни, которые они придумывают на ходу. Даню это так вдохновляло. Ему очень нравился этот фольклор.        Чаще всего пели девушки. Они вытягивали эти слова, их голос чуть-чуть дрожал, придавая песне какую-то живость. Ноты не скакали, а были плавными и приятными для ушей.        Певуче чирикая очередную балладу, девки задавали настроение всем остальным, кто лишь хлопал, даже умудрялся станцевать чего.        А Кашин молча слушал, улыбался, глаза закрывал и наслаждался всей атмосферой так.        За короткое время понял он, что люди тут его есть. Что он чувствует себя здесь в своей тарелке, хоть и не верит в этого бога. При них он почитал Бафомета, молился ему, но наедине всегда говорил этой головешке гадости, будто достучится до неё.        Лишь Руслан знал, каков он на самом деле. Но Тушенцов никому это не рассказал. Наверное и не расскажет… Хотя угрожает этим часто.        Да и неважно.        Все эти миряне такие свободные. Они живут не в самых лучших условиях, часто видят смерти, тоску и грусть, но их не сломить. Интересный это народ.        Если взглянуть на усталых людей из города, которые живут в дне сурка, а затем на «детей Бафомета», то ты поймёшь всю разницу.        Они получают удовольствия от такой, не самой благополучной, жизни.        И зеленоглазый понимал это.        Он начал перенимать эти повадки. Начал тоже искать в мелочах какую-то радость. Да, он всё ещё не видел смысла жизни, не знал его. Все ещё не боялся смерти. Но при этом как-то полюбил эту странную штуку.        Рыжему захотелось посмотреть на Глеба.        Этот паренек улыбался во все зубы, уши его краснели странно, а сам он что-то подпевал.        Он выглядел невинно и смешно. Ему уже есть двадцать пять, а ведёт он себя как маленький.        Он, отвлекаясь от всей этой грязной земли, принялся отбивать ногами в ритм и танцевать прям у грядок. Подпрыгивал ногами туда-сюда, кружился, вызывая восхищенные вздохи со всех сторон и гордый взгляд Борьки.        — Горазд! Горазд! — Кричал Игорь — мужик лет 50.        Это заражало. Все эти движения товарища, он ведь делал все без стеснения. Будто был в кругу семьи. Тогда рыжеволосый сам, после очередных строк, сунул пальцы в рот и засвистел, заканчивая композицию.        Девушка успокоилась, принялась дышать ровно, а остальные захохотали, да работать продолжили.       Вроде неинтересно и скучно вырывать эти сорняки, да в такой компании совсем дело другое.        Борька поднялся, табакерку открыл и понюхал табаку, а затем, вглядываясь вдаль, заулыбался, взвился весь.        — О! Руслан! Пади сюда! — Горлопанит Борис, начав махать руками.        Шатен, увидя, что кличут его, двинулся к грядкам. Он даже не решил осмотреть местность, поэтому очень удивился, даже отшатнулся немного, увидев рыжую макушку.        Зеленоглазый посмотрел на него с усмешкой, грудь свою вытянул, напоминая, что с ним вчера хотел сделать парень напротив.        Почти все поле было убрано от мусора-сорняков, поэтому Кашин поднимается и, пару раз чуть ли не наступая на картошку, ибо после резкого подъема в глазах потемнело, бредет к кареглазому.        Непробиваемый он. Смотрит только на Даню, брови строит домиком, но пытается остаться непоколебимым.        Данила здоровается с ним, услышав привычное «Рыжий», как обращение к себе.        Почему-то Тушенцов, каким бы ледяным он не был, всегда разряжал обстановку своим присутствием.        Он был родным. Напоминал о чем-то.        Рыжеволосый все глядел на него, а юноша рядом на него тоже пялился.        В гляделки играют всё, а словечком не обмолвятся.        Но видно в этих карих глазах сожаление, какую-то непривычную ласку. Он губы свои жадно поджал, первым отвёл свой стыдливый взор.        «Интересно, почему всё-таки нет у него никакой дамы сердца?»        Он вообще не обращал никакого внимания на женский пол. Так, каким-то простым взглядом, без интереса особого, глядел на них. Лишь восхищался их пластичностью и умениям работать с чем-то мелким. Зато на Кашина он глядел, как на ужин. Хоть когда-то его взгляд выделялся.        Да вот ещё одна особенность… На шее у него какой-то бинтик, привязанный к нему чем-то.        Рыжеволосый прицепляется к этому месту и, видя как начинает нервничать шатен, усмехается, отводя взгляд.        — А ну, Русик! Сыграй нам на шарманке своей! — Мурчит старичок-Игорь, поглаживая свою седую бороду.        А его уговаривать и не надо. Сейчас ему хочется, чтоб от его физиономии отлипала пара зеленых глаз.        Он, доставая из какого-то футляра, который висел рядом с ножом, губную гармошку, сначала выдувает из неё всю пыль, а затем, дожидаясь, пока все подтянутся, в круг соберутся, подносит музыкальный инструмент к губам. Приятная мелодия вырывается наружу. Она очаровывает Даню. Он как-то плавится под этими звонкими нотками, почему-то его это успокаивает. Но музыка задорная, громкая. Под неё и плясать охото!        Вот и Кашин, после небольшого транса от звука, принимается отчеканивать танец, чуть приседая и вытягивая то одну ногу, то другую.        Он приговаривает попутно короткие: «оп-оп-оп!», разводит руками в сторону, кружится, пока все аплодируют ему, задают ритм.        Отбивает он ногами по твердой, каменистой земле, чувствует, как его пальцы ноют, да всё равно! Когда такой момент приятный.        Он разглядывает лица всех присутствующих.        Они такие родные. Такие чуть загорелые, обветренные. Они выглядят добродушно, располагают к себе. Хочется с каждым словом перекинуться, чтоб узнать поближе всех.        «И всё-таки не зря я тут.»        Рыжий выдыхается, когда песня гармошки обрывается, руками упирается в колени и, наклонив главу к полу, дышит быстро-быстро, и ртом и носом.        — Ай Данька! Вот живко мóлодец! — С особым счастьем трепещет Глеб, поглаживая его по плечу.        — Ты тоже неплох. — С обычной гордыней приговаривает Данила, возвращая взор на кареглазого.        Тот возвращает гармонь свою назад. Да ответно вглядывается в радужку очей парня. Какая-то химия между ними. Химия странная, вражеская. Такой ещё не было у Дани.        Зеленоглазый разочарованно фыркает, понимая, что в ближайшее время сладостной мелодии не услышит. Ну и ничего! Просить он мрачного юношу не будет.        — Там… Хригоров вас звал кушаньями угощаться. — Шмыгая, вякает Руслан, а затем со странной надеждой смотрит на рыжеволосого. — Пойдете?        — А чего бы не пойти! Авось и всё грехи наши замолит… — Смеется Борис, шелуша волосы Глеба. Второй противно морщится сначала, а затем ответно  пытается дотянутся до старшего, потрогав его усы или волосы.        Кашин глядит на глаза Тушенцова снова, после своего кивка. Но ни разочарования, ни радости он не наблюдает. Туманные глаза, лениво переходят с человека на человека, но на Даню теперь не смотрят, спокойно пробегая мимо него.        — А вы уже закончили? — Уточняет кареглазый, разворачиваясь в сторону деревянных домов и отмахиваясь от надоедливой мошки.        Борис спокойно кивает ему, подхватывает какой-то зелёный, несъедобный колосок и пихает себе в рот, начав жевать его своими зубами.        Вся орава начинает двигаться вперед, между собой все общаются, даже Руслан иногда пихает какую-нибудь фразу, собрав руки в замок сзади.        Они ступают по траве, уже прогретой, бедняги-бабочки улетают, в страхе размахивая своими тонкими крылышками.        — А вот! В мою-то молодость… — Говорил с каким-то восхищением Боремир, поднимая голову выше. — Касатку видишь, да сразу колготиться рядом с ней начинаешь. Кочет даже не так перед курами выделывается. Не то что ты, Руслан!        Данила шёл где-то сзади, рассматривал природу, красивые деревья, цветы. Да уши греет. Слушает, о чем жители говорят.        — Невестку-то когда сыщешь? — Добавляет Игорёк, просовываю голову между Русланом и Борисом. — Иль останешься, как Хригоров? Иноком станешься? А?        В ответ молчание получают. Хрипит Тушенцов только что-то недовольное, ворчит. Слова комкает, ногой камень пинает, но ничего говорить не хочется.        А мужики уж на другую тему переключились, на тему красивых дам, которые подрастают и в их деревне, и в соседней.        На это уже было всё равно. Интересно было наблюдать лишь за шатеном, который как-то поник, взгрустнул.        — Какие люди! — Приветствует священник соседей, приглашая их в дом.        Внутри в нос ударил приятный запах каких-то свечей, который тут и там излучали свои ароматы. Это не привычные ароматизированные свечи из магазина. Это что-то с травами, разбавленное водой… Непонятно, но интересно.        Повсюду стоят на полках черепа разных животных, но главный, самый чистый — козий.        На рогах этого козла висят всякие-разные амулеты, а на голове его вычерчена пентаграмма углем.        Посередине стоит длинный стол. Все гости усаживаются за него, шутят все, говорят с Ильей.        Только Даня с интересом пробегается по дому этому, пытаясь всмотреться во все его части.        Здесь нет бояр, знатных личностей. Все живут в примерно одинаковых домиках, но у священника он больше, ибо верхняя комната — горлица, которой в других домах не было, являлась местом для молитв священника. Ведь он полностью отдал себя этому делу. Туда вход всем-всем запрещен, кроме самого священника, ведь он к богу ближний.        Ольга, пышная, зрелая и щекастая девушка, с красными щеками и короткими, как снег, волосами, помогала накрывать на стол Хригорову.        Она не его жена. У священников здесь не может быть семьи. Они дают обещание, приносят клятву Бафомету, что верны будут лишь ему и народу. Весь народ — семья инока.        Оленька сама по себе милая, но относится к монаху, как к родному братцу. Смеет укорять его в чем-либо.        Её волосы, собранные в маленький хвост, вечно из него вылезали. Были такими хаотичными…        Зеленоглазый уселся прям перед кареглазым, но сделал он это назло.        Тушенцов зацепился сразу глазами за лицо его, а точнее на одну его часть. Смотрит всё, смутно приподнимает бровь, щурится. Словно пытается рассмотреть что-то.         — Во благо собрались мы тут! — Говорит Хригоров, усаживаясь за свой деревянный стул и пододвигая его ближе к столу. — Оленька, налей мне, пожалуйста, того рома.        Она через всех перелезает, наливает ему в бокал спиртного, а затем возвращается назад.        — А чего ради? — Интересуется Надежда, накладывая в свою тарелку еству, да побольше.        А собрались в этом доме почти все. Не было только сильно занятых чем-то, детей, да уехавших в другие деревушки.        — Чего-чего?! — Говорит громко Илья, ерзая на стуле. — Недавно видал я сон!        Все сразу же умолкли. Перестали есть, пить, только взгляд устремили на седого.        Лишь один рыжеволосый продолжает поедать вкусную и сочную ножку курочки. Давненько мяса он не ел. Обгладывал кости, как падальщик.        Глеб на него шикнул, приказав успокоиться.        «Ладно… Ножка подождёт.»        Инок делает несколько глотков своего напитка, глотает слюну.        — Говорил мне бог, что летом неприятности нас ждут. К ним готовиться надо!        — Урожай недобрым будет?! — Разочарованно вскрикивает Пётр, стукнув ногой по полу.        — Тише-тише. Говорил мудрейший, что не в урожае дело. Времена тяжелые впереди.        Тишина наступила. Все как-то в свои мысли погрузились, думали долго.        А Кашин лишь делал вид, что думает. По факту, он просто фыркает, да ждёт, когда все есть начнут. Слюни-то на мясо нежное текут!       — Налейте, что ли… — Предлагает Мишка, распластавшись по столу, как какая-то жижа.        Полился в бокальчики алкоголь. Пили все. Без исключения. Даже Руслан выпил.        Он вообще погас как-то. Его было жаль. Слишком он жизнь свою с этой религией связал. Страшно аж за него.        Да когда разговорились все, начал он отходить.        После одного бокала Данила не пил, не хотелось почему-то. Разглядывал всех, пытался развеселить, разрядить обстановку.        И заметил он девку.        Она сидела рядом с шатеном. Елизавета звать её. Но все называют её коротко Елиза или Лиза.        Лизка — девушка смышленая, но слишком требовательная. С ней тяжело говорить расслабленно. Вечно цепляется за что-то. Высасывает из тебя все соки.        Она прилипла к кареглазому, как пиявка. Строит ему глазки, ресницами хлопает, губами хлюпает. Старается обнимать его тело, прижиматься.        Говорит она тихо, еле разборчиво. Точно шепчет. И смотрит она на него заботливо. Её глазки, голубенькие, яркие, как небо, почему-то злят Даню.        Он виду не подает, наблюдает. Видит, как некомфортно Тушенцову.        Волосы у неё угольно-черные. Каждый раз она прилипает их ближе к плечам, заворачивает в небольшие кудряшки, наматывая на палец. Ногтями неприятно впивается в стул, что-то рассказывает парню.        Рыжий усмехается. Не уж то девушки все-таки заглядываются на этого мрачного?        Да, определено так, но вот Руслану это не нравится.        Он пытается отойти от неё, отцепиться. Но шикнуть не может, не позволяет себе. С противоположным полом не пререкается.        Он даже к еде почти не притронулся, ибо вечно его отвлекала эта хрупкая дама.        Шатен как-то умоляюще посмотрел вокруг, ища хоть в ком-то спасение.        Зеленоглазый посмотрел в окно: на улице темнеть начинает. Как быстро время пролетело…        Он встает из-за стола, рот вытирает о рукава рубахи, уже потрепанной и грязной. Благодарит Хригорова.        — Руслан, ты идёшь? — Кличет юноша беднягу, помогая ему уйти от неприятной компании.        Тот закивал, попрощался быстро, да полетел за рыжеволосым.        Они вышли из дома, спокойными шагами направились в сторону дома их. Бабы Любы дома сегодня не было. Уехала она с Иваном в соседнюю деревню, поторговаться.        Были сегодня эти два парня одни.        Кареглазый за руку тянет Рыжего, останавливает его резко.        Вокруг светлячки летают, поэтому, хоть и немного, но лицо шатена видно. Оно такое ясное. Даже.. Тёплота чуть-чуть исходит.        — Извини. — Искренне выговаривает это слово юноша, смущенно отводя взгляд свой. — Я, правда, вчера чересчур перестарался. Бесы вселились будто. Но я не оправдываюсь. Это был я. Я просто..        — Я понял, Руслан.        Кашин закрыл глаза, кивнул ему чуть-чуть. А лицо Тушенцова все ещё печальное, но уже с ноткой чего-то более живого.        Этот бинт на шее очень привлекал внимание. Выделялся. Хоть кареглазый по цвету кожи чуть ли не белый, настолько белоснежная повязка выделяться все равно будет.        — Что у тебя на шее?        Шатен медленно снимает нечто, похожее на марлевую повязку.        Перед зелеными глазами виднеется достаточно глубокая рана. Она уже не кровоточит, но жуть вызывает.        — Это…       — Это Хригоров. — Вздыхая, с полуслова отвечает шатен. — Он не слушает ничьи слова. Он пообещал, что трогать меня не будет. Но по итогу…        Оба молчат. Не знают как реагировать. Просто смотрят друг на друга тупо. Вроде враждуют, а сейчас так мило разговаривают.        — Давай я может…        — Нет. Не надо, конопатый. Не говори с ним. Это не нужно никому. Я просто надеюсь, что ты простил меня за мои проделки.        — Простил.        — Ты знай просто — Хригорову доверять особо нельзя. Он мерзкий. Он гнилой. Я.. Я недолюбливаю его за это.        Опять молчание. Только в этот раз Руслан глаза широко открывает. Крутит головой.        — У тебя кровь на щеке. — Подмечает кареглазый и, пытаясь дотянуться рукой до человека напротив, резко одергивает кисть, взгляд уводит.        Он как собака, которая провинилась. Обычно не такой он ласковый. Видимо это из-за спирта. Перед ним пелена какая-то.        Рыжеволосый обратно руку хватает и кладет к себе на щеку, понимая, что хотел сделать сожитель.        — Делай, что хотел.       Тот, пьяно пошатываясь, удивленно глазами моргает, по очереди. Он весь такой загадочный обычно, а сейчас робкий очень. Но в руках себя держит.        Он начинает оттирать руками красное пятно с щеки Дани, которое тот себе поставил ещё утром, пока дергал траву.        Мягкие приятные трения пальцев о мягкую щеку усыпляли. Спать захотелось резко.        Тушенцов ещё ближе приближался, головой вперед подавая, смотрел, нужно ли где ещё оттирать засохшее место.        Закончив, он голову вскинул набок, словно повилял хвостом и снова двинулся вперед, к дому.        — Ты знаешь, — Останавливается вдруг Шатен у порога в избу. — мы все еще можем помогать иногда. Можем о чем-то рассказывать, общаться нормально…       — Разве могу я доверить что-то своему врагу? — Усмехается Рыжий, протяжно зевая.        — Порой наши враги знают о нас больше информации, чем родные люди. А хорошо это или плохо — решать тебе.        Они друг на друга посмотрели странно.        Руслан снова выглядел холодно и закрыто. Он больше не хотел говорить. Снова перешел на грубость.        — Ты не сыграешь мне на губной гармошке? — Почему-то спросил рыжеволосый, когда уже оба собирались ложиться на свои привычные места.        — Ты хочешь?       — Очень хочу.        Шатен достал музыкальный инструмент, отряхнул его, а затем дунул. Снова полилась из дыр мелодия. Приятная, спокойная. Тихая.        И как же всё-таки хорошо. Так приятно.        Данила почувствовал, как его тело медленно клонит в сон. Его убаюкивает эта песенка.        Он приятно гладит Руслана по голове, что тот странно удивляется, не прекращая играть.        Рыжий ложиться на сено и, глаза закрывая, вслушивается в эту композицию нот, попадая в долгий сон.