Ты веришь в бога?

      Иногда Данила даже не помнил как проснулся, но почему-то идеально помнил, как засыпал.        Вчера он не пил, поэтому неудивительно, что в памяти отложился весь этот «пир», который проходил довольно весело.        А в ушах все ещё играет эта приятная мелодия, которая отдается с душой и сердцем, в которой слышны пьяные нотки и постоянные хрипы музыканта. Эта была песня, которая согревала душу и успокаивала всё тело, если оно было взбудоражено чем-нибудь неприятным.        Кашин помнит и Руслана прошлой ночью. Он был… Как чистое-пречистое стёклышко, такое хрупкое и переливающееся отблесками света. Его лицо, такое пьяненькое, с расширенными глазами и какой-то каплей счастья, въедалось в память надолго. А почему? Неясно.        Ещё и эти слова, сказанные Тушенцовым на пьяную голову. Вроде набор бухих слов, но чересчур уж правдивые.        Этот темноволосый, угрюмый и хмурый парень в тот вечер стал каким-то родным. Был близким. Хотелось излить ему всю душу.        Но сейчас… По-другому. Опять хладнокровность к нему, абсолютное безразличие. Точнее… Хочется его драконить. Бесить. Дразнить.        Хочется сделать отместку за эти ушибы и синяки на груди.        Да, Данила не особый фанат мести, но почему-то на шатена хотелось морально давить и выжимать все соки, как он делал это с девушками, которые встречались с ним, с его друзьями.        Для него почти все люди были пустышками, игрушками. Шуты и клоуны, которые веселят грязного, убогого и зависимого от алкоголя и табака человека.        Вечно в нём просыпалась эта жажда насмехаться и причинять внутреннюю боль людям, а от чего — он сам не знал.        Он жесток с детства, таким его сделали дворы и люди, обитающие там.        Если ты видишь насилие постоянно, то будешь считать, что это — правильно.        Даня всегда пытался подавить в себе это. Он противился самому себе, когда всячески издевался над близкими людьми, которые уходили и уходили с каждой шуткой.        Но позже делал это снова, из-за чего попадал в неприятности.        Рыжеволосый воспитывал в себе хоть какую-то дисциплину, которая разом рушилась, после очередной бутылки. Благо, горючая жидкость хоть как-то прикрывала его жестокость.        Но сейчас снова хочется высасывать душу и чувства из человека, чтобы просто позабавиться.        А если конкретнее… Это хочется делать с Русланом.        — Чагось призадумался-то, Рыжик? — Поворачивается к зеленоглазому Борис и бёдрами уходит куда-то в сторону.        — Всё нормально. — Встрепенулся рыжеволосый, выходя из потока мыслей, шедших в голову.        Сейчас бы подумать о чем-то приятном.        О месте, куда направлялся весь этот рой мужчин.        Баня.        Работы здесь всегда и для всех предостаточно, иногда даже очень много. И работа эта физическая. Под таким жаром солнца силы истрачиваются очень быстро, а ешь ты за троих, ведь все приготовленные блюда улетучиваются из организма с потом, который выливается такими потоками, словно пламенеющая звезда обхватила тебя руками и выжила всю воду собственноручно.         Бесполезно и очень затратно ходить в баню каждый день, как Рыжему объяснили жители. Приходится свыкнуться с такими условиями, привыкать к вечно мокрой одежде и телу, ну, и самому неприятному — запаху.        Мерзкая тема. Хотя на вписках с паленым коньяком и с хер знает какой травой бывает и похуже.        Если первый день было невыносимо находиться в этой прослойке мужиков, которые работают с тобой бок о бок, батрачат, как мулы, пашущие день и ночь, то с прошедшим временем организм привык к этому отвратительному запаху, который раньше отвергал и был готов прочищать желудок от всего съеденного.        Баня здесь была как праздник! Хоть и проводилось это мероприятие раз в неделю. Как говорил Мишка: «Тут все сближаются!»        Не особо хочется, конечно, находиться с этими людьми, которых Кашин едва знает, а тем более мыться с ними, париться, плавать в речушке неподалеку, но в этом есть какой-то шарм.        Изначально это звучит, как какой-то неприятный фетиш: быть голым в небольшом помещении, заполненным духотой и жарким паром. Но, всё-таки, Даня не раз бывал в таких местах, будучи младше. Так что, это немного утешало.        Да и Глеб, с которым Данила ощущал себя максимально комфортно, крутился рядом, как юла, спрашивая какие-то вопросы невзначай.        Этот беловолосый вообще был очень милым. С ним Даня чувствовал себя в полной безопасности.        Он не смог бы дать отпор, наверное. Всегда отнекивался от убийства животного, для еды. Противился он всей этой кровожадности.        Именно поэтому зеленоглазый и понимал, что он его не тронет. А когда Боря рядом — тем более.        «Интересно, Глеба Федеровича когда-нибудь заставляли кого-нибудь прибить своей рукой?»        Странные мысли. Но в такой-то среде… Только такие и могут быть. Всегда нужно быть начеку. Вдруг кто-нибудь взбрендит и решит перерезать горло по-тихому.        Но голова отказывалась осознавать, что возможно, этот голубоглазый и легкомысленный парнишка, идущий рядом с Даней, чуть ли не переплетающийся с ним пальцами, когда-то кровавыми руками расправлялся над кем-то, кто был неугоден Бафомету.        Бр-р-р…        На поляне, у журчащей и студеной речки показалось деревянное строение. Оно даже снаружи грело тело.        Первым вошел старый, морщинистый и неприятный Кашину священник, который походил на скелет, на которого натянули кожу. Его лицо, с огромными, впалыми скулами, недовольным выражением лица и холодными, почти белыми глазами вызывало только отвращение.        Его руки постоянно дрожали, пальцы хрустели. На ладонях осели огромные шрамы от порезов, совершенных ножом.        С его головы пучками выпадали седые, сальные волосы, оставляя проплешины.        Далее кучей зашли остальные мужчины.        — Рыжик, — Улыбнувшись, повернулся к зеленоглазому Глеб, заморгав быстро. — ты в бане-то хоть бывал?        Рыжиком называли Даню только Глеб и Боря. Это звучало мило, ласково. Как будто зовут кота, который сейчас же замурчит, если его ещё раз погладить.        Гладить его, правда, не гладили.        — Бывал.        — Значит привыкший он кипятку. — Отрезал Боря, закрывая дверь, когда все зашли.        Духота… Было не особо комфортно здесь находиться.        Кашин ощущал себя ребёнком в толпе, который отстал от матери и теперь может только рыдать от растерянности.        Рядом были разные деревянные скамейки, полки, но главный предмет — печь. Не особо большая, чугунная печка, которую облепили мужчины со всех сторон.        Некоторые из них поставили на неё ведра с водой. А вода холодная-холодная в ёмкостях. По ощущениям, она руку отморозит к чертям собачьим, если погрузишь её в эту жидкость.        — Поставь последнюю кадку на печь! — Бурчит скрипуче Илья Хригоров, отворачиваясь ото всех.        На крючках деревянных висели вехотки — что-то похожее на продолговатую мочалку из ткани. Зеленоглазый водил очами по большому количеству веников из сухих веток и листьев, мыло, сделанное из свиного сала.       Печь начали топить во всю. Она принялась работать от души и заполнять помещение приятным дымом, воду греть.        Кашин как-то скромно уселся на одну, самую близкую к выходу, лавку и только бегал радужками глаз по помещению, глядя на то, что делают его соседи.        А принялись все в основном раздеваться, без стеснения, беззаботно снимать грязную и свободную форму, оголяя тело.        Данила сначала рот разинул, глазами пытается спрятаться, но со временем мозг его ослабел. Он весь был затуманен душным туманом от печи и звуком воды, которая кипятилась уже во всю. Ну, немного кипела.        Данила осмотрел абсолютно всех глазами, не специально, чисто, потому что глаз зацепился, кроме священника. И он пытался даже не водить частичкой глаза в сторону, где бы мог притаиться этот старый дедок. Он мерзок и отвратителен. А видеть его в такой ситуации вообще не хочется.        Постепенно, но спокойно и без паники, Данила и сам сбросил с себя свою одежку и аккуратно сложил её под лавку. Теперь он чувствовал себя немного расслабленно.       В какой-то степени ему всё равно. Он в жизни своей столько раз представал в виде странном, что на него смотрели, как на артиста в театре. Артиста, которого играл свою роль отвратительно, постоянно забывал текст и делал какую-то чушь на сцене. Он выглядел как помятый алкаш (он им и являлся), который просит милостыню, дабы выпить ещё чего-нибудь, да покрепче. Волосы с перхотью, грязная одежда, вечные побои. Но ему ещё и девушки умудрялись давать.        Сверху на него полилась теплая вода из какого-то черпака. Даня вздрогнул, шикнул что-то под нос себе, а затем потёр глаза и увидел перед собой Бориса.        Он весь такой загорелый, даже красный от ультрафиолета. Выглядит он живым и цветущим.        Ещё бы не выглядеть так, когда ты по-настоящему счастлив. Когда ты проживаешь свою жизнь не зря и каждая секунда — радость. У него прекрасная жена — Наденька. Сынок подрастающий — Ивашкой звать. Он счастливый муж, отец и работяга, которому ничего особо и не надо больше.        — Ну, теплая? — Подбадривает Боремир, зачерпывая ещё воды. — Сам польёшься? Иль ручонки слабоваты? Ну, это покамись! Потом как богатырь будешь.        — Не то слово — теплая.. — Отряхиваясь, как пёс от дождя, отвечает рыжеволосый, уходя в какой-то угол от всех, не отвечая на второй вопрос.        Да, в больших городах редко увидишь подобное.        Больше походит на какой-то сброд геев или нудистов.        Почти все мужчины гурьбой собрались у одной из лавок и медленно поливались водой, смеялись, хохотали, шутили.        Кто-то отстраненно уселся у стенок, облокотившись на что-то, да водой себя изредка поливает, но не чувствует особого дискомфорта — свыклись.        И, хоть Рыжий был довольно раскрепощен, все равно нервно губы поджимал, тяжело дышал и старался успокоить дыхание. Пар от печи очень влиял, вроде расслабляешься, но в какой-то момент становится тревожно.        Но стыда особого не чувствуется. Так, лёгкое смущение, потому что не привык.        — А чего, Руслан не придет? — Насмешливо промурчал Даня, чтоб отвлечь себя от нервозности.        — О-ой! Он к нам никогда не заходит. Одинокий волк! — Закатил глаза Михаил, поворачиваясь к Кашину.        Рыжеволосый смотрит ему точно в глаза и постепенно перестает напрягаться. В любом случае, здесь все равны, все в такой ситуации, все сейчас здесь. Кроме Руслана.       Тяга ещё больше потушить пар из стресса, зеленоглазый встает из своего угла и идёт ко всем остальным, слушать очередные байки, истории и легенды.        Где-то в глубине души что-то кричит ему: «Что ты, блядь такая, делаешь?!» Но что он делает? Он отдыхает от всего. Он понимает, что просто так не убежит из этой глухой деревушки — Барханцево. Ему хорошо здесь. Тут есть его люди. Поэтому он топит в реке похуизма все тревожные звоночки, нет, тревожные гудки от какой-то части сознания и лукаво ухмыляется.        Он встает рядом с Глебом, наклоняя тело к нему непроизвольно, да начинает вслушиваться в былицу.        — Я однажды, — Начинает Пётр, раскидывая ноги свои, пока сидел на скамье. — ехал откуда-то. Не вспомню уже даже, э-эх, дырява бошка. Да несся я! Точно голову сломя. Зацепился за батог какой-то и упал в болотище. А когда оклематься смог, то был весь чумазый, искусанный какой-то мошкарой! Благо по Бафометовым Могилам домой добрался. Спасибо Господу. Да бабушка моя, баб Маня, царствие небесное, увидела меня тогда… А я! — Воскликнул мужчина с сероватыми глазками, вскидывая голову наверх от гордости. — Я молодой, красивый, семнадцать лет мне отроду! Так она меня и выперла тогда в баню одного. Ещё и пришлось рубаху шить новую. А конь сбежал от меня… Нашел потом лишь труп его. Волки, гады, сожрали Уголька моего.       — Да ты, Петька, вечно в подобное попадаешь. — Недовольно хмыкает Иван, усаживаясь рядом с ним, приобнимая одной рукой. — Вот я в твои годы… Был так силён и умён… За мной все девки бегали! Да я мог оленя сам завалить!        — Не преувеличивай. — Недовольно, но очень тихо в ответ гаркал Петр, освобождаясь от объятий.        Место на лавке освободилось и Даня, уже переминаясь с ноги на ногу, юркнул на сиденье, закинув руки под голову.        — А ты, Данька-то, что творил? — Вдруг спрашивает его Игорь, брови подымая высоко.        А он особо ничего и не делал. Пил, курил, трахался, крутил казино и так по кругу.        Жизнь его меркла совсем, по сравнению с их, деревенской. Она хоть и разгульная, как у Кашина, но в меру. Они были кому-то преданы, знали рамки. Их ограничивал Бафомет. Но, иногда, лишь иногда, гуманно.        Язык заплетаться начал. Выдумывать принялся зеленоглазый очень быстро, чувствуя, как к нему все жмутся, желая услышать какую-нибудь смешную историю.        — Я.. Я за веру дрался! — Выпалил вдруг рыжеволосый, отворачиваясь и нервно закусывая губу.       Он проговорил это случайно, вспомнив, как Баба Люба сказала об этом в доме, защищая шкуру Рыжего.        — А ну, подробнее расскажешь? — Прищурил глаза Глеб, явно заинтересованный этой ситуацией.        Да и остальные как-то встрепенулись, подтянулись ближе к печи, вставая рядом и вникая в суть.        — Мм… Я в городе жил-жил… Веру распространял! Да вот, однажды, нашли меня… Суки такие, противники Бафомета!.. Говорят: «Хочешь жить, прими нашу религию.» А там ну… — Выдумывает что-то в голове на ходу Данила, почесав затылок. — Христианство!… Католики… Да! Ну я и принялся отбиваться, драться! А меня в лес вывезли, но Иван спас.        «Пиздабол я от бога...»       Он закончил историю нервным смешком и пробежался очами по публике, которая восторженно закивала, загоготала.       Поверили.        Некоторые пытались что-то расспросить подробнее, но основная толпа счастливо захлопала, засвистела, поэтому заглушала любые звуки, издаваемые единицами.        — Ай да добре сынку ты у родичей! — Хвалебно похлопал по плечам юноши Боря, искренне радуясь за него.        Глеб разошелся в странноватой улыбке, но такой светлой. Над его головой будто парили херувимы, сам он был как крылатый ангел с огромным, сияющим нимбом. Ангелом, за которым хотелось следовать, чтоб достичь верного пути, мечт, целей, но главное — смысла в жизни.        Казалось, что этот парнишка, хоть у него нет семьи своей, нет любви, нет денег, курева, бухла… Выглядит так счастливо. Он радуется любому моменту. Так еще и заражает своим настроем остальных, даже если не надолго.        Он всегда протянет свою руку о помощи, не бросит товарища в беде и весь он белый. Лишь румяная, здоровая кожа его выдает.        Его можно описать многими словами: богоугодный, божественный, сакральный, духовный. Он вечно отрывается от земли, лишь изредка касаясь пальцами ног мокрой травы, чтоб в очередной раз поднять с колен какого-то человека.        Зеленоглазый в бога не верил, но именно так всегда представлял ангелов. Словно Глеб вылез из его головы и предстал, как единственное спасение.        «Стоит на него равняться».       Кашин почувствовал, как его напряжение снялось окончательно. Он словно только что закурил какой-то крепкой травы. А трава эта — похвала.        Ему всё равно на его тело — он голый, но его всё устраивает. Он ведь не гей-то. Его тут никто не привлекает, так, только смущение.       Все с интересом рассматривают его татуировки, спрашивают про них, а он с гордостью рассказывает всё-всё про эти наколки. И про их историю, и про смысл, и про то, как он мужественно терпел, если ему было больно.        Остальные лишь поражались тому, как такая картинка остаётся, как её вообще вводят?        — Мишка! — Резко слышится чей-то голос, до жути знакомый.        Тушенцов. Да, точно он.        Данила глаза широко открывает, ощетинился весь. Снова закипело то ужасное чувство. Захотелось помучать и показать своё главенство, как животное. Будто на инстинктах.        Кашин выглянул из группы людей, да видит, как шатен стоит на входе, глаза закрыл, зажмурил, губы поджал.        — Чавось тебе? — Подлетает к входу Михаил, вставая всем телом перед кареглазым, глаза которого плотно закрыты.        — Загляни потом к Маше, она тебе должна отдать трав каких-то. Хорошо отдохнуть.        Он дверью пытается хлопнуть шустро, наощупь действуя, да Миша резко хватает его за плечо.       — Ну, Русланчик, посиди ты с нами.        Мужик волосатый запихивает парнишку в душное помещение, заставляя того начать тяжело дышать. Он не открывал глаз, наоборот, закрыл их ладонью одной. Второй он пытался найти дверь на выход, чтоб выбежать на улицу, но смог дотронуться лишь до пуза Мишки, который перегородил дорогу на волю.        Темноволосый в страхе одернул руку и губы его скривились странно, он заметно покраснел.        — Попарься с нами, что ты! Как неродной.        Мужчина усадил юношу на лавку, которая находилась ближе к двери.        Руслан нервничал, веки его не разжимались ни на секунду, а сам он принялся заливаться холодным потом.        — Разделся бы! Жарко ведь...       — Нет! Я.. Так посижу..       Когда Михаил ушел в сторону, оставляя бедолагу одного, рыжеволосый тут же пробрался к его месту и, еле слышно, уселся рядом.        Он видел, как Тушенцов принимает поджимать свои колени, утыкаясь в них лицом.        Его темные пряди волос медленно опускались к коленным чашечкам, делая вид, что у ног есть чёлка.        Он обвил свое сгорбленное тело руками, обнял себя и, дёргаясь иногда, сидел и ждал чего-то.        — Ну? — Вопросительно и очень злобно гавкнул рыжеволосый, еле пододвигаясь к своей жертве.        — Твою мать… — Шёпотом протараторил шатен, отодвигаясь от зеленоглазого ещё дальше.        — Че ты, боишься? — Заметно повеселев подмечает юноша, поворачиваясь к кареглазому и опираясь на свою коленку.        — Блядь, как человека прошу тебя, не трогай меня.        Тушенцов немного трясся, порой заикался.        Видно было, что не хочется ему тут находиться. Интересно, а почему?        Любопытство смешенное с желанием пролить кровь или поиздеваться над кем-то взяло вверх над здравым смыслом.        Рыжий хихикает, осматривается и обходит сожителя, садясь со стороны двери, тем самым перекрывая путь к отступлению.        — Ты меня ерохвостить собрался? — Тихонько, но яро упрекает зеленоглазого Руслан, пытаясь сжаться в один сплошной комок.        — Я твоих слов не понимаю.        Данила медленно касается рукой тела юноши, который, всё сильнее и сильнее жмуря глаза, уже до звёзд и странных ярких вспышек, пытается отодвинуться и улизнуть от опасности.        Кашин хватает того за руку, не давая убежать и просто смотрит.        Смотрит за мучениями, смотрит за страхом.        И это зрелище приносит ему удовольствие.        И совесть его где-то терзает. Но совсем несильно. Так, изредка уколет в бок чем-то острым, но позже сразу выдыхается и падает в бездну жестокости.        Рыжий хватает парня за щеку, пока тот расслабил напряжение немного, чтоб сдвинуться. Скользит ладонью с розовой щеки на подбородок и сжимает его рукой, двигая голову ближе к себе.        Тот руками хаотично махает, цепляется, пытается двинуться, а сердце его бьётся все сильнее и всё быстрее. Оно наливается кровью, снова качает его по сосудам. С такой высокой скоростью, будто вот-вот остановится.        Даня чувствует, как онемевшее от страха тело трясется, дрожит. Руслан как зверек, бегущий от хищника, когда запрятался в «укромное» место, но плотоядный уже настигает его, нашел его.        Но глаз он не открывает. Губы поджимает, а они трясутся на равне с всем телом. По вискам, на руки Рыжего, падают холодные и солёные капли.        Темноволосый больше не сопротивляется. Он просто замер и ожидает, когда его отпустят. Что-то пискнуть пытается, но язык его словно проглочен.        Он чувствует, как Кашин приближается лицом к его лицу. Рыжеволосый смеется, хихикает, делает это специально.        Ему нравится наблюдать за тем, как лицо кареглазого становится красным. Ему нравится ощущать, что этот холодный и мрачный парень в его власти, что он не сможет его даже ударить в отпор, ведь тут слишком много людей.        Хочется спросить его о многом. Но главный вопрос, который мучает зеленоглазого: «Почему ты так реагируешь на это?»        По лицу этому зажмуренному и зажатому он понимает лишь одно: ему некомфортно.        Но хочется увидеть что-то большее. Узнать чувства Руслана.        — Откроешь глаза — отпущу.        Хочется хоть на секунду заглянуть в эти глазницы. Но он вертится. Рот его кривится, зубы стиснуты.        А Данила всё ещё держит его подбородок и ощущает жар Тушенцова. Эти горячие и до ужаса красные щёки завлекают.        Шатен тяжело выдыхает и, почему-то вцепившись в руку Рыжего своими ладонями, открывает глаза.        Карие.       Живые.        Невероятно испуганные, залитые водой, хрустальные и хрупкие глазки.        Они притягивают к себе. И пугают.        Они тёплые. В коричневых крапинках и кляксах на радужке виднеется нежность. Они не полны ненависти. Они полны жути. Страха.       Он ягнёнок, а над этим малым существом нависло чудовище ужасных размеров. Волк, волк рыжий и противный, хищный и очень сильный морально.       И в этих потемневших глазах Рыжий видит себя. Себя ужасного.        Улыбка с его лица пропадает и совесть наконец выныривает из ямы, в которую её загнал сам Даня. Она бьёт теперь своим маленьким молоточкам по всем участкам, в особенности — по голове.        Раздаются импульсы по всему телу и становится невероятно стыдно.        А шатен не отводит взгляд. Он смотрит точно в зелёные очи, держит лучевую кость юноши и успокаивается постепенно.        Оба тонут в глазах друг друга. Неоднозначное чувство.        И рыжеволосый чувствует, как его щёки розовеют. Он понимает, какой он мудак.        Он руку расслабляет, давая уйти шатену, а сам отворачивает голову и хочется ему спрятаться.        Его рука бесформенно висит, а держит её Руслан, не торопится отпускать. Он не сводит очей своих с веснушчатого лица, заставляя ещё больше смущаться. Скользит пальцами по венам, спрятанным под кожей парня, вызывая приятную щекотку.        — Я на тебя зла не держу. — Бурчит ворчливо Тушенцов и снова глаза закрывает, пряча лицо ладонями. — Не трогай меня больше, пожалуйста.        Данила с тоской провожает каждое движение темноволосого и, повторяя действия, кладет подбородок на коленки.        — Извини..       — Не говори со мной. Ничего не делай. Дай мне пережить этот момент спокойно.        Так они и сидели в душной бане с огромным количеством мужчин, которые обсуждали что-то свое. Больше эти разговоры не привлекали. Сейчас хотелось хоть как-то извиниться перед Русланом. Но единственное, что мог Даня для него сделать — помолчать и не трогать.        Позже, когда удачливый момент подвернулся, темноволосый встал и чуть ли не вылетел, как птица, из бани, роняя скромное «спасибо».        Рыжий остался один. И сидел он на том же месте, закрученный своими мыслями и заботами.        Прошел лишь час пребывания здесь. А может даже меньше. Но за этот час он испытал множество эмоций.        Единственное что он понял окончательно — он жестокий мудозвон, а это не самое лучшее качество, которое, желательно, стоит подавлять. А лучше разобрать с каким-нибудь психологом, которого тут точно не найти.        Он до сих пор чувствовал, как в его руках дрожит человек. Дрожит и молящими глазами просит отпустить. Такая приятная и мягкая кожа, разгоряченная кожа. Его красный румянец, какого-то вишневого цвета запомнился надолго. И теперь он окончательно осознавал, что не за просто так ему достались все эти шрамы, побои. А главное — эти ушибы и синяки на груди. Достались они за язык, который он не может держать за зубами. За ту часть Дани, которая скользко проникает в душу человека и разрывает её, терзает, отклёвывает части, как стервятник.        Больше он таким быть не хочет.        Пора бы меняться.        — Опять задумался? — Спрашивает его вдруг Борис, когда они уже стояли одетые, душистые и распаренные возле бани. Остальные решили ещё и окунуться в холодную речку, но Кашин отказался, ссылаясь на плохое самочувствие. На деле ему просто хотелось побыть одному.        — Ага. — Безразлично глядит на Глеба и Борю Данила.        Они стояли почти вплотную друг к другу. Боря закинул свою руку на плечо белобрысого, опираясь на него.        — О чем хоть думается? — Продолжает диалог Боремир, уводя бёдрами влево.        — О личном. — Отрезает решительно зеленоглазый, выдыхая теплый воздух из носа.        — И зря ты не попетрил на речку. — Бранится усатый, поправляя свои влажные волосы.        — В следующий раз поплаваю.        Подошла сзади Надежда. Мягко улыбнулась и поцеловал её Борис в маковку. Её легкость движений завораживала. Она делала всё плавно. Она гипнотизировала. А лицо её обветрено солнцем. Она в отличной форме. Ноги длинные и пластична она до безумия.       Боря напоследок поелозил по волосам белым Глеба и удалился, идя с женой в обнимку, целуя её в щёки.        Глеб сел рядом с Рыжим и смотрел вслед удаляющейся паре. С печалью, с тоской. Поникла его голова, стал бледным, нездоровым.        Огоньки и пламя мелькали в этих ангельских глазах. Они сверкали и светились.        Глеб голову повернул куда-то, что-то спросил у Дани насчёт Бориса. Но Рыжий пропустил это мимо ушей, ведь сейчас он полностью погрузился в себя и в свои проёбы.        Беловолосый тяжело вздохнул. На его лице выражалась злость и раздражение. Он осмотрелся, вынул нож из своего футляра, который был привязан на ремень, как и у Руслана, покрутил сияющее лезвие и вернул его назад, харкая в сторону.        Далее и голубоглазый удалился с поле зрения, оставляя зеленоглазого совсем одного.        Он был этому рад.        Сегодня ему уже ничего не хочется.        В голове всё так же мелькают глазки-камушки, которые молят о пощаде. И каким бы не был Тушенцов, он почему-то родной.       Больше не хочется играть с ним, не хочется издеваться настолько сильно.       Он знает, что будет это делать, знает, что не сможет устоять.       Но теперь каждый раз будет всплывать бордовое лицо в голове, чуть ли не плачущее, красивое, лицо.