Ты веришь в бога?

      — Чего? Ты сейчас шутишь? — Встревоженно и сонно тянет Тушенцов, приподнявшись со своего лежбища.        — Я?! Я не шучу! — Протяжно кричит седая баба, стоящая прям над Русланом.        Шатен смотрит на нее тупо, удивленно. Глаза его расширились и напоминают огромные грецкие орехи. Рот с каждой секундой все больше и больше открывается от шока. По лицу можно прочитать, как летит перед ним много-много сменяющихся картинок, описывающих какие-то событие, а на языке крутятся слова, которые тут же слетают и заменяются другими. Он дёргается, смотрит на своё тело, на, уже не спящего, но все ещё лежащего с закрытыми глазами, Даню, на Любовь, в глазах которой метают молнии ужаса.  Осматривает деревянную избу, словно изучая сорт древесины, да моргает быстро, и размазано, закрывая сначала один глаз, затем второй. Кареглазый протирает очи, щипает себя, а старуха уже удалилась из избы, дернув и хлопнув дверью так, что стены содрогнулись.       Кашин уже не спал. Он проснулся от криков Любы, которая, как раненый стрелой охотника хищник, выла, рычала.        Даня впервые видел её такой. Она была разъяренной и дикой. Но ведь должна быть причина её настроению?       Темноволосый приходил в себя всего лишь полминуты, а затем, обработав в голове всю информацию, вскочил и, не закрыв за собой дверь, убежал куда-то.        Данила встает, головой трясет, чтоб убрать все остатки сена, хрустит позвоночником, зевает протяжно. Это выглядит, как утро, начинаемое с чашечки кофе и вкусной сластью, хотя на деле все наоборот. Он слышит вопли с улицы, оханье, аханье. Слышит, как топчутся на улице жители, что-то друг-другу говорят. Слышит всё.        Пробуждает его окончательно ребяческая любопытность. Она бьёт в колокола внутри и просит взглянуть на улицу, хотя бы одним глазком. Кашин борется с желанием подольше поспать и с желанием выйти наружу. Каждый новый рёв и крик встает на сторону второго желания.        Зеленоглазый не выдерживает и, аккуратно и лениво вставая, направляется на улицу, где собралась удивленная толпа.        Сначала он не мог рассмотреть лица людей. Они все расплывались, постоянно были в движении, что ещё больше мешало сконцентрироваться на этих гримасах.        Рыжеволосый недовольно фыркнул, приближаясь к дому Бориса.        «Да что там случилось?!» — Недовольно хмурится в своей голове парень, продолжая двигаться вперед.        Но с каждым шагом его напряжение нарастает и раздражение пропадает. Он видит заплаканные лица девушек, видит мужиков, нагнувшихся над чем-то, видит опустошенного Руслана, который встал у девок. Он стоял и молчал, смотря в одну точку. В ту точку, куда смотрели почти все.        Другие отворачивались, противились.        Елиза, зареванная, краснючая и постоянно всхлипывающая врезается в зеленоглазого, на что тот шикает и отталкивает её, провожая грозным взглядом.        Рыжий начинает прокручивать все возможные картины, которые могли бы случиться. Что-то ужасное, раз Любовь подняла Руслана так рано и раз все бабы сейчас так встревожены.        Даня протискивается сквозь толпу, вставая рядом с Тушенцовым. Сначала он смотрит на удивленного шатена, чтоб понять, куда он смотрит.        Затем он перевёл очи на то, к чему были прикованы взгляды окружающих.        Весь обзор закрывали мускулистые тела Ивана и Петра, которые крутились вокруг, шептали что-то, говорили. Но непонятно: что они делают?        Когда они немного расступились, Кашин, наконец-таки, смог увидеть то, что повергло в шок всех жителей.        Борис.        Борис, глаза которого покрылись мёртвой коркой и глядят с ужасом.        Борис, по усам которого стекает кровь, что вышла изо рта.        Борис, руки которого лежат безжизненно, не дергаясь.        Борис, лежащий на порожке своего дома, навеки без движений.        Борис, на груди которого показались большущие ранения от ножа или кинжала.       Борис, из ран которого выливаются остатки крови.        Борис, кожа которого стала бледной и холодной.        Борис, на груди которого, с левой стороны, есть огромный разрез.        Борис, которого убили.        Мёртвый Борис.       Это тот самый человек, который любил свою семью, уважал всех жителей, был предан богу. Тот человек, который, совсем недавно, радовался за Даню, который рассказал выдуманную историю. Это тот человек, который наслаждался жизнью. Тот, кто любил. Тот, кто верил. Тот, кто доверял.        Он жил. Он жил не только физически, но и морально.        Он питал всех своей энергией. Он был светлым и жизнерадостным человеком.        Боремир почти не падал духом. Он всегда находил повод, из-за чего можно быть счастливым.        «Ну, не получилось и не получилось.» — Говорил он, про какое-то дело, вздыхая полной грудью. — «Главное — что ты жив. Что ты живой.»        Только вот этот усатый дядька больше не живой. Над ним кто-то по-зверски поиздевался, оставив его тело, без души, без сознания, прям на пороге избы.        И его ребёнок — Ивашка, сейчас стоит в толпе и прячется за женщинами, вставая под их юбки, утыкаясь мокрыми глазами в ткань и громко всхлипывая.        Никогда бы он не подумал, что его отец уйдёт таким образом.       Ещё вчера, вечером, Даня видел, как Боря идёт со своей женой. Как он чмокает её в щеки, в губы. Как обнимает её хрупкое тельце одной рукой, ведя за собой.        Он помнит, как звонко тот смеялся, как рыжеволосый не мог поговорить с ним, ведь не понимал многие слова. Он помнит его живым. И не может принять, что перед его глазами лежит труп. Труп, того самого, «живого».       Руслан не сдвигается с места. Он сверлит тушу, не моргает, принимается тяжело дышать. Он не двигается, только ноздри его раздуваются бесконечно. Люба стоит в противоположной стороне и, тыкаясь носом в платок, роняет капли горьких слёз, стекающих по морщинистым щекам.        Даня чувствует, как быстро-быстро в его теле развивается это кошмарное чувство.        Чувство, когда ему хочется убежать, закрыться от всех и пережить несколько дней в абсолютно одиночестве, слепа надеясь, что его не потревожат.        Он чувствует, как по телу раздается странный холод, который обжигает макушку и собирается в сплошной шар, оставаясь на сердце тяжелым бременем.        В этом обществе, противном и мерзком, ему становится страшно.        Он никогда не ощущал себя настолько убитым морально. Он никогда в своей жизни не видел такой расправы.        Он видел много дерьма. Он видел, как люди от передозировки бьются в конвульсиях, пуская пену изо рта, как эпилептики. Он видел, как кто-то задохнулся в своей же переваренной желудком пище, которая выплеснулась наружу, в результате чересчур большого количества алкоголя в организме. Он видел, как людей избивают оравой, убегал от таких же орав, плутая по улицам Москвы, как странник.        Но объединяло все эти ситуации одно: люди друг друга не знали или умерли по своей глупости.        А тут…        Это настоящее предательство, которое нанесло непоправимый удар по сердцу и душе, на которой и так кошки скребутся, непонятно почему, а тут ещё и своеобразный нож в спину.        Тушенцов, выйдя из транса, бросился к мёртвому телу и, припав рядом с ним, ударив коленями по рыхлой земле, вытаптывая в ней небольшие норки, он аккуратно, не запачкавшись в крови приподнял голову убитого, словно он искал в этих белесых и преданных глазах хоть что-то живое. Руслан видел, как блестит и переливается на солнце бордовая жидкость, выходящая из тела, извергаясь струйками, как будто течет река. Под телом земля стала мокрой, темной.        Темноволосый так и стоял на коленях у Бориса, что-то шептал, но глаза его увидеть было невозможно, чтоб прочесть все чувства, которые он испытывает.        Рядом раздался истошный крик, вопль, зов о помощи. Женский, звонкий, пугливый и обрывающийся голос.        Толпа тут же направилась в сторону звука.        Даня был одним из первых, кто увидел место происшествия.        Перед собой он увидел Надежду — жену Бориса. И Глеба.        Надя и кричала. Она была напугана до чёртиков, её волосы встали дыбом, как шерсть кошки, сама она была белая-белая, даже с оттенком зеленого. Она будто сбросила пару килограмм на месте, обливаясь потом.        Кашин, продолжая лететь к соседям, пытался рассмотреть Глеба.        Глеб…       Он всегда видел в нём что-то ангельское. Что-то внеземное. Что-то, что не дано окружающим. Его внешность ещё больше убеждала в этом. Добавить ему лишь крылья белоснежные, да будет он как херувим, сбежавший с чьей-то картины или иконы. Его лицо расписано всегда до мельчайших подробностей. По одной лишь улыбке можно понять о нём многое. Его голубые глаза были похожи на лазурное озеро, в которое хотелось погрузиться с головой и выпускать весь воздух. Хотелось тонуть в этих синих потоках, согревающих душу.        Но что теперь?        Это не тот Глеб.        Он весь в крови. Он весь испачкан в крови. И это точно кровь Бориса.        Он держит в руках тот самый кинжал, который вчера рассматривал на солнце у бани. С лезвия каплями стекает жидкость, впитываясь в землю, поливая цветы.        На его лице застыла безумная, сумасшедшая гримаса смешанная с счастьем и ужасом. На этом лице брызгами расположилась кровь, которая мерцала, засыхала и отваливалась ошмётками.        В этих синих глазах нет ничего прежнего. Там только ненависть.        Его руки трясутся, он сам весь дрожит, иногда случайно пускает смешок. Пытается спрятать нож в футляр, но каждый раз промахивается, пока перед ним стоит серая и поникшая Надежда.        Одна из его рук занята чем-то другим. Он зажал предмет в руке, не показывает.        Тянется лапами своими к белоснежной юбке девушки, пачкая её кровавыми ладошками, оставляя явный след его пальцев.        Баба назад пятится, боится люто, но что она может сделать? Только подчиниться или пытаться сбежать. Но, в том состоянии, в котором она и стоять не может, а только шоково качаться и пусто бурить глазами дыры в блондине, стоящем напротив, она сделать ничего не сможет. Она снова смотрит на свою юбку, сглатывает слюну, губы её кривятся, она снова шагает назад.        — Наденька! Я ведь так люблю тебя… Я любил тебя всю жизнь! Я слал тебе письма, я дарил тебе цветы и другие подарки! — Восклицательно повествует юноша, стараясь подойти к бабе и взять её за руку, но та не дается, одергивает кисть, но слов не может из себя выдавить. — Я делал всё ради тебя! Я доказал, что готов на всё! Прошу, полюби меня в ответ, милая барышня! Я не вижу жизни без тебя! Я не вижу жизнь с твоим отказом…        Он облизывает свои губы, но дева головой мотает, отказываясь.        — Я… Я… — Пытается сформулировать мысль девушка, как тут она слышит странное хлюпанье и видит, что протягивает ей Глеб предмет.        Это сердце.        Вырезанный орган, облитый кровью и уже не работающий.        Белобрысый держит его в руках, зафиксировав себя, чтобы не дрожать. Он смотрит с надеждой, преподносит этот дар, как будто вырезал сердце из своей груди, распахнув рёбра.        Девушка меняется в лице с пустоты и шока на настоящую панику. Её сердце, которое находится, слава богу, в груди, бьется чаще, а глотки воздуха становятся быстрыми и рваными.        Она кричит, отмахивается, падает на землю, а из глаз её льются гигантские и солёные капли. Её лицо и так было зареванным, а сейчас, после добавления этой истерики, в которой она билась, слюни извергала, рыдала и кричала, обнимая себя руками, оно стало ещё более красным, опухшим и неживым.        На Глеба налетели мужчины, один из них — Руслан.        Он поднимает его за шкирку и, заглядывая в довольное лицо, ведь отказа этот белобрысый ещё не услышал, окончательно доводит себя до взвода и ногтями чуть пронзает кожу горла.        — Боря был твоим другом, товарищем! Он делал для тебя всё, всегда был готов помочь, но ты, белая сука, так поступил с ним?! Ты — не человек, ты — воплощение зла, ты — дьявол! Предатель! — Обвиняет во всех грехах Глеба Тушенцов, ударив того по лицу.        Глеб ножом своим тычет ему в лицо, Но руки его заламывает Иван, в глазах которого сияла лишь ненависть и разочарование. Он тащит его за собой, не давая ему никого поранить или убить, да чувствует, как рукоять ножа упирается в живот.        Ваня кидает его на землю, а шатен отбирает тот самый окровавленный нож, с которого, все ещё большими каплями, стекает кровь Бориса.        Кареглазый видит в отражении лезвия себя, направляет его в другую сторону и глядит на блондина, который запыхался и дёргается у него один глаз, веко поджимается. Голубоглазый подпирает своё тело локтями, привставая.        — Мне не нужен никто, кроме Надежды. Я люблю её всем сердцем и готов на всё! Вы… Вы все здесь твари! Я ненавижу каждого! Я — посланник Бафометов, он всегда в меня верил, я вижу его, я разговаривал с ним… Он говорил мне, что я должен действовать так, как считаю нужным… Мне наплевать на всех вас, я убил его, потому что он для меня никто.        Мгновенно темноволосый наполнился яростью. Он грубо и сильно ударил Глеба по щеке кулаком, из-за чего тот спиной рухнул на тропинку и закатил глаза, промычав.        Тушенцов приставил к горлу белобрысого его же нож, который сверкнул на солнце. Острый кончик коснулся кадыка, пробил небольшую ранку, но больше нож Руслан не крутил.        Он держал убийцу за волосы, наклонившись, смотрел в его глаза и вглядывался в каждую частичку этой голубизны. Он не шевелился. Лишь рукоять ножа то сжимал, то разжимал.        Данила, стоявший рядом, тоже посмотрел в них.        Его нахлынул стресс и боязнь. Настигло желание вырвать эти глазные яблоки.        Они пылали пламенем ненависти, перемешанной с одержимостью, привязанностью и сумасшествием. Зрачки дёргались, расширялись и уменьшались, будто он что-то принял. И точно что-то запрещенное. А сам цвет глаз будто помутнел.        Он выглядит, как черт, выбравшийся из Ада.        Выглядит, как человек, страдающий какой-то болезнью. Он совершенно неадекватный. Он сошел с ума. Он полностью посвятил свою жизнь одной лишь даме — Надежде, он отдал ей сердце, хоть и не своё, но он вырвал его из груди и был готов сделать так с каждым.        Теперь Даня понимал, почему Тушенцов так реагирует.        Шатен окончательно распустил руку, из-за чего кинжал, почти воткнутый в горло безумца, сначала кольнул его, а затем упал рукоятью на землю, создавая купол из пыли, которая взмыла вверх и растворилась.        Иван почувствовал слабость Руслана, поэтому перенял его хватку и на этот раз долбанул юношу головой о сырую грязь, издав мерзкий звук — хлюпанье.        Кареглазый зашатался, уселся ягодицами на свои пятки, подогнув ноги под себя заранее, и смотрел в одну точку, не моргая.        Кашин обошел их, подходя ближе к шатену, но пытаться его успокоить не собирался.        Ему было страшно к нему подходить. Было стыдно.        — Мы все тебе доверяли, — Начал вдруг темноволосый, шмыгая носом. — ты был нашим товарищем, ты был нашим другом, ты был…       — Вы мне были никем! — Заорал резко Глеб, ударив и оттолкнув Ивана ступней, стараясь выбраться из его хватки.        Ваня держал нож и, приближая его к горлу ближе, каждый раз немного царапал, но не торопился расправиться окончательно. Он не зверь, как человек, лежащий под ним.        — Довольно. — Вдруг дрожащим, леденящим голосом произнесла Надежда, поправляя свои длинные волосы. Цвет её глаз почти сливался с белками, где капилляры стали краснее, ярче, обливаясь кровью. Кожа была розовой, мягкой из-за воды, которая собралась спорах. — Я не люблю тебя. Ты отобрал мою любовь. Ты забрал у меня счастье. Ты — чудище.       Она отчеканивала каждое слово, как в поговорке. Она говорила с сильным грузом на душе, постоянно хныкала, но выдержала и смогла высказать всё.        Лицо блондина поменялось, оно стало безразличным, улыбка с лица сошла, тело обмякло и он замер. Не дышал, не двигался, не моргал. Он стал куклой, у которой в голове крутились мысли.        Он начал походить на Борю, который лежал на пороге своего дома.        Надя стояла, глядела на Глеба. Без чувств. Лишь с презрением.        Пётр, плюнув на лицо голубоглазого, выхватил нож у Ивана, который глазами утешал Надю, а затем резко воткнул лезвие в плечо, оставив его там, чтоб кровь не ринулась фонтаном. Брызги попали на всех стоящих рядом, включая и Руслана.        Глеб заскулил, задергался, словно вышел из того состояния, снова превратившись в человека, глаза которого наполнены светом, радостью, но, при этом, страхом и болью.        Шатен хлипкими руками оттер красную жидкость, не дернув даже ухом на звук.        Михаил и Игорь, выхватив у Ивана тело живого человека, потащили его на поляну, где, совсем недавно, когда Данила впервые начал знакомиться с жителями, когда Глеб показался ему милым и приятным парнишкой, когда всё было хорошо, где костры разводили, бегали вокруг него девушки, включая Надю, которая сейчас зарывалась морально под землю, не чувствуя ничего, кроме мерзости и шуньи.        Руслан, веко которого дёргалось, глаза которого странно набухли, еле разлеплялись, а ресницы порхали, становясь мокрыми, тоже встал, направляясь в сторону, маня своим взглядом странным и Даню, который последовал за ним.        — Игорь! — Крикнул вдруг Хригоров, максимально недовольный, фыркающий и раздраженный. — Тело занеси в Святильню.        Старик покорно кивнул и побежал к дому Бориса и его жены.        Все принялись набирать, уже давно лежащего тут, хвороста, кидать его на место с углями, а Мишка, один из самых сильных и мускулистых мужчин, начал ударять камнем, и камень, создавая маленькие искры, которые летели в кострище, не поджигали его. Он пыхтел, языком губы облизывал, но всё ударял и ударял камнями друг о друга, в скорейшем итоге вызвав большую искру, которая, хоть и немного, но принялась уничтожать жаром сухие палки.        — Дань, — Обратился с тяжестью молодой парнишка — Богдан, гладко выбритый, но с глазами серо-зелеными, не такими, как у Глеба. — помоги нам тут…        Рыжий подошел к пустому и истекающем кровью Глебу, который не сопротивлялся, даже не смотрел на бывших товарищей, в просто сверлил пустоту и жмурился от боли в плече.        Ему протянули верёвки, которыми обматывали руки и ноги. Руслан стоял рядом, кусая губы свои изнутри, а затем глотая металлическую жидкость, продолжая обсасывать языком место укуса.        Зеленоглазый и кареглазый обматывали его тело, завязывали узлы хорошие, пока остальные держали голубоглазого, что-то ему говорили, зная, что тот не ответит.        Шатен и рыжеволосый не пересекались взглядами. Но оба знали, что им тяжело. Оба понимали, что им больно.        Костер был уже довольно большим, поэтому Мишка раздувал его своими легкими, дуя, отложив камни в сторону.        Языки пламени поглаживали ветки, делая их цвет черным, переходили на угли. Все хрустело красиво, а Кашин взглянул на жаркий огонь и сердце его в пятки ушло.        Он только сейчас осознал, что произойдет. Только сейчас понял, что не просто так костер разжигают, не просто так завязывают ноги и руки парня.        А чтоб кинуть в пламя, чтоб оно поглотило его, обняло и высосало всю воду, превратило его в кашу, в пепел.         Он боялся, будто это его туда сейчас бросят. Он перевел взгляд на Глеба, которому было уже до ядреной фени.        Он просто лежал в руках соседей и принимал свою учесть.       Костёр был не особо большим, но и не маленьким. Его всё раздували, а он становился немного больше, дым поднимался длинный-длинный, а вдыхать его нельзя, иначе он зайдёт в легкие и будет бить по ним своими руками, разрывая тебя на части.        Даня отошел к Руслану. Встал рядом с ним, на одной линии, и просто смотрел на то, как горит огнище.        Глеба бросили в костёр быстро.        Огонь забрал его к себе тоже быстро. С болью.        Блондин кричал, умолял его вытащить, молился богу, вопил и ревел.        Он выл, как волк. Он дергался, но пожарище было сильнее. Оно своими жаркими устами целовало его в разные части тела, из-за чего с того слезала кожа, обнажая его мышцы.       Волосы пропали быстро, оставляя только черные, пепельные обрубки.        А он все ещё, хоть и затихал, но орал, как резанный. Он плакал, но огонь сжег его ресницы и испепелил слёзы, которые пытались вытекать.        Его глаза были сухие, ибо вся влага мигом иссушалась от жара, который проникал в тело и убивал его.        Он перестал вопить и двигаться. Просто закатил глаза, упал на угли и продолжало тлеть его тело, а верёвки сгорели, оставляя за собой тонкие нити и дым.        Его тело превращалось в кучу костей с мышцами, которые ещё не успели сгореть. Кожа осталась в редких местах. Кровь вытекала и снова пропадала. На голове виднелся череп, а один из глаз будто вытек, расплавляясь на камне, как яичница.        Данила оторвал свои очи от этого зрелища и видел, как по щеке Тушенцова стекает скупая слеза, которую он не смог удержать в себе.        Руслан просто смотрел и не отрывался. Он был слишком уставшим от всего, был слишком отстраненным от всех сейчас. Это был непоправимый удар от его товарища, которого он мог считать близким.        Кашин прильнул к нему одной рукой, печально вздохнул.        Из его глаз не могла выйти ни слезинка. Просто потому что он не до конца понимал, что произошло. Его разум был затуманен до такой степени, что он не мог его вывести к чистому воздуху.        Вокруг него рыдали женщины, бурчали что-то мужчины. Дети вопили и истерили. Все они — свидетели мучительной смерти. И почему они смотрят? А почему сам Данила смотрел?        — Руслан?        Тот опустил медленно глаза на Рыжего. Он был морозным. Настолько, что у зеленоглазого пробежали мурашки по коже. Он сжал губы в тонкую полоску и не разжимал их совсем. Просто держал таким образом. А во взгляде его отражался костёр. Он хмыкнул, хныкнул и продолжал смотреть на рыжеволосого, который не отстранился.        — Пойдем отсюда?.. — Вдруг промолвил юноша, обращаясь к шатену, который трясся немного.        — Я пойду сам. Я хочу побыть один.        Даня вздохнул, поплелся по тропинке сначала рядом с темноволосым. Они молчали.        Проходя мимо дома Бориса, они оба увидели на ступеньках порога ручей крови, который ввел в ещё большее подавленное состояние, из которого слишком тяжело выйти.        Данила, решаясь уйти в дом, снова взглянул на кареглазого, который, по всей видимости, хотел уйти в лес, походить-побродить, помолиться и поговорить с черепом на опушке.        Он открыл скрипучую дверь, но не зашел ещё, а окликнул Руслана:        — Ты к Бафометовой могиле?        Бледный, как снег, юноша, идя к лесу и не оборачиваясь, кивнул сначала.        — Да.        Сухой ответ льдом упал на сердце, замораживая его.        Кашин хлопнул дверью, заходя внутрь и уселся на табуретку, закрывая ставни, чтоб побыть в тишине и темноте.        Почему-то было страшно, что Руслан не вернётся. Что он уйдёт. Пропадёт. Умрёт.        Было очень тяжело принять то, что некоторых людей уже нет. Что они умерли. Умерли мучительно, оставив внутри ужасный след, который тяжело убрать и стереть. Оставили за собой паранойю и страх.        И только сейчас Данила понял, что у него не осталось никого в этом месте, кому он доверял.        Он боялся предательства со стороны любого человека, загонял себя в какую-то бездну, строил в своей голове стены, которые давили на мозг, из-за чего он устало положил голову на деревянный стол, вспоминая ужасный момент.        Сначала крик Глеба, который застыл в ушах, затем увидел перед глазами мертвого Бориса, который истекал кровью без сердца.        Но не касался этого страха лишь один человек.        Одному человеку он, почему-то, все ещё мог доверять.        Тот человек, с кем он полностью разделил чувства сегодня.        Руслан. Это был только он.