Ты веришь в бога?

      Бориса похоронили очень тихо. Как-то незаметно.        Тот день был прохладным. Ещё больший холод появлялся из-за боязни всех этих людей. Они противные. Их не хочется видеть. Хочется разорвать им лица, вырвать глаза, растоптать… Лишь бы они не посматривали на Кашина.        Могила, где-то на опушке леса, где не было ни одного цветка, не было нескольких горок с деревянными табличками и выцарапанных на них именах. Ничего не зацепляло.        Этот день был мутным. Зеленоглазый помнит, как бездыханное тело погрузили в яму. Как оно распласталось по земле и сверлило небо белыми корками. Губы сухие, неподвижные. А волосы изредка колышет ветер, руки его связаны. Это для того, чтоб покойник «не выбрался».        Усы больше не завернуты в трубочки. Они растрёпанные, в некоторых волосках виднеется красный оттенок, который переливается страстно.        Рыжеволосый помнит, как эхом в его ушах раздавался этот ласковый оклик. «Рыжик».        Для Глеба и Бори он был каким-то новым другом. Они не знали его желчи, видели в нём только позитив и доброжелательность.        Оба парня считали, что Рыжий — их товарищ по вере.        Он пытался походить на такого товарища. В целом, это удавалось. А если он чего-то не понимал, то ссылался на потерю памяти из-за ударов тех самых «противников религии», которые били его по голове, лицу, пока он мужественно держался за Бафомета Мудрейшего.        Чистейшей воды пиздёж. Но ему верили.        Глеб и Боря в его глазах же были, как те самые лучшие друзья из какого-нибудь обычного класса в русской школе. Ходят постоянно вместе, пускают локальные шутки, но относятся ко всем с трепетом и милостью, проявляя любой знак внимания к новенькому в коллективе, чтоб тот не боялся. И, по закону подлости, такие друзья часто перестают общаться из-за какой-нибудь глупости.        Например… Одна красивая девушка, которая понравилась сразу обоим.        Начинается звериная конкуренция, где каждый пытается показать себя с наилучшей стороны, лишь бы получить хоть восхищённый вздох от прекрасного пола. Как будто самцы львов дерутся за главенство в прайде.        Так и было в их ситуации. Только вот… Борис не думал об этом.        Боря был старше Глеба на 10 лет. Будучи двенадцатилетним пацаном, Боремир возился с этим голубоглазым карапузом, сказывал ему сказки, когда родители обоих уходили на пиры, развлекал его как-то, показывал картинки из книжек и, главное, никогда не бросал его.        Этого усатого, но на тогдашний момент русоволосого мальчишку с гладким личиком, очень привлекал к себе малыш. Нет, не в романтическом плане, совсем нет. Он видел в нём своего брата. Того, кого он хочет защищать и будет это делать.        Он видел в нём своего друга, видел будущую опору и доверие.        Время шло. И, пока блондин был пятнадцатилетним подростком, никогда не испытывающим никакой симпатии, Боря уже во всю был работящим человеком, который продолжал общаться с этой малявкой. Но теперь сказки закончились и книжка закрылась, откладываясь в долгий ящик. Теперь уж сменилось все на рассказы про жизнь. На какие-то споры, бурные обсуждения не только фантастических персонажей. К ним подобралась суровая матушка-реальность, которая утащила Бориса за собой, предоставляя ему все новые и новые испытания.        Руслан тогда тоже их слушал, по словам бабы Любы. Слушал, глядел, то на Глеба, то на Борю. И, как старуха говорила: «В глазах его было понятно: понимал он всё, но молчал».        Борис поехал в соседнюю деревушку — Синицево. А, приехав в родное Барханцево, с собой привез свою невестку — Наденьку. Красивую, стройную, восемнадцатилетнюю девушку с длинными ногами и густыми тёмными волосами, которые развивались на ветру. А пряди некоторые выгорели, напоминают солому, из которой можно шляпу сделать.        Она затуманила голову голубоглазому. Он смотрел на неё, как на золото. Смотрел да чувствовал, как сердце его разрывается.        — Я видела тогда, как он на неё смотрит. — Говорила Любовь, шмыгая носом. — Он мне молвил, как сильно любит её, но понимает, что она-то Борькина. Поэтому молчал. Лишь письма ей писал какие-то. Да делал вид, что это не он.       Так и жил он. С этой тяжёлой ношей. Она преследовала его годами. Окутывала и окрыляла голову, унося в дебри сомнений и паранойи.        Боря был для него другом всегда. Он ценил его и дорожил им.        Блондин даже умудрялся находить себе суженных. Других.        Бегал за ними, цветы пытался дарить, стихи сочинял… Что только не делал.        Но Надежде продолжали сыпаться письма, от неизвестного, который подкидывал их на порог дома.        Он все ещё посматривал на девушку с темными волосами, как на звезду на абсолютно пустом и тёмном небе.        Как бы не старался парнишка, он с завистью хлопал глазами, кривил свои губы, скалился, посматривая на счастливых мужа и жену, которые любили друг друга до бесконечности.        Глеб несколько раз пытался жениться. Но каждый раз, почти при свадьбе, ссорился с «дамой сердца», прикрывался Бафометом, и свадьбы все эти не состоялись.        Руслан тогда тоже был рядом, по словам всё той же седой бабки. Он успокаивал и поддерживал белобрысого товарища, который заметно угасал после каждой такой «любви». И вроде голубоглазый кивал, благодарил. Вроде всё понимал. Каждый раз говорил, что не любит он видимо, не быть ему в любви. Поживет — увидит ещё.        Но безумие, эта девушка и её движения сводили с ума. Он, порой, смотрел на неё ласково. А она лишь хихикала, да внимания не обращала, закидывая волнистые волосы за спину, пока грудь её горела огнём красным от солнца.        Надежда и вправду была надеждой для счастливой жизни Глеба, как он считал.        Все это сложилось в, наверное, какую-то болезнь, которую в городе назвали бы каким-нибудь заумным словечком, которое Даня через пять минут забыл бы.        Страх быть одиноким, будучи почти тридцатилетним мужчиной, страх быть разорванным своими чувствами и загонами изнутри был намного сильнее, чем страх быть убитым и униженным.        Он с каждым днём смотрел на Борю с ещё более ненавистными глазами, но всячески скрывал это.        Раньше он всегда рассказывал втайне всё бабе Любе. Та молчала. Молчала, но выслушивала. Он доверял ей и знал, что она никому ничего не расскажет.        Но потом резко перестал. Начал чаще ходить к Бафометовым могилам. Сначала на пару с Русланом, а затем в одиночку, мрачными вечерами или даже ночами.        Одному Богу известно что тогда творилось в его голове, хоть он этого и не показывал. Но его белые волосы с каждым днём становились всё более и более растрёпанными. Он стал чаще общаться и впитывать любую информацию обо всех. Стал чаще вливаться в доверие окружающих, но до сих пор неясно зачем и почему. Вероятнее всего, он хотел подбросить нож и другие улики другому человеку, скинув вину на него, но сумасшествие взяло верх, поэтому он решил так нагло и омерзительно поступить. Он буквально сдался своей возлюбленной, надеясь, что та его любит.        Он свихнулся. И это Даня понял только тогда, когда сидел перед мёртвой головой Бори, упираясь лбом в его лоб, провожая и прощаясь таким образом с ним.        Рыжий чувствовал лишь жалость, чувствовал, как его жизненные силы и доверие к окружающим уходит в могилу с Борей.        Он видел, как Руслан прощался с ним. Он знал, что ему тяжело.       Вчерашняя капля, ползущая по щеке этого мрачного и каменного юноши приковывала к нему очередной взгляд зеленоглазого, который с какой-то тоской водил по его макушке очами.        Шатен прижимал к себе изрезанное тело русоволосого мужика, обнимал его, касался губами макушки и уводил взгляд стыдливо, когда пытался заглянуть в, на тот момент, ещё открытые глаза.        Самое худшее, что он видел на этих похоронах — это не лицо покойника, не его бесчувственные глаза и открытый рот. Даже не Руслан. Нет.        Это то, как с ним прощалась его жена.       Она стала вдовой с ребёнком на руках. Она не была свидетелем убийства, ведь тогда была у курятника, но когда вернулась к дому, то первая же и увидела своего любимого.        Это был самый сильный удар в её жизни.        Её глазки широко открыты, волосы, как вода, стекают вниз по плечам, а сама она плачет. К ней пытается подойти Тушенцов, но она резко отмахивается и никого к себе не подпускает.        Она роняет горькие слёзы над трупом, кладет его холодные пальцы себе на лицо, что-то говорит ему, но не может проститься. Она читала молитву, крестилась, обнимала его и не отпускало её что-то. Она была готова с разбега прыгнуть в могилу с Борисом.       Кашин тогда и заметил первый седой волос на этой темнеющей копне. Такой пружинистый, белый, длинный волос. Раньше её волосы в принципе были светлыми, похожими на Глебовские, но они начали превращаться в сажу в камине, ведь дама больше не ухаживала за собой.       Это снова вводит в какую-то панику. Снова появляется купол над Даней, через который он со всеми общается, чтоб лишний раз не увидеть ещё одного предательства.        Но единственный, кому он правда доверяет — это Руслан.       Человек, над которым он потешался, издевался и смеялся, но который вызывает бурю эмоций в голове.        Кареглазый стал совсем нелюдимым после этого случая. Прошло только три дня, а он, с каждым днём, всё меньше и меньше слов кидает в избе.        Он пошёл к конюшне. И сидит там долго-долго, не выходит.        Он частенько туда шастал. Но проводил там обычно два часика, а потом уходил работать.        Сейчас же… Он как приклеенный. Делает там что-то бесконечно, глаза даже не поднимет на того, кто мимо пройдёт.        С мыслями разными, с воспоминаниями и другими плохими вещами, которые терзали душу, Даню и принесло в это большое деревянное здание с приятным ароматом сена, но, одновременно, с неприятными помоями. Он слышал, как здесь вечно фыркают лошади, как они копытами по земле проводят.        И было ему искренне интересно вдыхать потоки ветра, пришедшего через огромный вход и окна, ведь воздух смешивался с лошадиным запахом, превращаясь в какой-то до боли знакомый и пахучий пар.        Рыжеволосый аккуратно шагал, в загонах видел лошадей разных. Те ноздри свои раздвигали, большими мордами заинтересованно подавались к Рыжему, пытаясь узнать, кто же это такой. Ресницами они хлопают, головами встряхивают и хвостом по бокам своим бьют, отгоняя налетевшую мошкару.        Кашин сначала проходил их с опасением. Вдруг эти копытные существа губы свои подымут и схватят зубами крепкими за руку, откусят пальцы и облизнут кровавые фонтаны.        Фантомная боль разлилась по телу, из-за чего рука веснушчатого парня одёрнулась, когда он хотел перебороть себя и погладить лошадку.        В середине конюшни стоит юноша с той самой прической «под горшок». Одну лошадь он взял под уздцы и привязал к какой-то палке, чтоб та не убегала. Она голову послушно вниз склонила и лишь желтые колосья берет в рот, жуёт их долго. А Руслан вычёсывает её гриву, хвост и остальное тело. Отлепляет от неё репейники, какие-то налипшие семена и палки. В общем, у кобылки было настоящее «спа», которым она наслаждалась и терпеливо ждала.        — Зачем пришёл? — Не оборачиваясь, процеживает сквозь зубы недовольно Тушенцов.        А Данила сам не знает зачем. Всё как-то перемешалось и хотелось посидеть под нудный, но такой, в тот момент, нужный бубнёж темноволосого. Всё-таки, смерть Бори повлекла за собой многие события. Все стали такими грустными и тоскующими. Почти не собираются. На пашнях молчат. Не поют, не танцуют. Больше нет тех родных лиц, в которые зеленоглазый раньше вглядывался и улыбался во все зубы.        — Не знаю. — Облокачиваясь на калитку одного из стоил для коней, отвечает рыжеволосый, почесав свой затылок. — Захотелось.        — Захоти уйти.        Повисло молчание. Кашин бровь поднимает удивлённо, плюет в сторону и вздыхает, но уходить не намерен.        — Ты так всем противишься? — Дерзит младший, морщась. — Или только мне такое счастье?        — Тебе дело какое? Сначала трогаешь меня, когда прошу я прекратить, спасибо Богу, что правда перестал. Потом трогаешь меня, когда я делом занят. Иди-ка ты к черту.        Хмурится Рыжий, глаза закатывает, губами причмокивает, но никуда не уходит, продолжает стоять, рассматривать помещение.        Это было похоже на огромный амбар. Деревянные брёвна, длинные-предлинные такие, да прочные, воткнуты по каждый угол. На них приделан каркас из, естественно, дерева, но посветлее. Поверх идут доски, которые сложили, как кирпичи. Они все в занозах, засечках. Есть небольшие отверстия — окна. Они сделаны узором разным. Всякими фигурами. То круг, то ромб, то овал. В общем, не особо замысловато, но красиво.       Крыша сделана из обычной соломы и веток. Но, на удивление, конструкция совсем не падает, хотя ветер завывает знатный.        Есть несколько стоил. Некоторые пустые. В некоторых лошади стоят неподвижно, фыркают. В некоторых лошадь улеглась на сено и дремлет сладко.        Между загонами был промежуток со скамьей, полками разными. Там хранились уздечки, хлысты и другое что-то, что-то лошадиное. Висели и сёдла в этом промежутке. Кожаные, потертые и потрескавшиеся. Видимо, они передаются из поколений в поколения.        — А расскажи что-нибудь. — Нагло просит Данила, продолжая водить глазами с блеском по конюшне, в поисках чего-то интересного.        — Я же сказал, я хочу чтоб ты ушел. — Безразлично шикнул Руслан, счесывая клок скомкавшейся шерсти и лошадки.        — Ну расскажи что-то про жителей! — По-детски выпрашивает Кашин, отрываясь от деревянных стен. — Мне же нужно как-то после этого с жителями общаться, а я знать ничего не знаю.        Шатен как-то тоскливо вздыхает, в руках сжимает щётку, рукой проводит осторожно по морде копытного зверя, гладит её, а сам выдыхает воздух из носа, как бык. Поворачивается лицом он к рыжеволосому. Смотрит с грустинкой, глаза его закрылись, он вздохнул тяжело и, опираясь на лошадку, сгреб весь пух с щетки, собранный во время чесаний.        — О ком мне тебе рассказывать? Они издохли, сам видел.        Темноволосый снова развернулся к кобыле, принялся счищать с её копыт весь накопившийся мусор и грязь. Что-то он кряхтел, мычал, говорил под нос.        А Кашин всё смотрел на него, а в голове желание прыгает, тормошит и кричит: «Да завяжи ты уже диалог, тупица!»        Он поморгал тупо, голову отвёл пару раз, выдохнул.         — Ты бы подумал, что это мог сделать Глеб?        Руслан остановился, глазами прожигать принялся подкову на лошади. Он совершенно не шевелится, лишь иногда дёргает его.        Какой-то напряг повис в воздухе. Запахло откровенной печалью и тревогой, нарастающей с каждой секундой.        — Нет. — Сухо, тихо и невнятно промямлил кареглазый, наконец подвигав головой.        До этого он сидел на корточках, сгорбившись. Сейчас он сидел на коленях, перевалив весь вес вперед, чтоб удобнее усесться. — Я не мог бы подумать, что мой товарищ так поступил бы. Они с Борей хорошо ладили… Я, наверное, больше бы подумал на Надежду..        Шатен перевёл свои щенячьи, тяжёлые и прожирающие плоть глаза, которые смущают сильно, которые хочется расцарапать, выколоть и раздавить собственными зубами, но при этом хочется рассматривать их глубину и цвет. Хочется тонуть в этих глазах, хочется притягивать это бледное лицо к себе, просто потому что очи тянут. Если посмотришь на них раз, то они схватят тебя, как щупальца, захватят, начнут утаскивать на дно, до которого дойти невозможно. Ведь это самое дно Тушенцов тщательно скрывает, пытаясь улизнуть от разговора, юркнув от людей куда подальше.        — А ты? — С искренней любознательностью протянул парень, не отводя своих карих глаз.        — Тоже нет.        Кашин не смог продолжать вглядываться в коричневые жемчужины с черными крапинками, поэтому отвёл взгляд и смущенно уселся на калитку лошадиного стоила, подтягиваясь руками.        Ляжками он распластался по периметру дверцы, а руками придерживал себя, чтоб не упасть. Загон был пуст, ибо владелица этого местечка стояла за его пределами, фыркала, ушами дёргала и глаза сонно прикрывала.        Сама лошадь была, как конь, из мультфильма «Спирит». Рыжевато-желтая, с блестящей и короткой шерсткой, а грива и хвостик были черными, прямыми и ухоженными. Было видно, что она без дела не стояла. Лошадку видимо и холили, и лелеяли всячески. Да и вообще, выглядела она даже лучше, чем сам Данила, который сейчас сидел на калитке её загона. Она наверное подумывала, что он настоящий придурок.        Но больше интереса вызывал шатен, который продолжал тщательно соскабливать с копыт животного грязь. Гладил её, прислонялся к ней лицом, приобнимая. А та лишь на своем, на лошадином что-то ему отвечала.        — Твоя лошадь? — Вопросительно промурчал рыжеволосый, восхищаясь грациозностью и элегантностью кобылы.        — Нет. Борисов иноходец. — Снова с печалью вздохнул темноволосый, но от работы не оторвался.        Было видно, что с каждым упоминанием этих двух ему становилось хуже.        На удивление, но, если раньше зеленоглазому хотелось руками и ногами вцепиться в возможность посмеяться и поиздеваться над кареглазым, то сейчас он ему как-то.. сочувствовал? Ему хотелось утешить его, поговорить с ним по душам, чтоб ему стало легче. Хотелось побольше узнать о нём что-нибудь.        А ведь он манит к себе странно. И отталкивает, и манит. Что же это за человек такой…        — Ты скучаешь? — Вдруг выдавил из себя Даня, после недолгого, но неловкого молчания.        Руслан как-то удивился такому вопросу. Он хмыкнул, глазами поводил по Даниле, глянул на улицу, на лошадь, на своё тело. Он словно не знал куда себя деть от физиономии Рыжего, сидящего рядом.        Тушенцов знал и понимал, что выгонять словами бесполезно. А кулаками страшно. Вдруг ещё помрет этот хилый и высокий юноша. А если рыжеволосому всё равно на жизнь, то вот шатену её терять не хочется.        Он затылок чешет, мычит, губы кусает, глаза потирает.        Он весь изводится, движется, а Кашин лишь моргает, не понимая, что так сильно встревожило товарища.        — Да. — Чётко и ясно произнёс парень с прической «под горшок», щуря свои глазёнки.        Он почти всегда отвечал так немногословно. Только иногда, как сегодня, чуть ранее, мог пояснить свой ответ несколькими предложениями. Он в целом молчалив и тих. Предпочитает слушать.        Оба никак не продолжали этот диалог. Лишь свист ветра гладит по ушам.        Руслан просто не особо хочет дальше его вести, а Данила понимает, что эта тема здесь неуместна.       Уходя в свои мысли, слушая, как птицы поют на улице, зеленоглазый вдруг почувствовал, как совсем потерял равновесие и его дело понесло назад, за спиной. Тот пошатнулся и полетел вниз, в загон, приземляясь на сего, которое любезно было постелено для кобылы.        Приземлившись на позвоночник, слава богу, что приземление было мягким, Рыжий кряхтит от несильной боли, а глаза его зажмурены. Он приоткрывает их, подпирает себя локтями, а на закрытую калитку уже облокотился кареглазый руками, поворачивая головой, словно изучал Даню.        Вид у темноволосого, грубо говоря, пиздец какой измученный. Он бледный, словно поганка. А под глазами образовались громадные синяки фиолетового цвета, которые расплываются ниже к щекам. Нос чуть обгорел, немного красноватый — единственное, что украшает эту белесую мордень. А губы его, как и всегда, указывают вниз. Парень лениво поставил руку свою на калитку, а голову опрокинул на ладонь, зевая.        У Кашина складывалось ощущение, что юноша напротив не спал последние ночи, раз выглядит, как живой труп.        Только глаза у этого трупа настолько живые, что спутать их невозможно.        — Ты спишь вообще, зомби блять?        — Сплю.        «Не верится как-то».        Руслан калитку открывает, заходит в неё одной ногой, давая рыжеволосому знак о том, что пора бы ему отсюда улетучиваться, а то лошади, конечно, все равно, куда заходить, раздавит она его запросто.        Зеленоглазый вздыхает, глаза закатывает, встать пытается, да вся накопленная усталость так и тянет назад к колосьям.        Раздается скрип калитки.        Тут Кашин и увидел перед собой протянутую руку старшего, который непонимающе оглядывал рыжие копны волос.        — Давай, конёк, на выход. — Пошутил он, продолжая ожидать, когда товарищ зацепится за его руку.        Даня глазами подёргал, посмотрел, рот приоткрыл от удивления, а затем, без особого доверия, еще раз похлопал ресницами как-то озадаченно.        Вроде это обычный жест. Разве помочь встать стало походить на что-то странное?        Но почему-то у Кашина в голове забурлило всё медленным кипением, каким-то умиротворяющим и одновременно тревожным. Он не понимал, почему оба эти чувства так бьют по организму. Он чувствует себя куклой из сена, в которую вкалывают иголки. Только вот, ничего ведь не произошло?        — Ну? И что, ты долго так сидеть будешь?        Рыжий головой помотал, оскалился, хотел было что-то гаркнуть в ответ, но лишь вздохнул неуверенно и аккуратно подал свою ладонь, которая была незамедлительно сжата и потянута в сторону выхода, из-за чего тело Рыжего оторвалось от пола, поднимаясь на ноги, к Тушенцову.        Хватка не распускалась, пока рыжеволосый не смог полностью устоять на месте. В его сознании проносились странные силуэты, которые шептали что-то негромко, успокаивали.        Пальцы Руслана стали пластилиновыми, он расслабил их и аккуратно распустил руку, щекоча внутреннюю сторону ладони Дани, из-за чего второй лишь зажмурил глаза. Сам кареглазый уже вёл лошадку на её законное место, а зеленоглазый всё ещё глядел на него шокировано, смотря то на свою татуированную руку, то на парня рядом.        Стоило было закрыто, а темноволосый принялся убирать все вещи на место, попутно заглядывая к каждой лошадке и ероша их гривы.        Отойдя от своих мыслей, которые бурей проносились в голове, странные мысли эти, ни одна не откладывается в закромах разума, Данила головой помотал и последовал за Тушенцовым, желая расспросить его ещё о чем-нибудь.        Данила не мог понять самого себя сейчас. Он чувствовал ту самую неприятную и ноющую в груди скуку. Она тарабанила, разрывала и кусала душу, желая лишь одного: скрыться от всех в глубинке леса и никогда не выходить оттуда.        Ещё тем, как рыжеволосому показалось, довольно морозному утру, когда мертвое тело погружалось в яму, он не чувствовал абсолютно ничего.        А сейчас защемило внутри всё. Сейчас осознание более-менее смогло проявиться, начав плакать, растекаться в лужу тоски, сливаясь в камень, который падает вниз тела.       Хотелось упасть на кого-то и мимолетно почувствовать затишье под черепом, в этой розовой массе с извилинами. И, обычно, Кашин никогда подобного не ощущал. Его жизнь не переживала таких событий.        А тут у него… Никого и нет. Остался лишь один темноволосый, такой печальный, такой загадочный и глубокий.        Ему хочется упасть к старшему рядом и высказать все что он чувствует насчёт этой ситуации. Но улицы привили к нему эту боязнь показать себя. Поэтому он не желает открыть себя. Только если человек забудет все его слова и мольбы о помощи на следующее утро, чего не будет в случае с шатеном.        И именно в нём зеленоглазый видит отдушину сейчас, ведь они разделяют мнение.        Он просто знает, что, на самом деле, Тушенцов нежен.        Только эту нежность он узнал не особо правильным путем. Увидел и сорвал с неё платок, который тщательно закрывал её, он в виде серого волка из басни Крылова «Волк и Ягнёнок».        Свирепо и нагло, не думая о том, что наносит кому-то вред, он потешил свою жестокость, которая в тот момент угасла, словно свечу затушили мгновенным порывом воздуха изо рта.        «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать!»       А бедный кареглазый был ягнёнком, который барахтался как мог, выкручивался, но сдался, приняв свою участь.        «Помилуй, мне еще и отроду нет году!»       Было невероятно стыдно. Но извиняться тоже странно.        Ведь они все же не ладили. И, очень маловероятно, что ладить они начнут.        Из потока мыслей его вырывает желание затушить весь этот разгоревшийся костер, напоминающий тот самый, в котором сгорел Глеб.        — А лошадь у тебя есть? Собственная. — Резко спрашивает Рыжий, как-то усмехаясь.        Тот засветился, заискрился. Закивал довольно, даже глаза закрыл радостно как-то. Но улыбки все ещё не видать.        Он направился к загону с желтоватой лошадкой, грива которой переливалась на свету, а сама она напоминала лишь слиток золота, который мерцал в глазах у владельца, соблазняя.         — Это Злат. — Знакомит радостно кареглазый, погладив жеребца по голове, на что тот довольно зафыркал , припав мордой к руке владельца. — Мне его Антоний приволок с другой деревни.        — Кататься, значит, умеешь?        — Да. — Гордо отвечает парень, чуть поднимая кончики губ, смотря на коня.        — Научишь? — С издёвкой спрашивает Данила, опираясь на стенку загона.        — Иди к черту. — Отрезает Тушенцов, отходя от стоила и направляясь назад к полкам, где он и занимался уборкой.        А зеленоглазый прилип, как пиявка и кровь сосёт знатно. Он вроде издевается. Драконит снова. А вроде он просто хочет пообщаться и потушить пожарище мыслей.        — Чего, кстати, Надьку в жёны не возьмешь? — Хохочет рыжеволосый, хотя ситуация, про которую он спрашивал, была не особо приятной.        — Не смогу. — Спокойно отвечает темноволосый, расставляя всё по полочкам.        — А че? Ссышь?        — Она не может, минимум. — Объясняет юноша. — Они с Борей друг другу дали кровное обещание. Во время церемонии, они окрасили лица друг друга своей кровью. Это символ вечной любви. После таких «обещаний» ты не можешь выйти замуж или жениться на ком-то другом. Иначе и Бафомета подведешь, и своего спутника жизни.        Кареглазый вытянул ладонь вперед и черканул по ней большим пальцем, изображая порез от ножа.        Рыжеволосый поморгал удивленно, нахмурил брови и вздрогнул.        «Какими, блять, извращенцами надо быть, чтоб обмазываться чужой кровью, ещё и боготворить это…»       — И что, много людей так делают? — С брезгливостью протараторил вопрос Рыжий, язык высовывая.        — Если сильно любят.        — А ты? Сделал бы?        — Если бы сильно любил. А я не любил. Я не знаю, как это — любить. Но я бы знать хотел.        Они снова друг на друга смотрят. И льдом начинает покрываться и довольно теплый Кашин, который все айсберги скрывает внутри, но снаружи довольно озорной и весёлый. И, на этот раз, видит, как опускается в этот взгляд глубже. Как стоит в нём теперь по щиколотки. Но дальше, на самое дно, зайти не выйдет. Хозяин глаз не даст.        — По правде говоря, — Продолжает шатен, заливаясь привычным розовым румянцем, смотря на Даню. — я думаю, что я вовсе не могу чувствовать любви. Я несколько дней наблюдал за собой… Не чувствую я особого к девкам-то. Не знаю. Бафомет, видимо, взаправду запретил мне этого.        — Ты ведь этого не рассказывал бы кому-попало? — Спросил зеленоглазый странно голову повернув набок, как птица любознательная.        Он особо не размышлял. Не думал. Просто сразу же спросил.        Но они глядели друг на друга, ища какие-то грехи и неправильности, которые яро сейчас хочется залечить. И видит рыжеволосый в темных глазах-бусинках не только своё отражение. Он видит Руслана. Точнее, его малый, смутный и еле видный силуэт.        — Да.        — А мне почему рассказал?        — Доверяю.        И стало невероятно стыдно. Стало младшему тошно от себя. Стало плохо. Тоскливо, грустно, печально, скорбно, страшно, ужасно… Всё это перемешивается и с новой силой ударяет, когда Тушенцов, ещё больше краснея, отводит взгляд и рукой одной хватается за локоть другой.        Он выглядит невинно. Выглядит чисто.        И весь этот приторный запах конюшни, вся эта ситуация, эти глаза, эти звуки снаружи, это тело, стоящее рядом, эти мысли, эти воспоминания, проносящиеся со скоростью света, всё это подает в ноги и руки импульс. Даня делает всё на инерции. Ступает вперед, к старшему навстречу, руки раздвигает и заключает его тело в объятия, сгорбившись немного из-за разницы в росте и положим подбородок на плечо.        Тот странно стоит, лица его, правда не видно, а зеленоглазый руки свои зацепил в замок на его спине, да чувствует, как медленно снимается напряжение с темноволосого. Младший ощущает, как на его позвоночник положили холодные ладони, которые начинают греться, даже чувствуя тело человека рядом под одеждой. Шатен очень медленно и аккуратно проводит на спине юноши руками, вызывая столпотворение мурашек, которые друг за другом подымались, как солдаты.        Старший как-то странно прижимает к себе поближе Рыжего, будто чувствует тепло и согревается им. Он обнимается не особо умело, все ещё стоит в каком-то шоке и конечности его двигаются, как будто они механические и шестеренки заели, но это движение искреннее.        И чувствует Данила, как трясется человек рядом. Как стучат его зубы над ухом и как он боится.        Для Дани это попытка загладить вину с ещё того момента, в бане. Попытка показать себя со стороны ягнёнка. Беззащитного и боязливого.        Кареглазый резко отстраняется, лицо его красное, он глаз своих не поднимает, весь дрожит. Пятится, тяжело воздух глотает, будто это что-то большее, чем объятия.        Кашин не подходит к нему, не трогает.        А в глубине души вроде снова хочется разорвать и помучать этого человека. Он снова чувствует, как его разрывает, как он пытается не выронить обидную фразу.        — Для тебя че…       Он фразу едкую не успевает продолжить, не успевает впрыснуть свой яд в бледное тельце, как шатен быстро из амбара убегает.        — … Объятия, как секс. — Заканчивает свою же фразу рыжеволосый, наблюдая, как смущенный Тушенцов бежит, куда его глаза глядят.        А сам Кашин себя бранить начинает. Он снова не сдержал обидного, хоть и пытался всеми силами. Он как змея вновь пытался ядовито укусить, но промазал. И был этому невозможно рад.        А сейчас ему хотелось лишь с новыми силами и этой застоявшейся в руках морозностью окунуться обратно в мир, надеясь, что Руслан просто-напросто забудет весь этот день. Ему вроде не стыдно, а вроде и стыдно. Не может Данила объяснить этого странного чувства. Уж слишком темноволосый сегодня тянул к себе.        Но они оба друг другу доверяют.