Ты веришь в бога?

      Заря наступает быстро. Петухи кричат громко, настырно.        Сегодня день солнечный. Ветер дует и не жалеет, в теньке прохладно и хорошо передохнуть после работы.        На улицах много людей, особенно стариков. Они все кружатся около церкви и с раннего утречка ждут её открытия, дабы завалиться со всеми зеваками внутрь и совершить ежемесячную молитву.        По рассказам Руслана и Любви, Даня вообще узнает огромное количество информации про бога. Например: в основном молятся у костра и у Бафометовых могил, в церквушку приходят все только раз в месяц. Все должны быть в черных одеяниях, дабы не привлекать к себе никакого внимания, около двух часов находиться в белокаменной церкви и приносить рогатому богу очередные обещания и клятвы. На таких мероприятиях могут присутствовать все, начиная с двенадцати лет. Бедолаги-дети ещё и обряд какой-то совершают, чтоб точно понравиться Бафомету как личность и как тот, за кем следить нужно в оба глаза.        — Дай сюда свои ручонки-крючонки. — Дразнилась Люба, подготавливая нужные ткани.        Данила вытянул руки, на которых постепенно срастались прошлые раны, отвёл взгляд в сторону окна, которое было открыто для проветривания. В этот же момент старуха затянула бинты, заставив Кашина шикнуть от неожиданности и дернуть руками.        Кровь уже давно успокоилась, но Тамара строго-настрого сказала, чтоб юноша обрабатывал водкой укусы и завязывал бинты на руках крепко-прекрепко, чтоб кожа срасталась.        На лавке, в черной рубахе, которая на пару размеров больше, чем привычный размер шатена, сидит кареглазый, устало хлопая глазами и облокачиваясь о стену избы.        — Э-эх… — Заканчивает свои действия баба, хватаясь за плечи парня. — Тошенька мой, Тошенька…        Седая встает на носочки, еле дотягивается рукой на макушки веснушчатого и теребит рукой волосы, ероша их.        Руслан тихонько посапывать начинает, скатываясь с деревянной лавки, да будит его очередной петушиный крик, из-за чего темноволосый недовольно морщится и зубами щелкает.        У самого бледного тоже пару бинтов на руках есть. Пострадал он меньше, но полноценно восстановиться надо, после того, как тебя чуть не сожрали с потрохами голодные волки в лесу.        Люба бегает вокруг рыжеволосого, поправляет его черную форму, пальцами проводит по диаметру пуговиц, каждую ниточку зубами отрывает, дабы ничего лишнего не торчало. Она поправляет амулет зеленоглазого, крутит его в руках, разглядывает металл.        — Сынко, — Оборачивается к сонному юноше бабка. — милый мой, скажи мне, кулончик не особо грязный?        Шатен не встает с лавки, лишь голову подает вперед к младшему, издали смотрит на пентаграмму на шее и качает головой.        — Нормальный. Почистит после молитв.        Старушка соглашается, улыбаясь ласково, гладит по руке кареглазого и отходит от Кашина, рассматривая его со всех сторон.        — А ну, покрутись!        Данила закатывает глаза, цокает, поворачивается неохотно, будто стоит на рынке и с мамой выбирает себе новую одежду в детстве. А баба хихикает, хлопает в ладоши, жмурится, как дитя малое.        — Ну, жених! Тебе бы невесту найти! О-ой… Будут дети-то рыжие! А я их буду лелеять…        Тут же седовласая заулыбалась, превратилась в маленькую девочку, затопала ножками и румяном залилась.       Данила никогда не представлял себя в браке, а тем более не представлял себя с детьми. Ему это дело казалось чересчур ответственным и противным. Кто-кто, а он с детьми точно не ладит. Его чадо бы беспризорно шаталось по пыльным улицам, попробовало бы сигареты лет в пять, когда отец оставил пачку на комоде, а алкоголя хлебнуло бы через пару годиков, после первой выкуренной папирусной палочки.        Да и вообще, если бы Кашин вдруг стал мужем, то, с наибольшей вероятностью, лежал бы на диване пузом кверху, смотрел футбол, пил пиво из жестяной банки, а одежду менял раз в месяц. Не жизнь, а сказка.        — Руслану найдите для начала. — Мяукнул жалобно Рыжий. Он это не со зла. Случайно.        Тушенцов вопросительно взглянул на зеленоглазого, оскалился, хмыкнул, отвёл взгляд в противоположную сторону.        — А правда! — Подмечает старуха, скрипит, пока шаркает по полу, а затем лукаво на шатена глядит.        Тот голову назад отводит, ноги сгибает ближе к груди, поджимая их, закрываясь от внешней угрозы.        — Ты, — Гогочет бабка. — когда невесту себе сыщешь? Тридцатый год скоро пойдёт… Не уж-то по Таньке скучаешь?        Темноволосый молчит. Задумался. Ушел в свои мысли и переваривает все.        Сколько Руслан размышлял о своей любви? Сколько он спрашивал об этих щекочущих чувствах, чтобы просто понять, как это ощутить. Сколько раз он дергал рыжеволосого и пытался узнать всего понемногу…       Но он так и не понял это дурацкое понятие. Эту любовь.        Он не понимает что должно случиться, чтоб он её ощутил. Он не знает, расходилась ли она по его телу. Он просто не знает.        Бледнолицый слишком стеснительный, но при этом хладнокровный. Он, как Дане казалось, смог бы отсосать яд змеи в самом пикантном месте человеку, но не смог бы попялиться на грудь «просто так», просто потому что человек нравится. Кареглазый часто упоминал, что девицы — мастерицы на все руки. Но он лишнего слова о их красоте бы не обронил, на девушек не глядел, а на многие лица смотрел с безразличием.        Было несколько прекрасных девушек, которые, пока занимались своими делами, могли привлечь мрачный взор, вызывая своей пластичностью легкий румянец.       А о похоти можно и не начинать. Какая там физическая близость, когда морально не может додуматься?        Веснушчатый шатена до конца не изучил. Он знал, что товарищ без особой тоски говорил о той бабе из прошлого. Но не понимал, любил ли этот парень вообще. Или его сердце — ледяная глыба?       Старший поправляет свою черную рубашку, кладет подбородок на коленку, ногой иногда дёргает.        В доме не хватает лишь настенных часов, которые будут тикать громко, создавая ещё большее напряжение. Старуха ногой топает, брови вскидывает к началу лба, руки расставила по бокам, почти не моргает, давит своим существованием и своим вопросом сейчас на бедолагу, продолжая его ответ ждать.        Рыжеволосый чувствует, как внутри него в вулкане лава начинает закипать. Как дыма становится больше, как он поднимается огромными клубнями, взвивая в воздух, распадаясь на части. Ощущает, как пузырьки воздуха поднимаются со дна тягучей жидкости наверх, лопаются, создавая своеобразное хлюпанье. Стресс начинает скрежетать и терзать вены, тыкать палкой в разные уголки, создавая недолгие нервные тики.        Это давление действует и на зеленоглазого, словно он сейчас на месте Тушенцова. Поэтому Данила поправляет свою громадную рубаху, голову чешет, да говорит:        — Нам в церковь надо… Может пойдем?        Седовласая бабуля отрывает своё морщинистое лицо от физиономии товарища, кивает пару раз, подходит к лавке, хватает за воротник свою черную накидку и укрывает ею своё тело. Темная ткань поглощает светлые участки кожи, словно чёрная дыра.        — Пойдем-пойдем! Дай Бафомет, что тебя примет Бог! — Подмечает карга, выходя на порожек дома, откуда, точно маленький ребёнок, прыгает на сухую землю и идёт по тропинке к белокаменному зданию.        Шатен благодарно кивает, проводит ладонью по плечу Рыжего, сжимая руку где-то ближе к ключицам, устремляется вперед, отгоняя от себя неприятные мысли.        Веснушчатый на улицу выскакивает последним, прикрывая дверь за собой.        Лучи ультрафиолета тут же начинают жарить черные плечики рубахи, из-за чего Даня хмуро морщится и матерится себе под нос.        В церквушке должно быть намного прохладнее, чем в деревянном домике.        Народ полз к зданию медленно, в толпе можно было легко потеряться, тем более когда вся толпа состоит из людей в черных одеяниях. Но зеленоглазый намертво зацепился за рукав мрачного парня, следуя за ним.        Руки все ещё болели. Кашин не сторонник жалоб, никогда не признается, если у него что-то будет щемить, но переносить аффект от ощущений того, что из твоей кожи вытекает красная жидкость… Ему не хотелось. Поэтому он позволял себе поныть, постонать, если его раны вдруг заденут.        Кареглазый с особым интересом спрашивал как себя чувствует рыжеволосый. Всегда обращался с непривычной и звонкой интонацией. «Рыжий, мучаешься?» — Говорил он с ноткой юмора, в очередной раз выливая водку на ранения, от чего зрачки юноши делались узкими, из гортани вырывался хрип, а тело ёжилось.       Он не мучился, но глаза, полные естественной влаги, на лице делали вид тоскливый. Устремлялся взгляд точно в карие очи, рассматривал каждую частичку. Белок, зрачок, радужку, красненькие капилляры, ресницы рядом, движения этих замысловатых механизмов организма. Всё-всё, что связано с этим участком притягивало.        Эта зависимость посмотреть товарищу в глаза стала чем-то необычным. Каждый раз можно было увидеть нечто новое в коричневых кляксах. Это бывала злость, обида, радость. Эти хрустальные вещички являлись единственной заменой улыбки. Ведь только по ним можно было понять, рад ли парень.        Зелёные кругляшки следили за темными, наворачивали круги по лицу, а затем снова возвращались на привычное место.        Шатен всегда отвечал взаимным взглядом. Он старался не прерывать зрительный контакт. Это был словно телефонный звонок, по которому они могли передать свое настроение, свои чувства и переживания. Только вот они оба не могли пробиться в глубину глаз, из-за чего плавали где-то на поверхности. Перегородка в истинный мир ещё не сломана, но иногда начинает медленно трескаться.        Щенячьи глазки хлопали, щурились, расширялись, устало дёргались, провожали действия людей. Но если ухватятся за что-то — не отодрать ничем.        Так они и хватали друг друга за очи, будто споря: кто же первый прервет это мгновение и будет повержен в гляделках.        Наконец-то сожители оказались у самого входа. Они ожидали открытия массивных дверей, легкого холодка, который по спинке пробежит и волосы на теле погладит. Привычные лица, некоторых Даня знал, некоторых смутно, а некоторых словно впервые в жизни увидел.        — Данька! — Кличет его Давид, тот самый, который пытался выменять свою табакерку на фигурку Бафомета.        Рыжеволосый кивает, пожимает руку, чувствуя, как пот с ладони передается ему. Шмякающие звуки и скользящие движение с отвращением запомнились зеленоглазому, из-за чего он потряс ладонью, как только распустил рукопожатие.        — И тебе привет.        — Ты впервые молиться-то пойдешь?!       — Глупости! — Отвечает ему молодая девушка из толпы, имени которой Рыжий не помнит. — Как бы он сейчас варился с нами в одном котле, если бы в бога не верил? Он вон! Конь! Здоровенный. Не мог он не молиться ни разу Бафомету!        Давид усмехается, хмыкает и подмигивает Кашину.        — Ну тогда тебя ничем не удивить, ха!        «После того, как Глеб убил Бориса уж точно ничем».        Наконец ворота распахиваются. Сырой запах помещения, смешанный с ладаном, ударил в нос.        Кашина словно обдали холодной водой, он тут же задержал дыхание, не желая вдыхать обычный аромат из церкви, а позже открыл рот и принялся вдыхать весь кислород через уста.        Он уже отпустил руку Тушенцова, но взглядом зацепился за его макушку и старался не озираться по сторонам.        Но сложно было не отвлечься.        Данила никогда не разглядывал кирпичное здание. Оно казалось ему каким-то унылым, и он не примечал в нём ничего особенного. Но внутри оно по-настоящему невероятное: потолок был похож на огромный купол из миллиардов стеклышек. Сквозь разноцветную мозаику пробиваются лучи солнца, из-за чего здесь не требуется люстр или ламп. На полу вырисовывается рисунок из стеклышек, из-за отражения света. Кажется, это Бафомет, дарующий людям свет солнца. Рогатый и крылатый бог стоит, подняв свои женскую и мужскую руки вверх, а яркая звезда устремила своё тепло на людей, стоявших рядом.        Стоят лавки деревянные, но не такие как в домах, а со спинками. На каждой спинке выточена пентаграмма.        В самом конце здания, по центру, стоит что-то похожее на алтарь. Над алтарем громадная икона Бафомета, сидящего на камне по-турецки. В козьем лбу светит факел, руки указывают на месяцы, а черные крылья заполнили остальное пространство.       Висит что-то рядом с деревянной «сценой», но завешено темной тканью.        По периметру здания можно увидеть подставки с другими иконками поменьше. Каждая изображает разный момент: то Бафомет убивает кого-то, то ночью сражается с волками, то наблюдает с неба на народ.        Кашин, разинув рот, идёт вперед, а солнечные лучи слепят его глаза, но рисунок из прозрачной мозаики настолько очаровывает, что хочется, чтоб это было последнее, что когда-либо видели подлые и зелёные глазки.        Парня насильно кто-то усаживает на свободную лавку. Это был Руслан.        Жители так быстро занимали все места, что хотелось усесться рядом с кем-то знакомым. Поэтому Даня не злился на кареглазого, а лишь кивнул ему в знак благодарности. Осмотрелся по сторонам.        Кругом разного возраста персоны. Есть и пожилые, и дети, но больше молодых и взрослых. Они все выглядят очень оживленно. Разговаривают о своем, смеются, улыбаются. Криво поднимаются уголки губ и у рыжеволосого, когда он увидел Тамару, которая последнее время впала в вечную тоску и сожаление. Она постоянно носилась с Надей. Сейчас она без неё, лишь с Ванькой, держит его за ручку, усаживает на лавочку мальчишку, и улыбается цыганочка во все зубы. А на ней ни одного украшения кроме подвески с бафометом. Черные волосы аккуратно заворачиваются у плеч, рассыпаются. Её загорелые руки закрыты накидкой, но конец ног, лодыжки, видны, ведь юбка их не закрывает.        Интересно, а где темноволосая Надежда?        Хотя, это и неважно.        Позади Руслана и Данилы расположились Любовь, Иван, Михаил и Пётр. Мужчины бурно что-то обсуждают, руками вскидывают, слюни летят изо рта чьего-то.        А на другой стороне лавки, оккупированной Рыжим, уселась Елиза с другой девушкой — Машенькой.        Машенька представляла собой стеснительную барышню, которая постоянно утыкалась носом в свои белые волосы до плеч, краснела и хлопала длинными ресницами. За ней бегало много парней, каждый пытался удивить очередными стихами или цветами, но она не принимает ласк, боясь, что того, кого она выберет, убьет один из поклонников, как это сделал Глеб с Борисом. В дрожь бросает от того, что люди не могут отойти от этого убийства. Как и зеленоглазый.        Наконец-то балаган утихает. К алтарю подходит Хригоров, открывает толстую книгу, складывает ладошки перед собой, щурит глаза и начинает монотонным голосом читать молитву.        — Пред Владыкою неземным, что открыл нам глаза на мир и его несправедливость,        пред тем, кто исповеди проводил, Грешные наши души отмывал, брал на себя весь удар врага окаянного, пред тем, кто провёл нас на путь истинный, кто показал нам, как быть едиными и просвещенными, кто славною речью своей наши сердца очистил, кто избавил нас от бесов в пустой голове, встаем мы на колени и молим тебя, Бафомет Всемогущий и Мудрейший, сжалься над нашими бренными телами, помилуй наших детей, своих последователей, не гневайся на народ свой лукавый и непослушный, выслушай же нашу просьбу, Господь наш Великий, рабов своих грязных, направь свой взор на нас, на наши дела и проказничества, избавь нас от смертей, от предателей, неверных тебе, даруй нам, грешным творениям твоих рук, больше здоровья, силы и справедливости в тяжелом мире, да пусть каждый, кто осмелится сказать что-то против тебя, Боже наш спаситель, пожалеет о сказанном слове.        Аминь.        Люди принялись креститься. Не как обычно, а вычерчивать пентаграмму двумя пальцами, делать так, как учил шатен Рыжего в первый день.        Кашин повторил действие, сложил под конец руки у груди, наклонился к коленям, повторяя все за темноволосым, шептать несуразный бред начал, проговорил заветное «Аминь». От всех этих движений Кашину начало казаться, что он сам в бога верит уже всю жизнь, раз с трепетом особым извивается.        — За преданность к собратьям своим, к своим товарищам, к ближайшим людям в жизни вашей, будьте добры окончить молитву благодарностью к близ сидящему.        Веснушчатый повернулся к бледному, тот уже ожидал вопросительного взгляда, поэтому сам взял все действия в свои холодные руки, схватился за подбородок сожителя и коснулся теплых щек своими ледяными.        Несколько секунд они просидели так неподвижно, а далее Руслан скользнул назад по щеке, заставляя Данилу вздрогнуть от перемен в температуре кожи.        Персиковый румянец блистал на личике, но быстро пропал, как только Тушенцов потряс головой и откашлялся.        Даня разглядывал лицо юноши, а затем потянулся рукой к его шее, дабы поправить загнувшийся воротник черной рубахи.        Кто бы что не говорил, как бы странно это не звучало, но Кашину в голове все кричало сделать какой-нибудь комплимент товарищу. Чёрный цвет так подходил мускулистому сожителю, что кареглазый, одетый в темную рубаху, стоял наравне со стеклянной мозаикой на потолке. Эта мысль пугала, но одновременно притягивала.        «По-гейски думаешь!» — Орет законсервированная часть Рыжего.        «Порядок, ты ж его не целуешь и не трахаешь…» — Успокаивает другая сторона.       — Тебе очень идёт эта рубаха. — Наконец выдавливает из себя зеленоглазый, поправив черненький воротничок.        Шатен нервно дёргается, немного румянится, как девчонка, но в лице не изменяется.        — Спасибо, Рыжий.        — Данила Кашин! — Резко и выразительно кричит священник, поднимая свой взор.        Рыжеволосый поднимается, слыша скрип лавки в абсолютной тишине, смотрит в морщинистое лицо и ждёт.        — Впервые мы увидели тебя в Июне, в месяце теплоты и солнечного света. Сегодня начало нового месяца. Начало жара и пекла. Обязуюсь тебя освятить, да показать пред Богом, ибо не знает он тебя точно. Будь ты храбр и силён! Ты не дрогнешь, если ты настоящее Бафометово Дитя!        Старик пригласительно кивнул и отодвинул алтарь немного в сторону.        Даня бросил последний взгляд на бледного, но тот лишь вздохнул, стыдливо посмотрел вправо.        «Это что ещё за хуйня…»        Веснушчатый зашагал к концу помещения, поднялся на небольшую возвышенность, встал по центру и нервно глянул на седого.        Тот взял красивую металлическую чашу, протер её тряпкой, поставил на столик рядом, двинулся к предмету, завешанному черной тканью.        — Да прибудет свет.        Он сдернул резко покрывало, обнажая то, что было под её мягкими волокнами.        Труп, тот самый труп, который Иван нашел в лесу. Он был подвешен за руки, которые были перевязаны цепью. От тела воняло трупным запахом, с жужжанием рядом летала муха, садилась на лицо, трогало его своими лапками, бегала даже по глазу, который был покрыт белоснежной корочкой.        Ужас и паника накрыла зеленоглазого, когда Хригоров вынул из своего пояса кинжал, взял чашу, воткнул лезвие в живот мертвого. Нож прошел как по маслу, кровь начала небольшими каплями стекать по ручке оружия. Священник вытащил клинок, а затем поднес к ране чашу, заполняя её красной жидкостью. Металлический привкус появился на языке, хоть Даня и не попробовал сукровицы. Он с отвращением наблюдал за кровожадным мужиком, слышал, как вещества с тихим журчанием становится все больше, видел, как из трупа вытекают последние капли. Запах тухлятины выворачивал младшего наизнанку. Ему хотелось прямо здесь и сейчас прочистить свой желудок и выбежать из здания с воплями. Он ищет Тушенцова, но тот виновато прячет глаза. Он не рассказал про это, блядь.        Илья подходит сзади, еле дотягивается до макушки юноши, опускает его на колени, шепчет под нос что-то, а затем начинает выливать струйками кровь неживого на голову Рыжего.        Мурашки пробежали по коже, создавая самый настоящий ураган. Он слышит, как капли пролетают мимо его уха и разбиваются о пол. Он чувствует, как бордовая вода впитывается в его волосы, насыщая их ярким цветом, делая их еще более рыжими. Он видит, как с его век, словно слёзы, катятся круглые шарики гемолимфы. Он дышит тяжело, часто, из-за чего в ноздри попадает жидкость маленькими частичками. Смешанная вонь от крови с трупной ударяют по голове, разбивают черепушку, учащают сердцебиение. Зеленоглазому мерзко и противно. Ему кажется, что это его кровь и из него что-то вытекает. Каждый шорох, каждый звук становится громче. Рябь перед глазами, волны, всё сильно плывет, глава кружится, перед мозгом появляются какие-то мотыльки и звездочки.        Вещество впитывается в черную рубаху и мокрая одежда касается тела веснушчатого, из-за чего он дёргает глазом, открывает рот и не шевелится больше.        Слышен скрип в противоположной стороне, лучик света, затем дверь закрывается, и быстро перебегают через церковь к свободной лавке две фигуры.        Данила не зацикливается на этом и просто смотрит сквозь всего. Он словно в пространстве, не понимает где он и что он, а дыхание и сердце настолько быстрые, что кажется, что либо легкие, либо орган, качающий кровь, сейчас остановятся, и Даня замертво упадёт головой вниз.        Внутри нет ничего, что было раньше. Нет жестокости, нет совести, нет недоверия. Только страх с выпученными глазами и трясущимися ручками.        «Какого хера ты вообще здесь находишься?! Тебе не хватило волков?! Ты решил ещё испытать свои нервы на прочность?!» — Кричит что-то в голове.        Зеленоглазый весь дрожит, ему хочется упасть, ибо перед очами все так плывет…        Внутри словно взрываются снаряды, которые с новой силой дергают и разрывают новый нерв, заставляя гормоны работать ещё интенсивнее. Его сердце с бешеной скоростью стучит и скоро выпрыгнет из груди, оставляя пустое место под ребрами.        Глаза беспорядочно носятся по первым рядам, где с воодушевлением смотрят на Рыжего много пар глаз, молятся. Им нет дела до чувств юноши, для них это самый обычный обряд, ничего нового.        — Еси ты являешься собратом нашим, еси Бог не отвергает тела твоего грязного, еси ты не боишься встретиться лицом к лицу с главной опасностью нашей — противниками веры, то переборешь любую ситуацию с кондачка. Умойся кровью неживого, дабы побыть с Бафометом ближе, послушай своего отца-родителя, не перечь ему, да окстись пред Владыкою!        Хригоров наливает остатки жидкости точно на лоб рыжеволосого, из-за чего его лицо окрасилось в вырвиглазный оттенок, а глаза начали заливаться чужой сукровицей.        Даня смотрит на свои ладони, на них моментально скатываются капельки крови, но он не желает размазать бордовую воду по щекам, по носу, по подбородку. Он желает уйти прямо сейчас отсюда.        В нос ударяет запах ещё сильнее, который выбивает окончательную дурь, но в чувства немного приводит.        Это нечто хуже, чем самоубийца, кровь которого распределилась по телу юноши. Это нечто иное. Нечто ещё хуже.        Данила смотрит вдаль из последних сил, пытается приметить то, от чего запах так яро расходится по помещению. Но замечает лишь людей, которые не имеют права оторваться и прервать церемонию, но от вони морщатся и закрывают нос.        Вдруг взгляд упал на то, от чего распределялся «аромат».        Это был Борис.        Его ужасно разложившееся тело, где плоть была содрана, кровь запеклась на груди, вместо глаз дыры, в одной из которых кишат белые опарыши, грызущие остатки мяса.        Черепушка обнажилась и пожелтела. Волос нет, они все выпали. Лишь какие-то особо сильные части остались, например, его усы, напоминающие француза и пару проплешин на голове. Проплешины не с залысинами, а наоборот, с волосами.        Он сидит на лавке и черными пустотами смотрит прямо в Данилину душу, из-за чего рвотные позывы работают сильнее и Кашин инстинктивно закрывает рот рукой, дабы из него не полилось веществ из желудка.        А рядом с мертвым сидит виновница торжества — улыбающаяся Надя, которая уткнулась в оставшуюся плоть на шее мужа, гладит его кости и обнимает. На ее тело начинают переползать личинки, но она лишь мурчит, смотрит на супруга и плачет от счастья.        — Мой Борюша, мой, только мой.        Её пальцы стерты в кровь. Все в грязи.        Она раскопала могилу мужчины и притащила его гниющий труп с собой.        Хригоров читал свою мантру, закрыв глаза. Он даже не видит этого.        Внутри у Дани произошло извержение вулкана. С него стекают не только капли крови, но и капли пота. Волосы налипли на лоб, впитывая красную влагу.        Зеленоглазый смотрит на шатена. Тот непонимающе закрыл нос рукой, словно прищепкой. А зрачки младшего начинают указывать назад.        Темноволосый сразу понял товарища, двинулся к краю лавки медленно, спокойно посмотрел назад, а затем в ужасе вернулся. Он не поверил сначала, не могут ведь мертвые вернуться… Старший потёр глаза, ущипнул себя, снова посмотрел назад, принялся судорожно кашлять, словно из него бесы выходят.        — Надя! Труп раскопала! — Срывается с уст Тушенцова, после чего Данила не выдерживает запахов и из его рта принимаются вытекать отвратительные и тянущиеся слюни, смешанные с желудочным соком — с утра он ничего не ел.        Хригоров тут же заканчивает свою мантру, люди с разных рядов устремляются назад, принимаются разнимать девушку и труп, но она намертво вцепилась и как тигр рычит.        — Отпустите! Не трогайте! Это мой любимый, мой Боря, вы не заберете его у меня!        Безумная кусается и борется за «жизнь» мужа, бьёт всех руками, дёргается, как бешеная, а главное — визжит, как мышь, которую схватила кошка.        Мертвого забирают от неё, но в её руке остаётся кусок его плоти, который размяк и перестал быть таким крепким. Она начинает рыдать, но её удерживает Иван.        Подбегает её сын, тормошит мамину юбку, кричит ей что-то, а с трупа его папаши продолжают выпадать куски и личинки червей трупных.        — Маменька! Прошу тебя, успокойся! Папенька умер, ты тревожишь его душу!        — Заткни поганый рот свой! — Кричит она ему в лицо, безумно дергаясь.        — Матушка, прошу, я же твой сын, я Ивашка!        Она продолжает рыдать, царапает отросшими ногтями седого Ваню, отталкивает его и бежит к бездыханному. Она сбивает с ног мальчишку, из-за чего тот падает, обезнадежено смотрит на мать и отползает назад.        — Черти! Пустите меня к мужу!        — Боремир умер! — Кричит ей Иван, снова отдирая её руки от трупа. — Он погиб, его убили, ты меня слышишь?! У тебя есть сын Ваня, который нуждается в твоей любви и в ласке, ты должна двигаться вперед, Надя!        Темноволосая воет, её голос дребезжит, словно она поет на высоких нотах, она беспорядочно дёргается и бьёт всех окружающих. На её голове нет нескольких клоков волос, она вырвала их руками в истерике. Её ноги исколоты чем-то острым, будто она втыкала себе в кожу иголки для шитья.        — Он мне никто! Никто-никто-никто!        Кашин снова смотрит на бывшего товарища.        Тело безжизненно опустило голову и конечности, от него отрываются небольшие кусочки оставшихся мышц, кости трещат и рассыпаются. Челюсть повисла, показывая зубы с налетом. Одежда на нём, будто мешок. На пару размеров больше. Она вся сожрана какой-то букашкой, всюду дыры и нитки торчат.        Все суетятся около семейной пары, а рыжеволосый продолжает сидеть на коленях на небольшой платформе и отряхивает себя от гемолимфы, выжимает одежду и волосы, рукавами обтирает вещество на лице.        Единственный, кто подошел к нему, а не к толпе — Руслан.        Он был сильно озадачен, изнемогал от вони и шума, который эхом разносился до потолка. Казалось, что эти крики сейчас разобьют стеклышки сверху и картинка будет уничтожена.        Тушенцов без слов хватает Данилу за руку и они медленно, пытаясь не быть замеченными, скрываются за массивными дверьми-воротами.        Приятный летний запах тут же дает возможность вздохнуть полной грудью. Желудок перестал биться и пытаться вытошнить всё, что в нём плавало. Свежий кислород прочищал мозг от ужасов.        — Блять.. Почему ты мне про эту хуйню не сказал… — Устало тянет зеленоглазый, рукой касаясь белых кирпичей и снова откашливаясь и отхаркиваясь.        — Я не знал, что это произойдет.        Кашин развернулся к стене спиной и скатился по ней вниз, приземлившись на задницу. Достал из кармана штанов свою табакерку, нюхнул табаку и начал отходить от произошедшего.        В этот же момент из церкви выволокли Надежду и труп её мужа. Женщину потащили в её дом, а тело в лес, обратно закапывать.        Позади всех шагали хрупкие девицы, ахающие и падающие в обмороки, а рядом, стараясь за всеми успевать, бежали дети, в основном любопытные мальчишки.        — Пустите! Нет! Это мой муж! Отпустите!        Надежда плакала, сдирала со всех кожу, дергала за волосы, выдернула пару седых волос из макушки Ивана, который злобно рычал и тащил её в избу.        — Сумасшедшая. — Шипел он на неё.        Хлопок двери и всё утихло, оставляя все крики в пределах дома.        Кашин начал пытаться оттереть от лица кровь, мазал жидкость по периметру, еле поднимая больные руки.        — Посмотри, у меня что-то осталось?        Тушенцов спокойно подошел к Рыжему, присел на корточки, спрятал руку в рукав и принялся впитывать тканью остатки бордового вещества.        Он делал все не спеша, осторожно, в какой-то момент сел на колени, двигаясь ближе к коже, дышал на нос, губы, щеки. Его глаза были сосредоточены на сожителе. Он облизал свои губы, старательно двигая рукой, ладонью обхватил мокрую маковку, двигая ею в разные стороны, дабы вытереть веснушчатого до блеска.        — Теперь нет.         Он снова вздохнул в лицо парню и, как-то неловко, пытаясь сделать это не нарочно, погладил шершавую щечку парня.        Они остались сидеть в таком положении. Данила от бессилия, а намерения шатена непонятны.        — Надя вчера исколола себе всю руку иглой, когда пыталась шить. Она вырезала на коже «Боря» и бросалась на всех. Я пытался её успокоить, — Начал монотонный рассказ кареглазый смотря точно в зелёные очи. — но она набросилась на меня с ножом. Благо не успела ничего сделать, слабее всё-таки.        — И вы не говорили это Хригорову?        — Об этом знают только Я, Ваня, Тамара и, теперь уж, ты. Хригоров бы казнил её уже раз десять. Безмозглый дед. Тамара побоялась докладывать это кому-то. Попросила меня молчать.        — А мне чего рассказал?        — Ты знаешь ответ на свой вопрос, Рыженький.        — Рыженький?        — Ты выглядишь не на взрослую лисицу, а лишь на щенка. Полноценно до Рыжего не дотягиваешь.        Темноволосый усмехнулся и, вставая на ноги, протянул руку Дане, помогая ему встать.        Они начали двигаться к дому. Тихо, вслушиваясь в каждый звук.         Около дома Нади сидело несколько человек и её сын. Он был напуган, тосклив, уткнулся лицом в коленки и ждал, когда закончится ураган, который начался в избе.        Со скрипом отворилась дверь в дом юношей. Бледнолицый, вваливаясь в деревянную комнату, уселся за стол. Кашин последовал за ним, усевшись напротив.        Тишь. Только скрип половиц и ветер за окном.        Опустошение. Страх уже отступил. Перед рыжеволосым лишь шатен, который пробегает глазами о каждому сантиметру и не отрывается от своего товарища.        — Знаешь, раньше всегда было мне неспокойно. Я не находил себе никакого места, постоянно искал чувства, притягивал всё за уши. — Медленно мямлил Тушенцов. — С тобой я ощущаю какую-то безмятежность. Извини, что не предупредил тебя ни о чем. Я не хотел тебя подставлять.        Даня устало улыбнулся, закрыл глаза и упал подбородком на руки.        Они услышали визг из соседнего дома, наверное это кричала Надя. Руслан быстро закрыл ставни и в избе стало темно.        Кашину безумно хотелось очистить себя от этой грязи, которая таилась в его мокрых волосах. Скоро влага высохнет и пряди станут тяжелыми и твердыми, как палочки дерева.        — Не зажигай свечу. — Попросил сонно зеленоглазый, положив щеку на ладонь.        — Как думаешь, — Не унимался темноволосый. — Надя и Боря — пример отличной любви?        — Ну… Когда Борька был жив — да. Сейчас — нет.        — Так странно. Ещё недавно я видел их вдвоем такими счастливыми.        Молчание. Лишь скрип пола в темноте.        Бледнолицый двинулся к полке, где стояли бутылки спиртного. Взял одну за горло, зубами отодрал пробку и влил в себя глоток, морщась.        — Блять, если ты, Рыжий, умрешь, — Откашливаясь, уже не особо трезвым голосом говорит шатен. — то я буду как Надька. Я с ума сойду, раскопаю твою могилу и упаду туда, лишь бы не оставаться здесь одному. Не уходи. Прошу тебя.        — Не собирался.        Снова молчание. Только слышно, как бледнолицый вновь отпивает небольшую дозу горючего, которое катится по горлу вниз и попадает в пищевод.        — Я не понимаю, что ты делаешь со мной. Ты меня, ярохвост эдакий, притягиваешь к себе, но при этом ты иногда черт последний.       — Наверное, мы люди по судьбе?        — Я не знаю.        Сегодня кареглазый очень разговорчив. Он говорит все так откровенно. Что тепло на душе разливается и хочется слушать вечность эти гавкающие слова, которых он связать не может. Голос у него какой-то громкий. Но к барабанным перепонкам доходит, как шелест листьев.        Зачем случился весь этот день? Противный, ужасный день. День, который вновь прижал рыжеволосого к бетонному полу и разбивает нос об него. День душит его, ломает кости, топором расчленяет и из брюха достаёт органы. Этот день достал кишечник парня и повесил его тело на нём.        Но этот же день дал ему возможность понять, что здесь не всегда и все друг другу так доверчивы. Не все здесь так сплоченны и дружны. Все как и в городе.        Тамара и Руслан желали скрыть выходки Надежды.        Надю не интересует её чадо, как и остальных не интересует её любовь.        Хригорова не интересует люд. Его интересует власть.        Они все имеют свои пороки. Они все от чего-то отказываются, дабы приблизиться к самовлюбленности. Они не желают контактировать с кем-то иногда и некоторых за спиной поливают грязью.        Это делало Кашина неуверенным в себе. Он ещё больше боялся довериться кому-то кроме Руслана. Он не знал, а стоит ли вообще о чем-то говорить с этими людьми. Они кровожадны и проливают невинную кровь. Они уродливы и лицемерны. Смеются, пока твои глаза закрыты. Смеются над тобой. Ползучие гады, желающие не видеть того, чего они не хотят лицезреть.        В целом, добиться абсолютного мира и гармонии, как желал Джон Локк, невозможно. У всех есть естественные права, но они всегда будут либо делаться меньше, либо делаться больше. Абсолютного равноправия добиться невозможно, когда кто-то взял над тобой контроль.        Всем доверять нельзя.        Тушенцов подтвердил это. Они взаимно доверяют друг-другу всю информацию. Они чувствуют то, что происходит у них внутри.        Это заставляет шевелиться и идти вперед, заставляет стараться над собой усерднее, дабы не предавать своего товарища. Нет, не товарища.        Друга.        Руслан его друг.