Ты веришь в бога?

      Тёмная и непроглядная ночь, когда где-то вдалеке собрались громадные хмурые тучи, гремит гром, аж земля содрогается.        Сегодня будто все чёртики выбрались из глубин и заполнили небо своим присутствием, напевают свои песни, дёргая тонким хвостом.        На пороге избушки, где чернота поглотила все стены, стоит маленький мальчик с тёмной маковкой.        Он смотрит прямо на Данилу. Смотрит, хнычет и молчит.       Перед этим он открыл тихонько деревянную дверь, стараясь не разбудить никого, но сквозняк быстро хлопнул ею, создав много шума.        — Ванька? — Сонно шепчет Кашин, пытаясь прийти в себя ото сна. — Это ты?        — Я.        — Что случилось?        — Мама себя убила.        Земля ушла из под ног. Сон сразу же сняло рукой. Даня потряс своей головой, потёр глаза, подскочил с примятого к полу сена, начал будить Руслана.        — Сука, вставай! Вставай!        Шатен неохотно распахнул свои щенячьи глазки, ночь всё-таки. Он хотел язвительно гавкнуть или рыкнуть на своего друга, но его прервали:        — Там какой-то пиздец с Надей, быстро вставай!       На лице появилась гримаса ужаса, паники и страха.        Глаза уменьшились в несколько раз и стали похожи на совсем маленькую пчелку.        Кареглазый начал подниматься, отряхиваться, но Рыжий уже выбежал из деревянного домика на прохладную улицу.        — Шо случилося?.. — Зевая, спрашивает Любовь, пугаясь громкого скрипа дверцы.        Но Кашина уже не видать. Он несётся по тропинке, обгоняя Ивашку, слушая порывы ветра, который хлыстом бьёт по щекам, делая их красными. А где-то вдалеке бьёт молния по пустошам, по деревьям, поджигая всё вокруг. Начинает шкрябать маленький дождик, создающий эту жуткую атмосферу.        Деревянный дом находился не очень далеко, но путь до него казался вечностью.        Как спокойно и тихо произнёс эту страшную фразу мальчуган. Он не дрожал, не кряхтел и не плакал. Лишь хмыкал и шмыгал носом. Глаза малыша Даня увидеть не успел, но этот голос, детский и такой кошмарный голос, который бьёт по барабанным перепонкам, словно пуля из пистолета, забрался в его голову, пытаясь разбудить все чувства в голове.        Кроме Совести, которая и удерживала голову Рыжего в порядке, часто парня начал навещать не особо приятная эмоция — страх. Это колющее чувство, которое ударяет по голове, создавая волну, из-за которой сердце укатывается в пятки, появляется не только из-за физических угроз, но и из-за внутренних. Он не терзает и не мучает, как это делает Совесть, он лишь может уколоть иголочкой по одной части головы, а нервы сами по себе начинают работать, вопить и ныть. Что уж говорить о кровавых разводах перед глазами, которые до сих пор прилипли к взору рыжеволосого. Та чаша с веществом все ещё звучно соприкасается с морщинистыми руками старика, а затем наполняется кровью умершего. На устах все ещё дрожит эта капелька гемолимфы, которая всасывается внутрь глотки и делает с организмом Кашина вещи странные.        Зеленоглазый никогда раньше не боялся. Он мог бояться из-за инстинктов, но не боялся за людей. Он решал все в одиночестве и был отрешенным он семьи. Между свободой и семейными узами, где тебя могут любить и хвалить, он всегда выбирал первый вариант, когда может курить сигареты в перемешку с дешёвым и палёным коньяком. Его не волновало ничего.        «Вы… Можете мне помочь?» — Хрипела девушка с серьёзными ранами по телу, когда Данила стоял на перекуре у очередного клуба. Вероятно её изнасиловали.        «А нахуй пойти не хочешь?» — Абсолютно хладнокровно отвечает юноша, выдыхая едкий дым в атмосферу, сминая сигаретку и выкидывая её на асфальт.        Его не интересовало что с человеком напротив, не интересовало сильно ли ей больно. Будь рядом персона с бензопилой, пытающийся распилить барышню на четыре части, веснушчатый бы и не дрогнул, продолжая затягиваться папирусными трубочками, ведь не боялся.        А сейчас, по странной ему причине, он боится.        Боится не за свою шкуру, его не страшит все ещё смерть.        Он боится за другого человека, чужого человека.        Добегая до избы, он был немного промокшим, ведь дождь усиливался и тарабанил по крышам знатно. Скоро расплывутся дороги и превратятся в месиво из кашеобразной гущи.        Он дёргает за расписную ручку, дверь открывается и наступает тишина.        За окном всё сильнее гремит гром, закрывая кудрявыми и серыми облаками луну — единственный источник света, кроме нескольких факелов, а в маленькой и деревянной избушке тьма тьмущая.        Ступает босыми ногами на пол, а доски чуть прогибаются под его весом, слышен их еле заметный треск, совсем несильный.        Перед его глазами расплывается чернота, в которой видна лишь рябь сливающихся оттенков серого. Он опирается о стену, чуть ли не падает, спотыкаясь об лавку, да слышит, как что-то стекает, падает с противным, склизким звуком.        Рыжий не смеет идти дальше. Он пытается рассмотреть окружающий его мир, пытается сфокусировать зрение, чтобы лучше видеть в темноте. Он не знает чего ему ожидать, он не знает что ему делать. Его голеностопы будто связали между собой тугой веревкой, а её привязали к двери, как собаку к будке. Зеленоглазый видит «барьер», через который не может переступить, чтобы пойти дальше. Этот барьер — страх.        Неизвестность его пугает. Нагнетают приглушенные капли дождя за окном, которые ритмично барабанят по деревяшкам.        — Надя? — Почему-то спрашивает рыжеволосый, не ожидая никакого ответа. Хотя ему хочется верить, что сейчас ему ответят.        Сзади кто-то приближается.        Промокший Тушенцов врывается в хату и, застав своего друга остолбеневшим, качает головой.        — Что с ней? — Обеспокоено спрашивает Руслан, отряхиваясь, как собака.        — Я не знаю.        — Ты ещё не проверил?        — Тут очень темно.        Шатен, находившийся чуть позади Данилы, хватает ладонь веснушчатого и, словно притягиваясь к ней магнитом, идёт вперед.        Кожа соприкасается, проводят конечности электроток, импульсы пробегают по телу, заставляя посмотреть на темноволосого.        Тот слишком сосредоточен. Слышно его чуть нервное дыхание, которое он пытается успокоить и уравнять, но мало что выходит.        Даня медленно проводит большим пальцем по тыльной межкостной мышце товарища, пытаясь ободрить его.        Бледнолицый опускает голову, восстанавливает своё состояние, поворачивается на сожителя и кивает ему.        Далее он осторожно выходит вперед, отпуская кисть, движется медленно, проезжая ногами по полу.        Света нет никакого, поэтому двигается он лишь наощупь, стараясь выйти к нужному объекту.        Резко наступив на что-то странное, что издало чмокающий звук, Тушенцов немного изменил траекторию пути.        В дверях стоял малыш-Иван, смотрел тоскливо, но с ужасным любопытством. Было ощущение, что там, в объятиях чёрной дыры, сидит не его мать, а незнакомка, уснувшая от усталости.        Шатен наклоняется вперёд, почувствовав нечто тёплое перед собой, трогает, щупает, гладит человека, пытаясь хоть что-то узнать о состоянии девушки.        — Надя-я? — Певуче мурлыкает парень, натыкаясь на субстанцию мокрую и тягучую.       Резко бьёт молния неподалёку, давая недолгий лучик света, который осветил комнату и снял темную шаль с женщины.        Этой секунды хватило, чтобы рассмотреть её.        Рыжеволосый мог детально описать Надежду.        Она сидит на полу, спиной подпирает стену, с её подбородка стекает струя крови, которая полностью окутала нежную шейку. С её рта тянется смесь слюны, сукровицы и какой-то кашицы из трав. Задняя часть головы, где волосы скатались в ужаснейшие колтуны и выглядели небрежно, была пробита насквозь, как и место под нижней челюстью. Рядом с ней лежит ружьё, которым отбивались Руслан и Даня от свирепых хищников. На стенах видны брызги бордовой жидкости, которая заполнила весь угол, но самое жуткое — ошмётки серой субстанции, которые валяются рядом с девицей. Это мозг, который разлетелся от, вероятнее всего, выстрела. Он оставил неприятную слизь. В этой жидкости мозг плавает в черепушке. Теперь он плавает снаружи.        Её ноги подогнуты в коленях. Юбка немного приподнята, выставляя ляжки напоказ. Руки хаотично лежат поодаль тела, разогнув все пальцы в фалангах.        Её лицо выглядит плохо. Открытые глаза, отвисшая челюсть, окровавленные щёки, маленький и миленький носик, из которого хлынула кровушка.        Некогда жена и мать неописуемой красоты превратилась в изуродованного монстра из басен.        Она не смогла выдержать.        Её сознание взрывалось, давилось беспощадной тревогой. Голова раскалывалась на две части, откуда лилась любая жидкость. Она делала отчаянные шаги, надеясь, что это поможет.        Сейчас части её соображающей силы разбросаны по дому, оставляя за собой кровавые следы.        Кареглазый застыл, даже дышать перестал. Эта секунда, лишь этот крошечный отрезок времени… Это повлияло на всё.        Ночь стала холодной. Превратилась из дьявольских плясок в грустные молитвы херувима. В голове заработали шестерёнки, начал проигрываться женский плач навзрыд, когда у девицы отобрали её счастье.        Одно лишь действие, сделанное чужим для неё человеком, сломало, разрушило её жизнь. Один лишь поступок полностью загубил её.        Внутри неё начал расти шепчущий голос, который делал из неё живого мертвеца.        Сначала исчезла её миловидная улыбка, появились синяки и опухли глаза, затем морщины начали наполнять лицо, а волосы закручиваться в неясные узлы. Последняя стадия безумия побудило её на отчаянный шаг. Она не жалела ни о чем. Не думала ни о ком. Она хотела лишь душевного спокойствия, которого не добьётся здесь, на Земле.        Кашин прошёл вглубь дома, взял оцепеневшего друга за плечо и увёл к выходу. Когда Даня был около трупа, то чувствовал запах крови и гнили. Странно, что второй запашок тоже присутствовал, ведь тело совсем свежее.        — Она стрельнула в себя. — Стрекочет Руслан, заглянув в зелёные глаза.       Данила ничего не ответил. Ему было очень страшно заглядывать в ту сторону. Было ощущение, что из этой темноты на него кто-то смотрит. Смотрит и зовёт.        Даня взглянул на мальчишку рядом. Он поджал свои крошечные губы, хлопал мокрыми глазами и уже не сдерживался.        Теперь он плакал.        Ему всего двенадцать лет. И он видел всё: от сумасшедшего убийцы его отца до безумной матери, убийцей себя самой же.        В мыслях начали появляться жуткие картинки.        Мать рыжеволосого.        Он никогда не питал к ней любви. Она была для него лишь оболочкой. Она была человеком, живущим в доме вместе с ним. Была тем, кто кормил и обеспечивал.        Рыжему было года три, когда он слышал эти ласковые слова. Почему он вспомнил о них только сейчас?        «Вырастишь, будешь хорошим мальчиком, правда?»        «А сейчас я нехороший?»        «И сейчас ты у меня хороший. Просто будешь взрослым и хорошим!»        Ма-ма. Как тягостны эти два слога. Как странно, что он закрывал свои крохотные глазки на эту заботу.        Он бранил мать, материл её, раз даже руку поднимал.        Он не звонил ей, не спрашивал как она, не желал связываться с ней. Их связывало лишь кровное родство. Но зеленоглазый так сильно противился, что им двоим казалось, что они даже не родственники.        «Мамуля,» — Говорил маленький мальчик на детской площадке. — «а ты меня не бросишь?»        «Конечно нет, мой милый!» — Отвечала изящная дамочка.        А Даню начинало воротить от этих «телячьих нежностей».        Но, господи боже, его не просто воротило.        Он завидовал.        Завидовал всем подряд, кто имел такие тёплые отношения с родной матерью.        Он не любил отца, не любил бабушку или дедушку, любое окружение. Не любил. И его не любили.        А мать любила. Она старалась сделать всё для него.        Но всё было тщетно. Её ленивый сын, которому в восемнадцать нужны были только водка, сигареты, секс и казино, совсем не замечал этого чувства. Она холодела. Медленно понимала, что теряет сына, который и в детстве не особо был мягким и хорошим ребёнком.        Её чадо — жуткое отродие прямиком из ада, которое мучило её, мучило окружающих и мучило себя самого, продолжая все это делать.        Кашин ни разу не звонил ей за всё время, как она выставила его за дверь. И ведь это было не впервые.        Раз она выгнала его за неподобающее отношение.        Два за тусовку дома.        Три за то, что вернулся домой через два дня отсутствия. Звучит нелогично? Но мама была слишком злой, чтоб видеть это лицо рядом. Но она переживала.        Каждый случай сопровождался злостью с нервозностью.        Она всегда первая звонила, приглашала его в квартиру, выхаживала пьяного, больного. Она пыталась помочь ему в колледже и в школе. Пыталась сделать любые условия для комфортной жизни.        Но её терпение лопнуло.        Больше она не звонила. Она, кажется, вовсе вычеркнула его из своей жизни.        «Ты мне больше не сын».        И только сейчас Данила понял, что у него было всё.        Его мать, даже после трудностей, не стала сумасшедшей. Она старалась и работала. Женщина пахала, словно лошадь в поле. Она тратила кучу времени, сил и денег на громадный балласт — её сына распиздяя, желая получить хоть какой-то любви в ответ.        Он ничто не ценил. И он снова всё потерял.        Раньше он думал: «я потерял дом».        Но почему он не думал, что потерял мать?        Её холодный вздох и взгляд, полный презрения и гнева. Нет, это была ненависть. Такую же ненависть Даня видел у шатена в глазах.        Ничего нельзя вернуть. Он мог попытаться измениться тогда, будучи восемнадцатилетним парнем. Но он вырос. Прошло восемь лет с того момента. Восемь лет, как от мамы его ни слуху, ни духу. Он понятия не имеет как она, что с ней.        «Чтоб она сдохла!» — Единственное, что проговаривал первые дни в голове зеленоглазый. Ни одной мысли более.        Он сам испортил их общение. Он думал, что это круто. Думал, что если быстрее «вылетит из гнезда», то будет лучше жить.        Это не так.        «Какая же ты конченая тварь! И снова, снова ты только сейчас додумываешься до того, что было так давно. А то, что я пыталась тебя очухать?! Тебе по барабану! До тебя только так и доходит, мудила!» — Кричит Совесть, ударяя кулаком по плоти.        Дождь снаружи усиливается, плач становится громче, дыхание учащается. Всё вновь повторяется.        Кашин садится на лавку рядом, пусто глядит то на Иванушку, то на Руслана, то на открытую дверь. С улицы ещё никто не бежал. Потому что все спали мирным сном.        — Где тётя Тамара?! — Выпаливает резко Тушенцов, прожирая взглядом мальчугана.        — Мама выгнала её ночью.. Тётя Тамара очень устала и хотела спать. Она ушла к себе в дом… Она очень бранилась на матушку.        Темноволосый попросил зажечь свечу, а сам быстро выбежал из дома.        Мальчик послушно кивнул, взял металлическую подставочку с ручкой, поставил в неё восковой цилиндр с фитилем и, зажигая чем-то похожим на спичку, дал немного света в дом.        Огонёк горел несильно, но светлее стало.        Ванька поднёс горящую свечу ближе к тёмному углу. Тьма прояснилась, снимая темную ткань с тела.        Эти безжизненные и полные пустоты глаза. Они расширены, но в них нет ничего. Это просто белые глазницы с потускневшей радужкой.       Витает в воздухе страх и разочарование. Безысходность комом собралась в груди и давит так сильно.        Дождь перестал тарабанить по земле, уменьшаясь в мелкие и бесшумные капли. Зато кровь со стены капала на пол и на мозги Даниле. Он сидел на лавке, смотрел на труп девушки, на ее сына, который плакал и обнимал ее, пачкаюсь в крови.        Как же хорошо всё было до того дня.        — Мама! Ты обещала, что не бросишь меня… — Роняет горькие слезинки мальчик, целуя щеки девушки. — Зачем ты себя убила? Мама!        Надежда умерла. И умерла она не последней.        Смерть Нади указала на то, что все ещё не кончилось. Жители казнили убийцу, но из-за него, из-за его ножа, который был испачкан в крови, страдают остальные, видя, как рушатся счастливые моменты и как вся башня жизни сокрушается беззвучно.        Лишь одна смерть запустила цепочку.        Никто не оказал должной поддержки вдове. Она варилась в собственных снах и предрассудках. Она вовсе перестала отличать жизнь от смерти, а смерть от жизни.        Под горячую руку попадали все вокруг. И сын её, который искренне любил и переживал, теперь страдает, и часть души его остаётся в закопанной яме.        «Однажды меня закопают в могиле с ним, а вы меня больше не увидите…» — Говорила она в первый день Бориной смерти по словам Любы.        Супругов магнитило друг к другу. Они не представляли жизни без ласковых слов и касаний, не знали этого будущего, когда один из них уйдёт на покой. Кажется, они и не рассчитывали на это.        Но их брак был счастливым. Сынко рос образованным, интеллигентным. Нельзя было про него и слова гадкого сказать. Уж очень хороший мальчик.        А теперь он дёргает мать, тормошит, умоляет очнуться, не может прийти в себя.        — Я не хочу, мама, не хочу чтоб ты уходила! — Истерит человечек.        И каждый его всхлип заставляет сердце стучатся быстрее из-за стыда, сочувствия и страха.        По ощущению у Кашина сейчас же случится сердечный приступ, если он повторно услышит этот писклявый голосок. Он пытается держаться, но как же он жалеет о своих ошибках из прошлого, когда была возможность сказать маме простое «Я люблю тебя, мамочка».       В избушку врывается Руслан и Мишка. Тушенцов забирает малыша на руки, но тот брыкается и просит проститься с матерью подольше. Все его лицо окрашено в бордовый, он мокрый от пота и от жидкости.        — Пусти! Пожалуйста, дай я прощусь с маменькой!        — Пожалуйста, Ванечка, дай нам времени.        — Ты меня не понимаешь! У меня никого не осталось, я сирота!        Миша подхватил труп под ляжки и спину, голова будто отвалилась и свисала, оставляя струю крови.        Тушенцов поставил мальчика на ноги, присел на корточки и зафиксировал тело его руками.        Тот пытается побежать на улицу, чтоб догнать Михаила и идти с ним рядом.        — Вань, ты уже взрослый. Ты должен быть терпеливее. Я понимаю, что тебе сложно, но нам нужно сделать так, чтоб твоя мама ушла к Дочерям Бафомета достойно.        — Легко тебе говорить! — Ругается мальчик, хныча.        — Что если я скажу тебе, что у меня тоже никого нет? — Руслан взглянул на Кашина и подмигнул ему. — Никого из родственников.        Мальчуган замолчал захлопал ресницами и вопросительно протянул гласную «А», шмыгая носом.        — У меня тоже нет родителей. Я был младше тебя, когда лишился их, понимаешь? Но я ведь вырос, я сильный… — Не особо уверенно перечисляет свои качества бледнолицый. — Я стойкий… Я проводил их в добрый путь и шагнул к другой жизни. Мне было тяжело, но я отпустил и понял, что горем не поможешь.        — Твои родители с ангелами в царстве Бафомета?        Кареглазый грустно вздохнул, погладил по голове Ваню и, отводя взгляд странно, прошептал ему:        — Не знаю. Но я знаю, что твои маменька и папенька там.        Он указал пальцем вверх и притянул к себе ребёнка.       — Мы с тобою похожи, Ванечка. Ты не один.        Мальчик ответил на объятия и щекой дотронулся до груди юноши. Тушенцов не улыбался, но от него исходило тепло, которое Даня до этого чувствовал.        — У тебя ведь есть друзья?        — Да. — Мямлит Ванька, когда его рот забит слюнями и слезами.        — Вот! У меня тоже есть. Друг. Хороший друг. Я понимаю, что мы с ним вместе справимся со всеми трудностями. И ты сможешь обратиться к ним за помощью. Мы ведь все связаны. Духовно.        Ивашка улыбнулся и закивал, отрываясь от объятий.        — Ванечка, разбуди Хригорова. — Просит напоследок Тушенцов, вставая на ноги. — Я обещаю тебе, что буду за тобой приглядывать, и что твоя маменька будет гордиться тобой.        Он смотрит в эти детские, в эти ребячьи глаза, полные тоски, любви и растерянности. Шатен рукой хлопает по голове маленького.        И улыбается.        Так спокойно, еле-еле, но это бледное лицо наконец-то украсилось полоской приподнятых вверх губ. Его очи, всё такие же яркие и глубокие, становятся ещё глубже. Словно опускаешь руку в эту воду, а она сгущается и становится мутной. Дальше хлад и зеленоглазому сложно погружаться. Эти рубины-бусинки, сияющие в темноте при свете свечки, стоящей на лавке, этот мрак, к которому Рыжий уже привык.        И Руслан. Улыбающийся, лишь немного и ненадолго. Эта улыбка внушает надежду, дает возможность вдохнуть полной грудью и наполниться решительностью и уверенностью.        Надежда умерла. Но не умерла надежда. Она воскресла с улыбкой. Воскресла с неким позитивом.        Они вдвоём справятся. Они будут рядом.        Странные ощущения. Умиротворение и гармония. Именно из-за Тушенцова.        Мальчуган убегает, а улыбочка с лица пропадает, возвращая парня в первоначальный вид. Он смотрит на свечу, садится рядом на лавку и горбит спину.        Странно находится рядом с местом самоубийства. Когда там всё ещё лежат извилины мозгов и кровь отовсюду сочится.        — Это всё правда? — Прерывает тишину Даня.        Руслан молчит. Он протирает свои глаза, трёт потные ладони друг об дружку и вытирает всю влагу об штаны.        — Что именно?        — Про родителей.        — Да. Единственное, что из этого неправда, так это то, что я все осознал и отпустил.        Слышно, как воск медленно стекает по свечке, как дождь перестает капать, как ворона вдалеке громко каркнула и, вспорхнув своими массивными крыльями, улетела восвояси.        — Я всё ещё скучаю порой. — Дополняет свой рассказ темноволосый и закрывает лицо руками.        Даня кладёт руку на его лопатку и поглаживает осторожно.        — Я, можно сказать, сам потерял мать. Запустил себя до такого, что она выставила меня за дверь.        Кашин говорил медленно, иногда внюхиваясь в табак из табакерки, он говорил это с нотой печальной. Ему было очень жаль за все эти поступки. Но сейчас он мог лишь признать эти ошибки.       — Она любила меня. — С нервной улыбкой отчеканивает слова юноша. — Я не обращал внимания. Я делал все наперекор. И ведь только сейчас я понимаю, что я придурок. Что я потерял всё и всех. Мне стыдно.        Тушенцов отрывается от своих рук, разделяет печаль с рыжеволосым и, так аккуратно кладет руку куда-то на грудь друга, ближе к сердцу, словно слушает его стук.        — Мы все не без греха. — Говорит шатен. — Мы все совершаем ошибки. И мы их признаем. А если нет — Божья кара настигнет.        — Какой твой грех?        Бледнолицый задумывается, не переводя взгляда с груди.        — Не знаю.        — Ты уверен, что он у тебя вообще есть? — Спрашивает, усмехаясь, Рыжий, опустив свою руку со спины товарища.        — Да. У каждого есть хотяб один. Свят только сам Бафомет.        Бедный окстился и заглянул в зелёные глазки. Они смотрят друг на друга, думают о чем-то, передают эту информацию через их проводник — глаза. Они увлечены этим «общением», а руки сами тянутся по телам, поглаживая аккуратно, и доходят бледные пальцы до рыжей макушки, где водят круговыми движениями, вычерчивая разные фигуры, наматывая волосы на пальцы и проводя меж прядей ногтями.        Зрачки самопроизвольно закатываются и голова вниз опускается покорно.        — Я очень устал от всех этих смертей.        — Тебе бы расслабиться. — Мурлычет друг веснушчатому, наклоняясь к уху.        Мурашки пробежали по коже, доходя до каждой клетки тела. Голос эхом раздается в ушах. Щекотка на голове смешивается со словами и превращается в пластичный танец наслаждений.        — Сходи завтра в поле и побудь пастухом. Один, будешь отдыхать от всего этого и наслаждаться солнцем. Это тебе поможет.        — Мгм… — Мычит довольно Даня, чувствуя истому. — Почему ты не улыбаешься?        — Я заметил, что если я радуюсь и счастье ощущаю, то Бафомет Мудрейший приносит мне беды. Да и не только мне. Думаю, так будет лучше всем.        — Улыбайся чаще.        — Я не могу, Рыжий.        Молчание. Бледнолицый убрал руку с чужой головы и отвёл голову в сторону двери, где сверчки повторно начали стрекотать, трещать и прыгать.        — Что было с Надей? Тебе рассказывали? — Почему-то интересуется Даня, выпрямив спину, хрустнув позвоночником.        — Голоса шептали ей, чтоб она была ближе к мужу — только это её спасет.        — Шизофреничка.        — Что?        — Сумасшедшая типо.        Руслан закивал, произнес это слово по слогам, повторил его быстро несколько раз.        — А я «шизофреничка»? — Любопытствует парень с прической под горшок.       — Нет. Ты себя не нашёл просто.       Кареглазый снова положил руку свою на грудь широкую.        «Тук-тук! Тук-тук!» — Говорит сердце Дани другу, что в переводе «Привет!».       — Твоё сердце бьётся медленнее и тише. Ты спокоен?        — С тобой мне спокойно.        Руслан напоминает родителя. Напоминает маму. Её теплые слова в детстве, странные и нелепые вопросы, похожие на детские, порой строгость, но всегда искренность. Шатен в точности такой же. Это вызывает ненависть и симпатию. Это жутко и непонятно, но рыжеволосый начал подозревать себя в чем-то ином, чем просто тяга к темноволосому. Но эти мысли быстро улетучиваются из головы, дел других у сознания по горло.        Но эти глаза. Они такие же яркие, заботливые, как материнские. Покажите Кашину глазки самки какого-нибудь животного и очи бледного — он не отличит где чьи.        А эти странные вопросы. Эта скрытность. Эта неизвестная глубина его души… Пытаешься пробраться сквозь эти джунгли, но каждый раз застреваешь в лианах, которые окутали твое тело, руки, ноги. Как не брыкайся — не выберешься.        Но каждый раз веснушчатый приносит новый инструмент: ножик, топор, ножницы. Он разрезает по одному растению, а затем орудие ломается. Он снова пытается пробежать сквозь заросли и вновь не удается.        — Что произошло с твоими родителями?        Взгляд сразу же стал тусклым и неуверенным. Бровь дёрнулась и он тут же оборвал их зрительный контакт.        — Эта история не для сегодняшнего дня.        Он встал с лавочки, вышел на порог дома, вдохнул кислород, не пропахший кровью и пылью, сел на ступеньку и посмотрел наверх, где облака окутывали луну.        «…Мы все совершаем ошибки. И мы их признаем…» — Бегущей строкой мелькает в голове.        И до Данилы доходит, что, хоть он и не исправит это прошлое, не извиниться перед матерью, не выучиться, не станет обычным ребёнком… Он может изменить все сейчас.        Он не повторит этих ошибок.        Теплота его душевная и пластыри на ранах — это шатен.        Руслан Тушенцов — образ матери, а его улыбка — стремление к совершенству.       Как многое значит этот парень. И вновь он связан с улучшением Дани. Как иронично.        «Надеюсь, что Надежда умерла последней…».